Исповедь

Чимин сглатывает слюну, не в силах отвести собственные глаза от такого пронзительного взгляда, который, будто, и не дает отпустить.       ― Ну же, ― произносит вновь бархатный глубокий голос. В какой-то миг Паку кажется, что этот голос звучит только в его голове, в самых недрах мозжечка, пробирая насквозь.       ― Где напутствия о том, что я безбожник? ― усмехнувшись, спрашивает мужчина. ― Что я не достоин людских благ, какой я монстр, Дьявол во плоти... Чимин сгибает и разгибает пальцы рук на своих коленях. Его ровная спина, будто, натягивается по самой дорогостоящей струне. Он вновь тяжело сглатывает.       ― А есть ли смысл говорить это все... вам? ― предпринимает первую попытку заговорить и Чимин, но исключительно на английском. Привыкнув к тусклому свету в исповедальне, Пак успевает подметить возраст этого человека... мужчины. Он не старый, нет. Но и не молодой, хоть в ту ночь и показалось, что парень совсем юный. Азиатская генетика делает свое дело, да и человек этот при деньгах ― явно ухаживает за собой.       ― А есть ли смысл мне этого не говорить? ― наклоняет голову Джейк, все еще разговаривая на корейском. ― Я ― убийца. Ты ― Пастор. Я ― зло. Ты ― добро. Твоя работа ― наставлять таких, как я, на путь истинный. Чимин находит в себе силы отвернуться от мужчины, что будто не моргает и в самую суть заглядывает. Пак поджимает губы и смотрит на закрытую перед собой дверь. Внутри страх совсем возымел над душой.       ― Ладно, ― вновь говорит Джейк. ― Опустим громкие слова. Почему ты молчишь? Полиции надо было сказать правду. Пастор слышит в чужом голосе напускное одобрение, на самом же деле чувствуя в воздухе, будто он заперт в клетке с затаившейся пантерой, она не голодна, но и не наевшаяся.       ― Потому что знаю, что правда вас не изменит, ― ответил тихо Пак, опустив голову. Он перебирает руки. Слишком нервничает. Ему тяжело дается осознание и принятие того факта, что человек по ту сторону навевает ему искреннего страха. Чимин резко встает со скамьи, не поворачиваясь к мужчине:       ― Прошу прощения. Он произносит это совсем тихо и вылетает из душной комнатушки. Джейк не бежит за ним следом, хоть поначалу и кажется, что тот сейчас достанет пистолет и убьет одной пулей. Джейк не кричит и не говорит ничего вдогонку. Пак этому мысленно благодарен. Он взбирается по шатким деревянным лестницам к себе на чердак. Запирается и загнанно дышит. Прижимает крестик к губам, затем ко лбу. С закрытыми глазами произносит слова прощения перед Господом. Он не смог совладать с собой. Картинки прошлого обрывками пролетают перед глазами, болезненно сдавливая сердце. Женское лицо. Мягкая улыбка. Громкий выстрел. Лужа крови. Пак жмурится, загнанно дыша. Он хватается за ручку двери позади себя, просто сдавливая ее. Пот выступает на лбу. Среди этих обрывков мелькает и Норман ― бедная несчастная душа, звук выстрела и пустые глаза. Море крови и сожалений. Чимин шумно дышит и на слабых ногах подходит к старенькому комоду в углу комнаты. Он открывает ящик один за другим, и наконец натыкается на нужную находку. Дрожащие руки вскрывают старенький пластиковый бутылек. Пак дрожащими руками достает одну совсем маленькую таблетку и разжевывает ее на сухую. Закрывает бутылек и кидает обратно в ящик. Проходит к кровати и падает на нее, дрожа всем телом.       — Господи, помоги помощнику своему справиться с невзгодами, помоги моей душе найти свет и избавиться от болей, — дрожащими губами проговаривает парень. Его трясет еще какое-то время, после чего его тело медленно расслабляется. Закрытые веки наливаются свинцовой тяжестью, и он не замечает, как проваливается в сон.

