Исповедь

Папа всегда твердил в детстве, что настоящий мужчина обязан защищать женщину, которая находится рядом с ним. Что бы ни случилось, какой бы ценой — он должен сделать всё, чтобы она чувствовала себя в безопасности. Чтобы, выбирая его, в дальнейшем она могла спать спокойно. Но в похоронном доме, смотря на застывший портрет матери, вокруг которого находились небольшие подношения в виде фруктов, риса и благовоний, Чимин впервые понял, как страшно звучат эти слова, когда за ними нет абсолютно никакого смысла. Он сидел на коленях прямо напротив фото и небольшой таблички с именем покойной, и тяжесть вины буквально придавила его к полу — он не удержал и не уберёг её. Она спасла его, а не он её. Защитила собой, отдав жизнь, чтобы он мог продолжать дышать и ходить по этой земле. Среди запаха свежих хризантем и свеч, под тихие, сдержанные всхлипы, Чимин ощущал, как мир будто сжался до размеров этого небольшого зала, наполненного разными людьми: родственниками, друзьями семьи, мамиными коллегами с работы, её университетскими знакомыми и даже некоторыми школьными учителями — настолько её любили люди. И в какой-то момент, где-то глубоко, в самой тёмной клетке сознания, вспыхнула неправильная мысль, короткая и очень страшная: «виноват отец». Чимин вздрогнул, будто бы кто-то выкрикнул эти слова прямо ему в ухо. Так ведь нельзя. Он не мог так думать, это неправильно. Но мысль, такая тёмная, такая... инородная, никуда не желала уходить, расползаясь внутри, пока он, не мигая, смотрел на улыбку матери с фотографии — такую живую... Но ведь отец всегда вдалбливал с детства одну простую истину: «ты несёшь ответственность за женщину, которую любишь, за ту, которую сам выбрал себе в пару.» Сжав руки в кулаки поверх чёрных брюк, Чимин опустил взгляд, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Потом медленно перевёл глаза с маминых черт на портрете — на отца. Тот стоял в нескольких шагах, вытирал слёзы платком, кивал в ответ на слова маминой подруги, и на его лице отражалось искреннее горе. Но парень не мог ему поверить до конца. Впервые за всю жизнь в нём вспыхнуло что-то похожее на ярость к собственному отцу... Если бы он действительно следовал своим же словам, своим бесконечным поучениям — мама осталась бы жива. Когда кто-то положил руку ему на плечо и ощутимо сжал в безмолвной поддержке, Пак сильно вздрогнул, будто проснулся. Моргнул растерянно, не сразу понимая, где находится. Мысли, что секунду назад заполняли его голову, казались противными и страшными. Создалось на миг ощущение, что даже Бог сейчас, услышав его мысли, негодовал и не одобрял такого. Но верил ли молодой парень в Него в такой страшный момент?.. Трудно было ответить даже самому себе. Отец не был виновен. «От» и «до» был виноват только один Чимин. Да, так было правильно рассуждать. Незачем питать ненависть к отцу, пусть тот и держал холодную дистанцию добрую половину его юности. Ведь он всё же любил… как умел… по-своему. Через свои вечные поучения о долге, через сухие вопросы, через эти дурацкие, бесконечные сожаления о молодости: о старых друзьях, несбывшихся поездках и какой-то машине, которую когда-то не купил. Стоило отцу выпить, и подобные речи текли нескончаемой и надоедливой рекой. Одни и те же обрывочные истории, повторяющиеся ситуации, которые никому и никогда уже не были нужны. О прошлом, которое он будто не мог отпустить. О прошлом, за которым он в глубине души своей скучал... И, бывало, глядя своими охмелёнными глазами в мутное дно стакана с соджу, он произносил, что, женись он позже — и у него было бы всё. Мама в такие моменты лишь грустно молчала, а Чимин, ещё мальчишкой, даже не осознавал в полной мере о чём именно так сожалеюще вещает мужчина... Со временем, вспоминая это, Пак раздражался до боли в висках, до тяжёлого комка в груди и горле, потому что теперь он понимал: есть сожаления куда страшнее. Плевать на машины, дома, отпуска — всё это бесполезная пыль, потому что настоящее сожаление приходит, когда теряешь человека. Когда осознаёшь, что мог бы спасти... и не спас. Наверное, именно поэтому Чимина можно было назвать трусом. От всех этих мук совести он и бежал в итоге. Бежал, пока не сбежал совсем — оставив кровного отца на родине, в окружении тех же старых историй, сожалений и пустых фраз. И, наверное, он скучал по нему... Иногда. Нет — чаще, чем хотел себе признаться. Это ведь нормально, в конце концов, он же его отец, каким бы ни был, он остался частью его жизни. И всё же, даже после той последней фразы отца, брошенной перед самым побегом, словно приговор на Страшном Суде — «ты во всём виноват» — Чимин не держал на него зла. Потому что не мог. Он понимал, что мужчина тоже страдал, понимал, что тот был прав. Но оставаться рядом с ним было воистину невыносимо. Жить в доме, где на каждом предмете ещё хранилось прикосновение матери, где её запах стоял в воздухе, будто она вот-вот вернётся с работы... Где из ящиков выглядывали сложенные ею вещи... Постоянно видеть боль отца, слышать его тяжёлое дыхание, когда он ночью проходил по коридору. Чимин не выдержал, он просто ушёл. Не потому что ненавидел папу, а потому что любил и слишком боялся собственных мыслей. Боялся сновидений, в которых ему снились свои руки по локоть в крови... В которых он раз за разом слышал оглушённый выстрел. После которых он просыпался мокрым от пота и слёз, со сбившимся дыханием и ускоренным сердцебиением...

***

Не стоило с самого начала поступать так безрассудно. Чимин уже в который раз готов был пожалеть о содеянном. Казалось, будто кто-то вколол ему адреналин, и он действовал вслепую — на одних только инстинктах, без малейшего понимания последствий. Джейк грубо тащил его за собой через весь лес. Вцепился мёртвой хваткой в предплечье и, идя впереди, светил фонариком телефона перед собой, выхватывая из тьмы узкую полосу грязной тропы. Один раз Чимин чуть не споткнулся о торчащую из земли корягу, дважды пытался вырваться, но иной раз получал лишь грубое встряхивание, будто он был не человеком из плоти и крови, а мешком, набитым опилками. Ни слова ни от Джейка, ни от него самого, только хриплое дыхание, да тяжёлое пыхтение. Там, где пальцы мужчины сжимали руку Пастора, уже наверняка проступали тёмные синяки. Под ногами то и дело противно хлюпала жижа, особенно в глубоких ямках. Чимин невольно цеплял взглядом пятна света на обуви Джейка: его дорогие туфли и брюки тоже были в грязи по щиколотку. Пак не смог удержаться и хмыкнул про себя. Отчего-то подобное зрелище вызвало внутри какую-то совсем нервную забаву. Дождь то стихал, то снова переходил в ливень, одежда прилипла к телу ледяной тяжестью, кроссовки пропитались водой, ноги в них окоченели, а каждый шаг отзывался мерзким холодом в костях. Как же хотелось оказаться под горячим душем, завернуться в одеяло и стучать зубами в тепле… Но никак не здесь, в этом лесу. Колени уже перестали ныть, хотя синяки следующим утром были обеспечены, затылок тоже не болел. В целом его состояние здоровья на данный момент не было отличным, но волноваться было не о чем, это он мог определить наверняка: хоть какие-то знания медицины у него ещё сохранились в памяти после того, как бросил университет. Куда более плачевными были его ногти и пальцы рук. Кожа на них была разодрана, усеяна мелкими царапинами, а ладони жгло так, что он даже не решался сжать их в кулаки. Казалось, стоит лишь попробовать, и кожа полопается. Интересно, как он будет выглядеть к утру? И стоило, наверное, придумать очередную байку, которую он будет говорить всем в церкви в течении всего следующего дня. Приобрёл-таки Пастор дурную привычку врать... Чему Бог явно не был рад. Бога в принципе тяжело было обрадовать хоть чем-то, будучи обычным смертным, без крыльев за спиной или идеальной жизни. В очередной раз утомлённо подняв голову, Чимин заметил впереди знакомую кромку дороги и силуэт церкви с крестом на крыше. Глупо моргнул, и только теперь выдавил первый вопрос за всё это время:       — Ты так хорошо знаешь этот лес? Джейк не обернулся, лишь раздражённо бросил в темноту:       — Мы, по-твоему, где? Чимин непонимающе выгнул бровь, но тот, разумеется, этого не заметил.       — Тут даже ребёнок дорогу найдёт, — продолжал брюнет ворчливо. — Куда бы ни пошёл, всё равно куда-нибудь выйдешь. Или, может, во время твоей сектантской прогулки тебе померещилось, что ты уже в джунглях?       — У меня не было никакой «сектантской прогулки», — позволил себе огрызнуться Пак, закатывая глаза. Джейк резко остановился, дёрнув его на себя. Чимин едва не налетел грудью на него, грязь под ногами хлюпнула особенно громко. В жёлтом свете ближайшего фонарного столба лицо мужчины было мрачным и при этом по-настоящему усталым.       — Да что ты? — он прищурился. — В лес ты тогда уходил, чтобы побродить под дождём и полюбоваться могилами? А-а, или ты так любишь ночевать в склепах? Чимин, ответь на милость, что ещё мне предстоит узнать о тебе такого, что поставит меня в самый удивительный тупик в моей жизни? Чимин явный сарказм, смешанный со злостью, не оценил, и попробовал оттолкнуть мужчину, но сил почти не осталось. Пришлось лишь устало выдохнуть, поёжиться от холода и опустить голову. Некоторое время они стояли так, пока Джейк, чуть смягчив хватку, снова потянул его вперёд.       — У тебя переохлаждение, — глухо сказал он.       — Я знаю, — выдохнул Пастор раздражённо, едва передвигая ногами. — Поэтому отпусти меня и дай уйти.       — Обратно к покойникам ты не вернёшься, — жёстко отрезал Джейк, когда они миновали фонарный столб.       — Да не на кладбище! — почти выкрикнул Чимин, тут же сбавив голос и зашипев: — В церковь. Дай мне просто вернуться в церковь… Где-то совсем рядом виднелись силуэты домов Бернарда и Агнессы, и Чимин боялся, что его услышат. А Джейк молчал, и всё так же тащил его вперёд. Когда Пастор понял, что они благополучно огибают его дом, сердце ухнуло вниз. Он ошарашенно переводил взгляд то на ставшие родными стены, то на широкую спину впереди.       — Нет, — выдохнул он почти беззвучно и резко упёрся ногами в землю, заставляя их обоих замедлиться. Другой рукой он вцепился в чужие пальцы, намертво сжимавшие его предплечье. Зубы свело от прострелившей боли в ладони, но он упорно пытался отцепиться.       — Чимин, — Джейк резко тормознул и обернулся, в его голосе сквозило предупреждением. — Ты действительно начинаешь меня выводить из себя. А когда людям это удаётся, ничем хорошим для них это не заканчивается…       — Пусти меня, — Пак нахмурился, снова пытаясь отцепить его хватку. Ногти болели, каждый рывок отдавался в нервах. — Ты тоже выводишь меня из себя! Если бы ты не погнался за мной, как какой-то сумасшедший, я бы не удирал на кладбище и не промёрз до костей.       — Я, по-твоему, во всём виноват? — Джейк усмехнулся, ткнув себе пальцем в грудь. — Я всего лишь хотел спокойно поговорить! Представь себе картину моими же глазами: приезжаю к церкви и вижу, как идеальный, до мозга костей правильный Пастор крадётся в лес посреди ночи с фонариком и в несвойственной для себя же одежде. Ты озирался так, будто за тобой кто-то гонится. Естественно, что мне стало интересно, и я осторожно пошёл за тобой... А потом ты, — он чуть недобро прищурился. — Вдруг сиганул, как бешеный. Это было самое идиотское решение, которое когда-либо принимали люди на моих глазах. А, поверь, видел я всякое... Чимин нахмурился ещё сильнее, но замер, когда в лицо ему ткнули рукой со всё ещё включённым фонариком. Луч ударил прямо в глаза.       — Или, может, ты под чем-то? — лениво бросил Джейк, вглядываясь в его зрачки. — А то знаю я такие сектантские общины, где рассказывают о бессмертии, и поют якобы красным вином, а на самом деле настоящим наркотиком... В любом случае, вроде ты и смышлёный парень, а поступаешь со своей жизнью довольно опрометчиво. Будь этот лес побольше и погуще — наткнулся бы на какое-то дикое зверьё или на больных людей. Чимин сжал веки, чувствуя, как усталость разливается по телу, будто каждая клетка отказывается двигаться. Наотмашь отпихнул чужую кисть, не задумываясь о силе — руки тряслись от напряжения.       — Считай, что наткнулся, — пробубнил хрипло парень, отчего вызывал какой-то дикий проблеск в глазах напротив и искреннюю смешинку. — Отпусти меня… У меня нет сил сейчас с тобой спорить, хотя я очень многое хочу спросить…       — Как и я у тебя, — глухо отозвался мужчина, наклонив голову набок. Джейк не отпускал, а лишь смотрел, не мигая. В его взгляде было что-то почти ненормальное — такое натянутое и сосредоточенное, будто он сейчас оценивает Чимина с точностью профессионального хирурга. Челюсти мужчины подрагивали, желваки резко выделялись под скулами, а напряжение исходило от него почти физически ощутимо. Пастору стало по-настоящему не по себе. Казалось, этот взгляд мог прожечь насквозь при огромном желании. Сердце застучало быстрее, дыхание на секунду перехватило и открылось по-новому — почему-то Чимин инстинктивно приготовился снова бежать, что явно не было хорошим знаком… Ещё в школьные годы Пак вычитал в каком-то журнале «примету»: якобы если рядом с человеком присутствует ощущение «бабочек в животе», то это несёт в себе далеко не романтический знак. Мол, интуиция так подсказывает бежать от него куда подальше. Рядом с Джейком у Чимина бабочки не летают. Внутри вообще ничего не ползает рядом с этим мужчиной… Будто всё подыхает и мгновенно покрывается пылью, что тоже, по мнению Чимина, не было хорошим знаком. Это не признак спокойствия — это признак первобытного страха, когда даже кровь начинает течь медленнее.       — Изначально я шёл к тебе с совсем другими намерениями, — наконец заговорил низким голосом мужчина. — Но ты… Мне казалось, разгадать тебя было несложно, и прозвище «ангел» тебя характеризовало как нельзя кстати. А оказалось, ты не с белыми крыльями за своей спиной, и если и висит нимб над твоей головой, то он чёрный, колючий и ядовитый… Чимин слегка удивлённо пошатнулся от неожиданных слов… Тон был странный. Ни осуждения, ни укора — почти безразличие, но граничащее с чем-то ещё. Будто строгость со стороны учителя, у которого любимый ученик-отличник вдруг стал заваливать экзамены и курить за школой. — Что ты вообще говоришь..?       — Просто пойдём со мной, — словно отойдя от накатившего наваждения, ответил Джейк странным тоном. — Я отвезу тебя туда, где есть тепло, душ, чистая одежда. Переночуешь как человек, а не как… — он прищурился и криво усмехнулся, скользнув взглядом по тёмному силуэту церкви за спиной Пастора. — Как бродяга.       — Нет, — выдох сорвался с губ Чимина хрипло, но уверенно.       — Я предлагаю тебе довольно хорошие условия, — произнёс мужчина спокойно.       — Нет, — упрямо повторил Чимин. Парень осознавал довольно простую истину: если Бернард узнает, что его не было в церкви всю ночь, и потом вдобавок увидит в довольно плачевном состоянии, наказания будет не избежать. Эта мысль обожгла и испугала куда сильнее, чем пристальный взгляд и странные слова Джейка. Пак не хочет этого... Он не хочет вновь ощущать жуткую боль от плети и зализывать свои раны, словно он побитая собака. А обнажив перед Священником уже татуированную спину — дай-то Бог, если Чимин вообще жив останется... В таком возможном случае Бернард поставит ему определённо жёсткие ультиматумы — он умел это делать. Запретит выходить из церкви, оставит голодным на неделю, заставит каждую ночь стоять на коленях у алтаря и молиться о прощении. А порка станет ежедневным ритуалом и Найт назовёт это «очищением». Он скажет что-то в духе: «так я изгоняю из тебя беса, сын мой». И если кожа в конечном итоге сойдёт со спины — значит, бес сопротивляется. По прошествии ещё какого-то количества времени области затылка, лопаток, позвоночника и поясницы будут усыпаны уродливыми и свежими шрамами поверх уже давно существующих, и со временем даже татуировку будет плохо разглядеть. Чиммн был уверен, что Бернард был способен не только на такое… И проверять на себе не хотел. Уже ошибся когда-то и поплатился... Теперь такой же оглушительной боли испытывать не желал. Агнесса когда-то сама по секрету шепнула: «Бернард всё, что не вписывается в его собственный кодекс, будет карать до конца дней и душой своей, и, если есть такая возможность — физическими путями». Пастор боялся. Боялся, и всё же... уважал. Найт был особой фигурой в его жизни вот уже на протяжении долгих лет, перед которой невозможно было не склонить голову. В нём было нечто и от родного отца Чимина — но отца с тёмной ипостасью, требовательного, фанатично верящего в свои совершаемые действия. И если кровный отец проявлял к нему лишь сухое любопытство на протяжении всей жизни: например, безразлично похвалить за успех или с напускной злостью отчитать за провал, то Бернард проникал куда глубже. Он вникал в душу, страхи и мысли. Он умел слышать, чем... очень сильно подкупал какие-то потаенные, ещё совсем детские и глупые желания Чимина. Но наравне с этими «плюсами» Священник также мог превратить жизнь в Ад за одну лишь ошибку. За одно отклонение от его идеала. И иногда Пак до конца не был уверен — нормально ли это вообще? Должен ли Священник быть таким… Порой жестоким, осуждающим, тем, кто часто поднимает свою руку не ради благословения, а ради наказания? Пастор вспоминал, как Бернард умел сочетать и строгость, и ласку в проявлении своих чувств и эмоций. То гладит по голове и мягко проповедает, то в следующую минуту даёт звонкую пощёчину — да так, что щека вспыхивает жаром и в ушах звенит — за одно лишнее слово или неосторожный взгляд. Чимин всегда радовался похвале от него, ловил её, как самый долгожданный сюрприз, но, вместе с тем, каждый раз внутренне замирал, стоило голосу Бернарда стать холодным, а взгляду тяжёлым и ледяным. Кнут и пряник, боль и нежность — всё в итоге сплеталось в один тугой и колючий узел, и Чимин порой не понимал, где кончается родительская любовь, а где начинается обычная человеческая власть. Влияло ли это «воспитание» на Чимина? В какой-то степени, наверное. Он уже четвертый год шёл по жизни, словно по острию лезвия, боясь оступиться. Знал, что если сделать неосторожный шаг в сторону, то кара не заставит себя ждать. Снова запрут в комнате без еды, без воды, и без права говорить. Снова заставят слёзно молиться, пока колени не покроются гематомами. Эта мысль была невыносимой до, Господи-прости, злостных чёртиков, и потому Пак послушно держался в безопасных рамках, даже если внутри кричало что-то противоречивое выстроенным границам. Он старался давить это «что-то» в зародыше, не поддаваясь искушениям. Потому что Бернард являлся для него отцом, наставником, проводником в новую жизнь. Найт искренне говорил, что делает всё из заботы, и Пастор верил в это преданным щенком. Или, по крайней мере, продолжал убеждать себя, что всё ещё верит в это.       — Я не оставлю тебя в покое, — разрезал мысли чужой голос. Чимин вздрогнул и поднял голову. Джейк продолжал смотреть на него внимательно, с каким-то опасным спокойствием. Фраза мужчины прозвучала довольно зловеще в нынешних обстоятельствах...       — Джейк, — голос Пака дрогнул, но он заставил себя говорить тихо и твёрдо. — Я не хочу никуда ехать. И у меня есть очень… очень веские причины, помимо того, что я тебе не доверяю. Пастор осторожно коснулся его руки, пытаясь освободиться. К собственному удивлению, пальцы Джейка разомкнулись слишком легко, и Чимин едва заметно растерялся — ведь ещё минуту назад он изо всех сил пытался вырваться, и всё было тщетно.       — Разве ты не хочешь узнать, откуда я знаю про твою маму? — неожиданно бросил мужчина. Слово ударило, как нож в живот, вызвав противные мурашки и тревогу, бултыхнувшуюся резкой тошнотой.       — Пак Сэна была очень красивой женщиной, ты довольно сильно похож на неё... Чимин дёрнулся, прикусил язык. Больная, кровоточащая тема даже спустя года... Нет, нет, нет. НЕТ. Он не покажет своей слабости перед этим человеком.       — Не думай, что у тебя теперь есть какие-то козыри в рукаве, и что ты можешь позволить себе манипулировать подобным в моём присутствии… — ответил Пак ровно, почти без эмоций, но внутри всё кипело. — Я уже понял, что ты не простой человек, но больше мне знать не нужно. У тебя есть связи, вот и всё. В этом нет ничего загадочного, — он вздохнул и качнул головой, пытаясь отрезвить этим себя в первую очередь. — Прошу, оставь меня в покое. Про того беднягу, Нормана, я никому не расскажу, если ты этого боишься. Чимин сделал шаг назад. Под ногой чавкнула лужа, разлетевшаяся брызгами. Джейк не двинулся, только следил цепким и довольно прожигающим взглядом, а молчание между ними стало почти осязаемым.       — И больше не приходи… Пожалуйста. Ещё шаг назад. Ещё. А потом не выдержал, развернулся резко и почти бегом бросился к церкви, к её старым стенам, к единственному месту, где всё ещё оставалось хоть какое-то подобие убежища.       — Думаешь, всё закончится так? — донёсся за ним сдержанный голос. — Людям обычно редко удаётся от меня отделаться, если у меня с ними остались нерешённые вопросы... Сердце ухнуло в пятки, и тут же забилось вдвое сильнее. Пак почти взлетел по ступеням, оступаясь, хватаясь за перила. Он тихо всхлипнул от прострелившей ладони боли. Когда он схватился за ручку двери, руки сильно дрожали и пульсировали. Слава Богу, что не запер за собой, когда уходил… Будто предчувствовал нечто подобное. Парень влетел внутрь, и хлопок двери отозвался эхом по пустому залу. Затем торопливо сунул ключ в замок — пальцы продолжали трястись так, что металл царапал край скважины. Щёлкнуло один раз, и в ту же секунду по дереву ударил глухой звук — это была тяжёлая ладонь. Чимин вздрогнул и отскочил, а ключ остался торчать в замке, и небольшой брелок в виде красной розы с тёмно-зелёными листьями качался из стороны в сторону. Дыхание совсем сбилось, грудь вздымалась часто, прерывисто, словно воздух стал слишком густым в помещении. Страх пробежал по телу достаточно противным ощущением, а дождь за окнами снова усилился, и вспышка молнии на миг осветила зал. Церковь вдруг показалась Чимину чужой: из тёмных углов стало что-то оживать, вырастали высокие и худые тени с длинными руками и пустыми глазами. Они протягивали к Пастору свои искривлённые дымчатые пальцы, а изображённые Апостолы на иконах смотрели на него слишком осуждающе... Парень вмиг крепко зажмурился, потёр ладонями глаза до белёсых пятен перед ними, пытаясь стереть эти страхи. С очередной яркой вспышкой молнии тени пропали, иконы оставались в первоначальном беспристрастном виде, а церковь снова стала родным домом. От переизбытка страха, адреналина, сильного истощения и усталости, галлюцинации в такой ситуации — дело, вероятно, нередкое. Полностью придя в себя, Пастор снова метнулся к двери, схватил ключ, провернул его ещё дважды — на этот раз до упора, с хрипом металла. Замок щёлкнул глухо и окончательно. Он стоял, прижимаясь спиной к двери, боясь лишний раз пошевелиться. Будто сейчас его всё же схватят дымчатые костлявые руки, или Джейк ворвётся сюда. В голове всё еще звучал уверенный голос мужчины: «Думаешь, всё закончится так?» Чимин молился. Искренне молился, чтобы тот хоть немного сохранил свой рассудок, чтобы не стал ломиться, не разбил окно, не выломал дверь. Пак не знал, на что ещё способен этот человек — и именно это пугало больше всего. Но ничего не происходило. Долгое время Пастор стоял в тишине, в глухом напряжении, прислушиваясь к шуму дождя за окном и к собственному, сбивчивому сердцебиению. Только когда тело наконец начало «оттаивать», он шмыгнул носом и, с трудом распрямляясь, неспешно поплёлся наверх, громко шоркая мокрыми кроссовками. Холод и усталость медленно уступали место тупому облегчению. Выглядел парень, мягко говоря, отвратительно, и других слов не находилось. Будто всю ночь рыл мокрую землю голыми руками, что было, к слову, не таким далёким от правды. Чимин снял с себя тяжёлый от влаги батник, кинул его на пол, и долго стоял перед зеркалом, в одних мокрых штанах. Кожа была чудовищно холодной и бледной, будто из тела выкачали всю кровь. Включив воду в раковине, Чимин попытался сунуть ладони под тёплую струю, но тут же шикнул и отдёрнул их, они вспыхнули горящей болью. Складывалось такое ощущение, будто их долго терзали острым ножом, нанося тонкие и мелкие царапины. Но отмыть руки было не просто желанием, а необходимостью, так как они выглядели омерзительно. Стиснув зубы, он всё же вернул ладони под воду. Небольшой кусочек белого мыла, которое уже слабо отдавало ванилью, густо заскользило по коже, и под ногтями всплывала мутная, серо-бурая пена. Ладони горели и пульсировали, но он упрямо не отводил их, ведь нужно было хорошенько очиститься. Когда кожа наконец стала хоть немного чистой, Чимин облегчённо выдохнул. Решил принять ванну, а уже потом заняться обработкой всех ран. Внутри всё ещё пульсировали остатки страха и напряжения, и впервые за долгое время Пак не чувствовал себя