***

      — Отец Пак? Чимин выпрямляется, мгновенно узнав голос:       — Мэттью, — сказал он мягко. — Как ты? Подросток, чуть сбив дыхание, неловко поправил лямку рюкзака. В его глазах мелькнуло явно хорошее настроение, смешанное с юношеской привычной неуверенностью.       — В порядке, — Мэтт на секунду отвел взгляд в сторону, будто собираясь с духом. — А вы... убираетесь? Он кивнул на веник в руке Чимина.       — Подметаю каждую субботу, — улыбнулся Пак, облокотив высокий веник на стену церкви и отряхнув руки. — Уединение и порядок — две важные составляющие в моей жизни. А ты в школу идешь? Не поздновато? — Чимин слегка склонил голову, указывая на рюкзак.       — Да... Нам сегодня ко второму уроку, так что я успеваю, — отвечает парень, переминаясь с ноги на ногу. — Я... У меня тут для вас кое-что есть.       — Для меня? — Пастор поднял брови, удивленно глядя, как тот медленно спускает с плеча рюкзак, оперев его о свое колено. Недолго там роется и достает свернутый лист бумаги.       — Вот, — тихо сказал юноша, протягивая рисунок. — Это для вас. Чимин с легким предвкушением и настороженностью развернул лист.       — Мэттью, — восторженно выдохнул Пастор. — Архангел Рафаил? Это потрясающе. Сколько света... Рисунок, выполненный цветными карандашами, будто с ожившими крыльями и невероятным свечением. Линии были неидеальными, но в каждую из них подросток вложил свою искренность. Чимин провел пальцем вдоль края бумаги, будто стараясь впитать в себя этот свет через кожу.       — Архангел исцеления, — добавляет Мэттью, голос его стал чуть увереннее. — В знак вашей помощи мне. Благодаря нашим с вами молитвам, дедушка хоть и не пришел еще в себя, но показатели его здоровья стали удивительным образом улучшаться. На какой-то миг наступила тишина, разбавляемая легким шумом теплого ветерка. Чимин смотрел то на рисунок, то на юношу, и вдруг, как редко бывало в последнее время, его улыбка стала по-настоящему широкой, настоящей.       — Я очень рад, Мэттью. Видишь? Господь слышит каждого, кто взывает с открытым сердцем. А ты... ты настоящим светом рисуешь. У тебя руки от силы Его. Щеки подростка порозовели, он довольно поспешно застегнул молнию на рюкзаке.       — Ладно, мне пора. Но завтра я обязательно зайду на воскресную службу! — бросил он уже на ходу и, махнув рукой, почти побежал прочь. Чимин проводил его взглядом, еще несколько секунд смотря в сторону улицы, по которой тот исчез. Он снова посмотрел на рисунок — и что-то внутри него разлилось теплым заревом. Невероятной доброты и чистоты маленький человечек...       — Он словно видит в тебе старшего брата, — раздался голос позади, заставив Пака слегка вздрогнуть. Он обернулся — Отец Бернард стоял, скрестив руки, с тем особенным выражением, которое появлялось у него редко: задумчивость, смешанная с нежностью.       — Он видит во мне друга, — мягко поправляет Чимин. Бернард подошел ближе и посмотрел на рисунок через его плечо. Морщины на его лице разгладились, голос стал глубже, почти шепчущим:       — Невероятной красоты творение. Обязательно помолись за него сегодня, сын мой.       — Конечно, Отец, — тихо сказал Чимин, слегка кивнув. От подобного обращения почти всегда хмурый Бернард малость улыбается. Чимин знает, как влияет на этого мужчину обращение "Отец" не в пределах лишь одной церковной иерархии. Бернард вкладывает в это слово намного больше, чем сам Чимин. Пак, да простит его Господь, просто... благодарил. Его настоящий отец всегда будет другим человеком.       — Чимин... — Бернард положил ладонь на его плечо, крепко, по-отечески. — Ты был послан нам Свыше. Я каждый день благодарю Бога за сына, которого у меня никогда не было. Грудь Чимина на секунду сжалась, и он поджал губы. Молча положил руку поверх морщинистой.       — Спасибо, Отец Бернард, я искренне ценю все то, что вы для меня делаете. И... всегда буду рядом, если понадоблюсь, — проговаривает тихо и сдержанно Пастор. Бернард по-доброму ухмыльнулся, но глаза его, как всегда, оставались внимательными. Он мягко убрал руку с плеча Чимина, сцепил ладони за спиной и сделал шаг в сторону, будто давая пространство для воздуха.       — Я хотел спросить тебя, — начал он, словно между делом. — Пару дней назад... не приезжал ли к нам в церковь тот самый "друг" того корейца? Ну, тот, что так рвался к тебе на исповедь. Чимин тяжело сглатывает, неосознанно сильнее стискивая сложенный лист бумаги в руках. Таблетки в тот злополучный вечер помогли уснуть, провалиться в вязкую темноту. Утром следующего дня он принял душ, надел свежую белую рубашку и подрясник, умылся ледяной водой, и решил — забыть. Или хотя бы сделать вид. Пусть это лучше будет его личным грехом, с которым придется жить. Паку хочется надеяться, что Джейк его больше не потревожит — надобности, по сути, и нет. Он не собирался обращаться в полицию — не видел смысла. Совесть за это уже злобно скреблась внутри. Но он привык. Одним кошмаром больше — не впервой.       — Да... — выдавил он, стараясь говорить спокойно. — Мы побеседовали, он рассказал о своих душевных терзаниях и ушел. Он солгал — и знал, что лжет. И что за это, возможно, придется расплачиваться. Но сейчас — лучше тишина, чем тревога в глазах Бернарда. Отец Бернард Найт по своей природе слишком беспокойный человек, хоть с первого взгляда этого и не скажешь. Его манера держаться невозмутимо, голос — глубокий и ровный, а взгляд темно-голубых глаз — спокойный, умеют ввести в заблуждение. Но под этой внешней сдержанностью прячется сердце, которое откликается на малейшую тревогу. Чимин убежден: седина, давно обрамляющая голову священника, появилась не столько за все пятьдесят четыре года, сколько из-за множества переживаний, что легли тяжелым грузом на его плечи. Тем не менее, Отец Бернард тревожится лишь о том, что действительно дорого его сердцу. А Чимин как раз входит в этот круг избранных — почти как родной сын. Поэтому Найт и переживает за него, порой даже больше, чем за себя: не желает ему ни бед, ни душевных метаний. Но Пак Чимин еще в самом начале решил: не будет втягивать Отца Бернарда в свои передряги, даже если Джейк так и не успокоится, и однажды придет по его душу. Ну что ж — тогда такова, значит, воля Божья.       — Проделал же он путь именно в нашу церковь... — наконец заговорил Бернард, снова повернув к нему лицо. — Явно не из местных. А явился — именно сюда.       — Да, Отец, вы правы, — отвечает как можно более невозмутимо парень. — Но мотивов своих он, увы, не озвучил. Просто... говорил, что нуждается в исповеди. Бернард долго всматривался в Чимина. И вдруг, как будто решил не копать глубже, сменил тему:       — Не хочешь съездить в центр за продуктами? Нам бы крупы, молока, хлеба. Запасы на исходе. Глаза Чимина вспыхнули, как у мальчишки:       — На машине?       — Ну конечно, — Найт усмехнулся, будто ждал этого вопроса. — В ближайшем магазине все быстро заканчивается — пусть прихожанам побольше достанется. А нам можно и в центр поехать, на рынок... Пак ощущает поднимающуюся радость в грудной клетке. Он любил свое дело, был предан церкви и деятельности, которой посвятил себя. Но иногда... Иногда тоска по той жизни, что осталась позади, тянула его назад, щемяще и нежно, несмотря на такие долгие годы вдали от привычного когда-то уклада.       — Да... Хочу. Спасибо, Отец, — произнес он тихо, почти шепотом. Ездить на машине без надобности — это большая редкость и непозволительная роскошь. Но сегодня был тот редкий день, когда "можно". И Чимин сдерживал улыбку, почти как ребенок, которому разрешили покататься на велосипеде недалеко от дома. Он занес подаренный рисунок к себе в комнату, аккуратно положив его на ветхий комод. Затем устроился за рулем старенького джипа, когда-то подаренного церкви мэром города в рамках "сотрудничества" — слова, от которого тогда пахло политикой и неприятной выгодой, а теперь только бензином и благодарностью. Машина была далеко не новой, местами скрипела, кожа на руле потрескалась от времени, но для Чимина она была — как глоток свободы. Маленький портал в прошлую жизнь, где все было другим. Пак внутренне ликовал, прикасаясь к рулю — осторожно, почти нежно. Пальцы скользнули по обивке, и сердце екнуло. В зеркале заднего вида отразился его взгляд — усталый и довольно тусклый, но в нем промелькнула маленькая искра. Он сделал глубокий вдох, завел двигатель и выехал. Пастор припарковался на привычной улочке, аккуратно встав между двух машин. Наконец он открыл дверь, вытащил с пассажирского сиденья плетеную корзинку. Внутри нее лежал потрёпанный кошелек Бернарда с засаленными уголками и купюрами, по которым можно было понять: ими редко пользовались. Пак вдохнул запах каких-то жареных котлет для бургеров, машинного масла, и свежих газет, разбросанных возле деревянных лавок. Чимин двинулся по направлению к рынку. Плечи расправлены, шаг — неторопливый. В лицо било августовское солнце, заставляя его щуриться. Иногда он кивал в знак приветствия — кто-то из прохожих узнавал его, кто-то просто улыбался.       — Добрый день, Пастор, — услышал он от пожилой женщины в синих вязаных перчатках — она торговала хлебом, несмотря на жару.       — Мир вам, сестра, — мягко ответил он, бережно беря буханку ржаного. Молоко он купил у соседнего прилавка, коротко поблагодарив пожилого темнокожего торговца. Тот в ответ что-то пробормотал о погоде, но Чимин уже шел дальше — вглубь, к дальним рядам, где продавали крупы. Там пахло пылью, деревом и специями. Он купил пару мешочков гречки и риса, а напоследок — прихватил пряники. Старые, мягкие, с белой сахарной глазурью, потрескавшейся по краям. Такие в детстве приносила ему бабушка на праздники: аккуратно завернутые в бумагу, пахнущие медом и корицей. Он вдруг остро ощутил, как давно не вспоминал ее лицо... Вернувшись назад, у машины он остановился. Поставил корзину на заднее сиденье, прикрыл дверцу — и замер. Небогатый и местами потрепанный город жил — мимо шли молодые люди, дети с босыми ногами обливались газировкой у ларьков, кто-то громко смеялся за поворотом. Снова донесся запах котлет — от маленькой бургерной на углу квартала. У витрины толпились подростки в поношенных футболках и джинсах, жестикулировали, споря, кто будет платить. Несмотря ни на что, Мэйн-стрит по-прежнему просыпалась — не весело, но с каким-то тихим принятием нового дня. Чимин уставился на улицу с почти болезненной нежностью. Он просто стоял, прислонившись к машине, и не двигался.       — Здесь совсем все не так, как в Сеуле, правда? От неожиданного голоса за спиной Пак вздрогнул. Обернувшись, он наткнулся взглядом на знакомое лицо.       — Николас Баркли..? — слова сами сорвались с губ, прежде чем он успел осознать, что говорит. Мужчина улыбнулся:       — Он самый. В шикарной, на вид, дорогой рубашке. Все с теми же светлыми волосами и белоснежной улыбкой. Словно вырезан из другого мира. Из Айрон-Брук — прямо в Филтон. Слишком уж странный визит для простого совпадения. И говорит в этот раз он по-английски.       — Так вы из Сеула? — с сомнениями спросил Чимин.       — Нет, — пожимает плечами Баркли. — Но половина моих корней, если так можно сказать, оттуда. Поэтому я частенько бывал там. Город, конечно, дорогого стоит... И сильно отличается от любого другого в Штатах, да? Парень почувствовал, как внутренне сжимается. Проглотил сухо:       — Вам виднее.       — А вам? — с легкой агрессией в голосе переспросил Николас. Пак опустил взгляд. Его глаза упали на дверную ручку. Хотелось просто исчезнуть, ему было некомфортно от осознания того, что этот человек знал об его истинном месте рождения. Хотя догадаться было и не особо трудно.       — Мне пора, Николас. Простите...       — Отец Пак, — тут же выпаливает мужчина. — Извините, если... Надавил. Я не хотел вас задеть.       — Вы не задели, не волнуйтесь об этом, — устало отозвался Чимин, ощущая, как настроение стремительно летит вниз. — Уж не буду сетовать на "судьбу" в вопросе того, как вы нашли меня здесь. И все же... не могу не задаться вопросом, что именно привело вас ко мне. Снова. Николас коротко озирается по сторонам и спрашивает почти невзначай:       — Не хотите пообедать со мной? Чимин приподнял бровь:       — Во-первых, сейчас нет и полудня. Во-вторых, извините, но нет. Баркли перестает слабо улыбаться:       — Опять не в "вашей компетенции", да?       — Ну почему же... — отвечает Пак, на секунду задумавшись. — Я, как и все, ем пищу и пью воду. Господь не лишил меня телесных нужд. Просто... не хочу разделять трапезу с вами. Чимин поджимает губы, смотря на мужчину:       — Простите, если обидели слова, злого умысла в них не вложено. Мне действительно пора. Он потянулся к дверной ручке, но остановился, когда услышал:       — Мой друг, Джейк, просил передать извинения. За то, что напугал вас. Чимин замирает на месте, глядя на свое отражение в стекле водительской двери. Николас подходит ближе, смотря на Чимина, но Пак не обернулся — только смотрел, как силуэт мужчины проявляется в отражении.       — А также для вас послание, — голос стал тише — "Ты под наблюдением с тех пор, как сделал выбор. Если кажется, что Весы в руках твоих, то помни, что рука может дрогнуть в любой момент, и тогда это не победа — а испытание." Губы Чимина плотно сжались, взгляд — как приклеенный к своему отражению. Баркли выпрямился, вздохнул театрально и, не дождавшись реакции, развернулся и пошел прочь. Пак открыл дверь и, не оборачиваясь, сел за руль. Почему его просто не оставят в покое? Чимин сжимал руль так крепко, что побелели костяшки пальцев. Взгляд был устремлен вперед, но глаза словно ничего не видели — только асфальт, будто растворяющийся в жарком мареве. Джейк... Этот человек. Чего он хочет добиться? Явно наделенный определенной властью, ему должно быть плевать на Нормана и это дело в целом. Эта власть чувствуется с первого взгляда — в том, как он смотрит, как говорит, как выглядит. Уверенность, от которой веет холодом. Это не уверенность полицейского или чиновника. Это уверенность человека, который не боится крови. Который уже не раз смотрел в глаза смерти — и, возможно, даже получал от этого удовольствие. Даже если бы Чимин рассказал — не плевать ли Джею? Если бы он захотел, мог бы откупиться от любой системы — достаточно одного звонка. У таких, как он, всегда есть рычаги. И связи. И деньги.       — Николас... — вдруг шепчет Чимин, словно нечаянно это имя сорвалось с губ. — Николас. В голове сразу же обрывками всплывают воспоминания: "Джей! Клянусь тебе, чувак! Если это Ник тебе наплел что-то..!" Ник. Имя, которое тогда казалось просто куском диалога. Фоном. А теперь — оно выбивается. Шестеренки двигаются с новой силой, заставляя Пака нахмуриться. Неужели действительно Николас Баркли и есть тот самый Ник, по возможной вине которого Джейк убил Нормана? Чимин заводит двигатель и уезжает с не покидающим ощущением, будто за ним кто-то все еще наблюдает.

***

С тех пор прошла всего неделя, но ощущалась она как целая вечность. Пак пытался занять себя привычными делами, но мысли то и дело возвращались к последнему разговору с Николасом. В одну из ночей ему вновь приснился Норман. Тот больше не кричал "убийца" — лишь молча смотрел. Смотрел так, будто Чимин сам держал оружие в тот момент, а затем нажал на курок. Пастор каждый вечер молился в своей комнате — сложив руки, тихо шепча слова, чтобы душа усопшего обрела покой на сороковой день. Он молчал — как всегда. Но Чимин верил: Он слышит. И Он поможет. Как уже однажды помог — привел в Филтон и дал начать все сначала. Закончив вечернюю молитву для прихожан, Пак неспеша проходит вперед, к первым рядам, и опускается на одну из деревянных скамеек. Он сидит, чуть наклонившись вперед, глядя перед собой невидящим взглядом. Почти не моргает. Пустота в глазах — не столько от усталости, сколько от жужжащих мыслей в голове. Интересно, как там папа? Держит ли обиду на своего сына? Помнит ли его голос? Раз в три месяца Чимин пишет короткое сообщение через старенький кнопочный телефон Мэтта. Всегда одно и то же: "У меня все в порядке." И всегда получает ответ. Но не читает. Просит Мэттью сразу удалить. Это его маленькая тайна. Отец Бернард не должен об этом знать. Он не поймет. Наверное, осудит за ложь. А ведь Чимин дал слово — оборвать абсолютно все связи с прошлой жизнью. Папа с мамой. Друзья. Корея. Сеул... Эти улицы, запах кимчи, его комната, книги на полке... Чимин часто моргает, стискивая кулаки на коленях. В последние дни прошлое будто сорвало замки. Николас. Джейк. Их корейская речь — такая родная, такая резкая. Они вынесли наружу то, что он с таким трудом хоронил. Словно вскрыли старую рану, не спросив, можно ли. Вот так просто. Одно событие — созданное ли судьбой или выдернутое из случайности — снова заставляет его страдать. Каждый день. Но так нельзя. Здесь его дом. Не там.       — Чимин? — раздается мягкий женский голос.       — Сестра Агнесса, — Пак тут же выпрямляется, мгновенно пряча хмурость за ласковой улыбкой. — Вам чем-то помочь?       — Ох, мальчик мой, не стоит, — она присаживается рядом и берет его за руку. — Ты так вырос. Чимин чуть дергает уголком губ, словно не до конца понимая, как на это реагировать:       — Вырос?       — Приехал к нам совсем "маленьким", — с теплой усмешкой отвечает она. — Двадцать два года, потерянный в этом большом мире слепой котенок... А за эти четыре года ты и правда возмужал.       — Если хотите сказать, что я быстро старею — говорите, я не обижусь.       — Нет, малыш, ты что? — искренне изумляется женщина, прижав ладонь к щеке, будто ужаснувшись самой мысли. Чимин смеется, — звонко, светло. Смех — это его щит. Его привычная маска. Внутри, конечно, все не так спокойно, но снаружи он не подает вида. Агнесса улыбается в ответ, и на секунду между ними воцаряется безмятежность.       — Простите, сестра, просто вы так внезапно об этом сказали, — чуть сильнее сжимает ее руку Пак.       — Я наблюдала за тобой со стороны, — она смотрит на него внимательно, с каким-то материнским теплом. — Видела, как ты выглядишь, когда читаешь молитву. Вспомнила, как ты учил ее. И как ты волновался тогда, в первый раз, перед прихожанами...       — Ох, — он смущенно опускает взгляд. — Мне было так неловко. Я тогда еще так коверкал слова на английском.       — Малыш, — нежно тянет она, накрывая его ладонь второй рукой. — Ты большой молодец. Я хочу — от всей души — чтобы ты был счастлив. Пусть Всевышний ведет тебя, что бы ни случилось. Она внезапно склоняется и целует тыльную сторону ладони Чимина, а затем прижимает ее к своему лбу. Пак на секунду пугается — он рефлекторно отдергивает руку.       — Сестра... — в голосе у него глухой надлом. — Так нельзя. Не положено. Только Отцу Бернарду мы имеем право... Но Агнесса мягко его перебивает, не дав договорить:       — Не переживай, Чимин. Это просто акт моей веры в тебя. Не молитва. Не прошение благословения. Просто... знак того, что я верю тебе. И в тебя. Пак на миг замирает. Он не отвечает сразу, но на губах появляется едва заметная, благодарная улыбка. Он уже открывает рот, чтобы что-то сказать, как вдруг, раздается довольно громкий щелчок открываемой двери. Скрип петель. Агнесса оборачивается, ее брови удивленно взмывают вверх. Пак тоже смотрит в ту сторону — и сразу чувствует, как внутри него поднимается волна тревожной тошноты. То самое знакомое чувство. Как-будто неприятное предчувствие.       — Милостивый Бог... Опять этот пугающий мужчина тут, — прошептала Агнесса, сложив руки на коленях. Чимин глядит в сторону Джейка, решившего вдруг пожаловать в небольшую церковь такого бедного города, как Филтон, словно шагнув внутрь не с улицы, а из совсем другого мира. Он медленно оглядывал помещение, словно изучал неинтересные экспонаты музея — с холодным, отстраненным выражением лица. Ни тени уважения. Пак не отводил взгляда. Грудная клетка ныла от напряжения. Он чувствовал, как Агнесса что-то шепчет сбоку, но будто слышал ее из-под воды.       — От него исходит какая-то неприятная аура, Господи прости, — женщина поспешно крестится. — Такие, как он, обычно бывают бандитами.       — Соглашусь, Сестра, подобные мысли посещали и меня, — сухо проговаривает Чимин, и внутренне едва заметно морщится, когда их взгляды встречаются. На лице Джейка блеснула не то, чтобы улыбка — скорее намек на нее, едкую и бросающую вызов. Лишь уголки чуть приподнялись. Мужчина засунул руки в карманы серых брюк, развернулся и вышел, не сказав ни слова.       — Хоть парень и красив от природы, но только посмотри на его одежду и опасный взгляд, — пробормотала Агнесса. Чимин резко повернулся к ней:       — Он обычный, — вырывается у него с толикой неприязни в сторону этого мужчины. — Простите, Сестра Агнесса, я выйду на минуту. Парень встает со скамьи, бросив короткий взгляд на закрытую дверь. Но прежде чем сделать шаг, ее ладони мягко коснулись его руки.       — Малыш... Все ведь в порядке?       — Конечно, — ровным голосом отвечает Пастор. — Я скоро вернусь, не беспокойтесь. Чимин довольно быстрым шагом преодолевает расстояние до двери, чувствуя, как внутри бушует буря негодования. Он распахнул двери и вышел на улицу, вдыхая сухой, теплый вечерний воздух. Небо багровело на закате, солнце скрывалось за линией домов. Уличный свет еще не включился, и город казался застывшим между днем и ночью. Джейк стоял неподалеку, прислонившись к черной машине. Глянцевая, сверкающая, хищная — как и ее хозяин. Явно новенький спорткар выглядел так, будто случайно оказался в этом на вид заброшенном районе: слишком дорогой, слишком вызывающий. Редкие прохожие удивленно смотрели не то в сторону выделяющейся пантеры, сколько на самого Джейка, тоже довольно сильно выбивающегося из общей картины Филтона. Чимин замедлил шаги, делая глубокий вдох. Джейк выдыхает струю дыма в вечерний воздух, и она растворяется в раскрашенном оранжево-розовом закате. Он не смотрит на подошедшего Пастора — будто знал, что тот итак пойдет за ним.       — Красиво как, — хрипло бросает он, глядя в небо. Чимин молча смотрит на черные волосы. Они и правда черные, как вороново крыло — возможно, крашеные. Точеный профиль лица, вблизи и при довольно хорошем свете вечера едва заметны трещинки, которые говорят, что их владельцу действительно за тридцать лет. Из-под воротника белой рубашки виднеется крепкая шея. Серый пиджак сидит безупречно. Дорогие туфли, дорогие часы. Всё в нем будто бы орет о статусе, на что только хочется закатить глаза и махнуть рукой с громким "да ну вас!".       — Можешь подойти ближе, я не кусаюсь, — хмыкает Джейк, поворачивая голову и ловя взгляд Чимина. Пак не отводит взгляда. Выдерживает. В ответ — плотный, скользящий взгляд, изучающий его с внимательностью хирурга: от воротника атласной рубашки, выглядывающей из-под подрясника, до деревянного креста на груди, до сцепленных в замок рук.       — Благодарю, но мне так комфортнее, — негромко, но твердо отвечает Пастор. Мужчина коротко прыскает смешком, и выкидывает сигарету на землю, почти под ноги Чимина. Пак смотрит на это с внутренне сдерживаемой неприязнью и чувством того, что ему, будто, плюнули под ноги назло. Но парень безразлично поднимает глаза с окурка обратно на невозмутимое лицо с вечно, будто, опасным блеском в глазах.       — Что-то зачастили вы в нашу Святыню... Николаса сменяете? Или в вашем районе с церквями туго? — невозмутимо заметил Пак. Слова вышли колкими — не по плану. Он прикусил язык, слишком поздно поняв, что сказал лишнее.       — И у таких небесных созданий, значит, бывают зубки? — усмехается Джейк, глядя на него с притворным восхищением. Чимин хмурится:       — Не стоит так меня называть.       — Вот как, — тянет мужчина, оттолкнувшись от машины и выпрямившись. Его силуэт вдруг кажется выше, угрожающе ближе. — Только вот нимб над твоей головой так и тянет назвать тебя именно так. Невинная внешность, сладкий голос, молодой возраст... Ты в самом расцвете сил, — он нарочито медленно облизывает губы.       — Я пойду, — с холодной брезгливостью бросает Чимин, развернувшись. Адекватного разговора точно не выйдет. А слушать этот бред, оскверняющий достоинство, не хочется от слова совсем. Только мрак и грязь. И зачем Пак вообще вышел за этим человеком, словно послушный щенок? Но прежде чем он успевает отойти на шаг, запястье сжимает грубая, уверенная рука. Его разворачивают резко, почти насильно.       — Не смей со мной так обращаться, — голос мужчины звучит низко, сдержанно, будто в нем клокочет огонь, едва спрятанный под кожей. Чимин хмурится и со всей силы выдергивает свою руку, слегка отшатнувшись назад.       — Не смейте хватать меня! — вырывается у него громче, чем он бы хотел. — Зачем вы снова пришли? Угрожать? Убивать? Оставьте меня в покое, во имя Всевышнего! Я не собираюсь выдавать вашу тайну, не пойду в полицию... Захороню все вместе с собой, если вам от этого станет легче. Чимин вываливает правду, которая все эти дни совестно душила его, как обнаженную плоть на холод. Его дыхание сбивается, в груди тяжело стучит сердце. Джейк смотрит с той самой настойчивостью, от которой хочется повернуться спиной — но Чимин остается на месте.       — А почему молчишь? Я ведь — зло. Меня надо истребить. А ты, выходит, идешь против Бога, помогая мне? — Джейк проговаривает все это с каким-то мрачным удовольствием. Будто сумасшедший ученый, поймавший бабочку редкого вида. Чимин будто получает пощечину:       — Не сметь, — он поднимает указательный палец в чужую сторону. — Я никогда не пойду против Его слова, Его воли и Его истины. И я помогаю только тем, кто действительно в этом нуждается. А вы... Вы не боитесь наказания, но все равно жаждете быть судимым?       — Я пришел не за проповедью, — вдруг морщится Джейк, подходя чуть ближе. — Ты действительно похож на ангела, но на того, что когда-то упал с небес. Слова твои святы, а в глазах злость самая настоящая. Боишься меня?       — А вы похожи на Дьявола, — выдыхает опасливо Чимин, сделав едва заметный шаг назад. — Но я не боюсь вас, — вспомнив беднягу Нормана, тихо проговаривает Пак. Его голос дрожит. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. — Истина моя в терпении. Даже такие люди, как вы, не должны быть в ряде тех, кого стоит бояться. Лишь гнев Его...       — Терпение? — Джейк делает небольшой шаг еще ближе, склонив голову набок. — Тебе никто не говорил, что терпение — это самая извращенная форма гордости? Чимин молчит. Он знает, что любое высказывание сейчас будет воспринято как приглашение к унизительной игре слов. А он не хочет играть. Он просто хочет, чтобы этот человек растворился и оставил его в покое.       — Уходите, Джейк, — твердо произносит Чимин.       — Просьбы — слабая валюта... — с наигранной ленью проговаривает глубокий голос. — Особенно для тех, кто утверждает, что живет по истине, — мужчина делает короткую паузу, а затем негромко продолжает: — А мне хочется в нее заглянуть. В твою истину. Раз уж ты так страстно ее защищаешь. Но при этом поступаешь совсем не так, как другие... скучные священники. Он склоняет голову набок и смотрит на Чимина так, будто мечтает стянуть с него кожу, чтобы бережно растянуть ее на холсте и рисовать на ней бесконечно, снова и снова. Пауза между ними натянута, как струна. Пак сжимает пальцы:       — Во мне нет ничего, что могло бы вас заинтересовать, — говорит он невозмутимо, но внутри уже все полыхает тревогой. Он знает, этот человек точно не из тех, кто отступает от своих слов. Он пахнет бедой. Он пахнет кровью и жадностью.       — Вот и посмотрим, — довольно зловеще, но убедительно отвечает Джейк, мимолетно посмотрев на наручные часы. — Еще увидимся, ангел. И произносит он это не как обещание, а как приговор в Судный день. Пак разворачивается, и уходит быстро, почти судорожно. Его шаги — резкие, неровные, будто он бежит, но еще не дал себе в этом признаться. На редких зевак их разговора он не обращает внимания, мечтая оказаться под защитой своей комнатушки. За спиной тихо хлопает дверца автомобиля. Джейк заводит мотор, а в глазах у него вспыхивает не злость — нет. Что-то хуже. Голод. Глухое, болезненное раздражение. Он резко хватает телефон, пальцы сжимают его так, будто это шея. После недолгих гудков в трубке слышится голос:       — Слушаю, Господин Чон.       — Пак Чимин, священник из Филтона. Найди всё. Абсолютно всё. Кто он, почему оказался в такой дыре. Друзья, семья, бывшие, увлечения, тайны, грязь. Даже, черт возьми, что он ест на завтрак. Всё должно быть у меня на почте до утра.       — Понял. Джейк бросает телефон на сиденье. Пальцы на руле подрагивают, сжимаясь так, будто он хочет продавить руль насквозь. Он думал, что знание имени, этнической принадлежности, и места рождения — всё это достаточно, чтобы собрать образ. Чтобы подавить. Чтобы он не растрепал о том, что видел. Джейк ожидал привычной дрожи, привычных слов: "только не убивай", "я ничего не скажу". Но вместо страха — упрямство. Вместо адекватных действий — своевольность. Вместо покорности — ярость, спрятанная за шелковой манерой лить сладкие речи. Но теперь мужчине самому интересно — что-то задето за живое — и возраст, и любая другая мелочь этого парня. Священника, что ведет себя совсем не по канонам религиозной жизни. У которого слишком живой взгляд для того, кто должен служить свету. Который сводит руки в замок, но с таким выражением лица, будто сжимает чью-то глотку. Священник, который должен быть чист, а вместо этого насквозь пропитан тенью. Этот акцент, когда паренек говорит по-английски — легкий, почти незаметный, — тоже задевает. Раздражает. Возбуждает. И Джейк теперь хочет знать не просто "кто он такой". Он хочет сорвать слои. Один за другим. До самой сути. Узнать, что он прячет за словами, за взглядами, за молитвами...