в полной безопасности в церкви. Даже запертая главная дверь, ключи в замке собственной комнаты и щеколда на ванной не могли развеять ощущение чужого взгляда, и противного ожидания чего-то неизвестного. Будто сейчас кто-то ворвётся, выглянет из-за угла, дотронется из-за спины... Возможно, это последствия ночного стресса, возможно, он просто боялся Джейка. А может, и то, и другое. Джейк по правде был пугающим человеком — с тяжелой такой, подавляющей аурой. Чего именно он хотел от Чимина, парень по-прежнему не понимал, хотя теперь всё, кажется, начинало складываться в целую картину. Он убьёт Пака. Наверняка убьёт. Но зачем тогда эти игры в прятки и догонялки? Ему нравится пугать людей? Или у него просто не всё в порядке с головой? Возможно, сказывается его «профессия» — та, о которой он не говорил вслух при Пасторе. Может, он киллер? Кто-то из криминального мира? Или кто-то из политических верхов? Если так, то занимать он всюду, без сомнений, должен далеко не последнее место. Упрямый, целеустремлённый, с болезненной тягой к контролю, ещё и посмотреть может своими глазами так, что кровь в жилах стынет — это же идеальный кандидат для лидера. А кем тогда для него был Норман? Перешёл дорогу и поэтому попал под прицел такого опасного мужчины? Если предположить, что некий «Ник» действительно был Николасом Баркли, с которым Чимин уже знаком, то Норман Смит каким-то тесным образом был связан и с Джейком. К тому же Джейк говорил о «Нике» с таким выражением, будто защищал честь близкого человека. Не брата уж точно, тогда кто? Друзья, или… любовники? Пак нервно прыснул в пустоту. Если это окажется правдой, то он будет, мягко говоря, ошарашен. Тогда картина могла выйти только таким образом, что Норман как-то подвёл этого самого «Ника», и за него впрягся Джейк, убив Нормана. И при этом все трое хорошо знали друг друга.       — Только что нужно было натворить, чтобы тебя в итоге убили за кого-то другого? — негромко произнёс Пак, когда опустился в набранную ванну, откинув голову на её бортик. Он шумно выдохнул, чувствуя, как горячая вода покалывает кожу, обволакивает до самого горла, пощипывает наиболее яркие царапинки. Мурашки не сходили с его тела. — Николас не выглядел каким-то изувеченным... Физически ты его точно не калечил. Получается, ты мог предать его... ментальное здоровье? По типу банального доверия? Либо между вами возник конфликт, — бегло вспомнив громкий выстрел и кровь, Пак поспешил добавить: — Довольно серьёзный конфликт. Тишина отвечала ему лишь шумом дождя у верхнего окошка.       — А значит, ты «работал» там же, где и они, верно? — продолжил рассуждать вслух Пак, будто пытаясь не сойти с ума от одиночества после всего пережитого. — Ты определённо не был невинной овечкой при жизни, тем более, если ещё и умудрился навлечь на себя гнев у этого «Ника». Николаса Баркли, если я правильно понимаю... если только у Джейка нет другого близкого «Ника»... Он замолк. Потом негромко, почти с чувством вины перед Господом, произнёс:       — Я не оправдываю никого из них. Просто хочу сложить этот паззл, и понять ради кого я так ненароком подставился. Почему теперь моя жизнь зависит от явно нездорового человека..? Парень прикрывает глаза, делая глубокий вдох. Почти полностью очутившись в могиле, он во второй раз в жизни прочувствовал самый настоящий страх за свою жизнь. Он итак находится довольно близко к Господу из-за своего нынешнего образа жизни и деятельности (Пастор), но так близко он ещё не был никогда. Чимин отчаянно цеплялся за рваные края земли в попытке спастись, а инстинкт самосохранения нещадно колотил по его мозгу. Он ведь правда мог упасть туда с концами, травмироваться и больше никогда не вылезти. Всё ведь правда могло сложиться довольно дурным способом. А Джейк его спас… Чтобы что? Потом собственноручно убить? Перед тем, как протянуть руку помощи, мужчина колебался, Чимин помнил его взгляд. В тот момент парень мог поклясться — Джей собирался оставить его умирать в разрытой могиле, но в последний миг в тёмных глазах мелькнуло что-то другое... Что-то человеческое. Пастор распахнул глаза, почувствовав, что начинает засыпать. Телу стало легче, хоть до конца он ещё не отогрелся. Стоило вылезти, укутаться в полотенце, одеться и лечь в тёплую кровать, забыться сном и попытаться не думать. Не думать о взгляде Джейка, о холодной земле, и о собственном страхе. Но мысли, словно по инерции, снова возвращались туда. Почему могила вообще была разрыта? Что было там, внизу? А что Пастор почти увидел под тем деревом? Почему-то где-то глубоко внутри зудело странное чувство — довольно раздражающее, но вместе с тем и нелепое. Ему хотелось узнать, что там было, хотелось вернуться и увидеть своими глазами глубокую могилу и дурацкое дерево. Чимин выдохнул и провёл рукой по лицу. Нет... Только не ночью. Если уж идти туда, то исключительно днём, при свете.

***

Чимин не представлял, за какие такие заслуги Бог наконец решил встать на его сторону, и Бернард продолжал верить в его россказни… Пришлось придумать историю — будто Паку сильно нездоровится. Агнесса долго настаивала на том, чтобы Пастор открыл дверь и позволил помочь себе, позаботиться, но парень наотрез отказался, стараясь придать голосу хрип, будто сильно простудный. И каждый раз, в последующие два дня, когда она стучала в его дверь, молила открыть, он лишь жмурил от стыда глаза и отказывал ей, смотря на запёкшуюся под собственными ногтями кровь, которую вымыть он до конца так и не смог. Агнесса оставляла у двери подносы с едой: миску каши, иногда суп, дольку чёрного хлеба и крепкий чай с лимоном. Иногда Чимин различал в запахе чая лёгкую малиновую ноту — и воспоминания из детства заставляли слабо улыбнуться. Каждый раз он ждал, пока шаги Сестры Агнессы стихнут, и только тогда осторожно открывал дверь, чтобы забрать поднос с едой. Бернард также не забывал о нём. Мужчина исправно утром и вечером подходил к двери и помогал своей молитвой: вслух просил Всевышнего даровать здоровье и благополучие своему сыну. Слушая это, Чимин порой прижимал лоб к деревянной створке и едва сдерживал вздох. Хавьер, в свою очередь, периодически передавал через Агнессу мексиканские сладости, которые привозил с собой из дома с маленькими, узкими записочками-стикерами о выздоровлении. Паку это всегда приносило небольшое настроение и улыбку. А ещё приносило чувство вины за почти наглое враньё. «Почти» лишь потому, что он действительно на третий день своего собственноручного «заточения» в комнате начал ощущать лёгкое першение в горле, небольшую заложенность носа и невысокую температуру по ночам — не выше тридцати семи и пяти уж точно. Вероятно, Бог его, таки, наградил «полу-правдой». Спустя ещё четыре дня его ладони стали выглядеть лучше, царапина на лице полностью зажила, на коленях и плечах оставались синяки, но за подрясником их не было видно, поэтому за них переживать не стоило. За всё это время он не выходил из своей комнаты. Ровно неделю отслеживал погоду благодаря окну. В один день его даже посетил Мэттью, через дверь пожелал выздоровления, и сказал оставить «гражданские» вещи у себя — заверил, что ему самому они не нужны, а Чимину ещё могут пригодиться, объяснил, что «всякие в жизни ситуации бывают», будто что-то предчувствовал. Пак спорить не стал — после безрассудной ночной вылазки задумался, что да — ситуации всякие теперь с ним могут произойти. Особенно, имея нынешние «знакомства» в лице Джейка... Часы показывали ровно одиннадцать часов ночи. За всю неделю сегодня Чимин первый раз показался в церкви в полном здравии, чем изрядно порадовал Священника и Сестру. С приятными словами о выздоровлении его также встретил Хавьер и некоторые прихожане. А теперь Пак сидел в почти полной темноте на одной из скамей, недавно проводив из церкви Бернарда и Агнессу. За окном снова барабанил дождь, который за всю прошедшую неделю с момента побега в лес практически не прекращался. Он был уже не таким сильным, и молний с громом уже не наблюдалось. Но было такое вязкое ощущение, что над землёй вдруг в один момент нависло какое-то неприятное «нечто»… Будто бы какие-то дурацкие пророчества могут сбыться — и Америка вот-вот уйдёт под воду. По крайней мере, так любили говорить различные новостные радиоканалы, ибо некоторые штаты и правда топило. Во Флориде эвакуировали людей, а количество ДТП на дорогах по всей США увеличилось в несколько раз. Также отменяли и переносили множество авиарейсов, закрывали школы и эвакуировали пациентов из больниц. Кое-где шквалистый ветер ронял деревья на припаркованные авто или крыши домов. Лишь к неведомому счастью всюду обходилось без жертв, но стихия свирепствовала. Когда закончится циклон, оставалось лишь гадать: одни говорили ещё о неделе, другие — о паре дней. Сидя в кромешной тьме церковного зала, Пастор зажёг лишь пару свечей на канделябрах и расположил их на спинках скамей напротив себя, а некоторые положил возле алтаря, дабы видеть огромный крест. Общий свет он включать не спешил — дабы вдруг не заметили Бернард или Агнесса... Или ещё кто-нибудь. Хотя парень и показался на глаза только сегодняшним днём людям, но до этого момента исправно каждую ночь спускался вниз со своей комнатки, садился на одну из многочисленных скамей и много думал в полной тишине. Смотрел или на окна, или на алтарь, на иконы... Изредка приносил с собой радиоприёмник и слушал новости. Как сделал это и сейчас.       — А мы напоминаем: вчера утром в городе Окленд прогремел мощный взрыв. Подорвана одна из крупнейших строительных площадок штата Калифорния, где, по данным СМИ, планировалось возведение ведущего коммерческого центра, принадлежащего одному из самых богатых бизнесменов по версии Forbes — Макото Танаки, ныне болеющему раком печени. Мистер Танаки понёс значительные убытки, и, к сожалению, не обошлось без жертв. Чимин, смотря в окна, со сложенными на коленях руками, спокойно вслушивался в слова радиоведущего.       — ...Мистер Ким Намджун, один из акционеров запланированного коммерческого центра и близкий друг мистера Танаки, прибыл на место происшествия примерно через полчаса после взрыва. Однако, как сообщают источники, пока он отказывается давать какие-либо комментарии... Когда послышались помехи и слова перестали складываться в цельные предложения, Пак слегка прищурился и убавил громкость до самого минимума, переключив вскоре на другую волну, где кто-то выступал со своим стендапом.       — Он даёт утомлённому силу, и изнемогшему дарует крепость. Утомляются и юноши, и ослабевают, и молодые люди падают; а надеющиеся на Господа обновят силу, взлетят на крыльях, как орлы, потекут — и не устанут, пойдут — и не утомятся*, — тихо и монотонно произносит Чимин, посмотрев в сторону алтаря. Джейк не покидал его мыслей практически всю неделю с момента последней встречи. Сложно было о нём не думать, когда Пастор особо ничем не был занят, коротая время в своей комнатушке наверху. Пока Пак, наконец, осознанно не признался самому себе, что он и правда боится этого мужчину. Ведь не знать, чем занимается человек, но осознавать, что тот может быть способным на многое — всегда пугает. Неизвестность заставляет напрячься всех людей в мире. Ведь в чёрной комнате может быть всё, что угодно, верно? Чимин безразличным взглядом смотрел на большой крест, в его глазах отражался дрожащий свет свечей. Было ясно, что Джейк его не послушает — вновь объявится тогда, когда ему вздумается. И уже на очередной раз просто… убьёт его? Вывезет к какому-нибудь обрыву в Айрон-Брук, сбросит вниз, к скалам и бушующему морю. Туда, где волны врезаются со всей своей жестокостью о безжизненные камни. Его тело упадёт тряпичной куклой: голова расколется на части, вывернутся конечности, пока его труп с ярко-красной кровью не унесёт куда-нибудь далеко-далеко, к очередному краю земли. Или пока его тело будет опускаться всё ниже и ниже — туда, где захоронены останки мелких кораблей, где он станет новой пищей для плотоядных рыб. А что… Зато он встретится с мамой и Эсон. Не такая уж и печальная судьба у поэта, как могло показаться. Ведь перспектива снова увидеть своих любимых кажется довольно заманчивой. Может быть, тогда Пак наконец обретёт то самое — долгожданное счастье и покой?.. Внезапно внимание Чимина привлёк яркий свет, на мгновение мелькнувший за окнами церкви и скользнувший по стенам внутри. Сердце пропускает удар и мозги простреливает мыслью — это он. Чимин молниеносно задувает ближайшие свечи и подскакивает к одному из окон. Прижимается к стене, боясь высунуться. Он не ожидал, что Джейк появится так скоро… Но когда он прислушивается и различает несколько сильно приглушённых голосов и хлопки дверей машины, решает пригнуться и выглянуть лишь одним глазом. В свете жёлтых фонарей стоят около четырёх человек. В каких-то странных балахонах, с глубокими капюшонами на своих головах. Они о чём-то переговариваются, и один из них вдруг направляет яркий луч на церковь. Чимин дёргается почти в последний момент, но уворачивается от такой яркой вспышки. А потом выглядывает вновь и видит, как этот человек судорожно выключает фонарик и получает крепкий подзатыльник от кого-то другого из четвёрки. Дыхание сбивается на учащённое, и в какой-то момент Пак жалеет, что не имеет при себе хоть какого-нибудь телефона, дабы заснять происходящее. Не то, чтобы это было похоже на нечто криминальное или сверхъестественное, да и рассказывать об увиденном Пастор никому не побежит, но отчего-то думается, что это явно не подростки так развлекаются. Неужто сектанты? Да только откуда им тут взяться вообще... По этим людям нельзя понять ни возраста, ни телосложений, ни пола. Лишь рост — а он почти у всех одинаков. Кроме того человека, который, видимо, случайно включил яркий фонарь — он пониже остальных будет. Вскоре подозрительная четвёрка движется в сторону леса, и предчувствие противно бьётся раненной птицей о рёбра изнутри. Но Чимин будет дураком, если побежит «ловить на живца». Ему здесь, дома, безопасно. И не похоже, чтобы те люди собирались нападать на церковь или близлежащие дома. Они просто маячат на кромке леса до тех пор, пока не растворяются в высоких деревьях полностью. Чимин отступает на шаг от окна и разворачивается к скамьям. А что, если подозрительные люди в балахонах идут к тому месту, куда Чимина вёл Норман? Или на кладбище? Не зря ведь могила, в которую провалился тогда Пастор, была раскопана. Норман Смит, к слову, сниться перестал — чем вгонял в дневное время дня в некоторые сомнения. Неужели Чимин исполнил его волю, и его душа обрела покой? Или же он хотел, чтобы Пак увидел... что? Разрытую могилу и выкопанную ямку возле дерева? Для чего?       — Это уже паранойя… — выдыхает вслух Чимин, возвращаясь к месту, где он сидел.

***

Долгого ответа от «Короны» ждать не пришлось. Чонгук бил ракеткой так сильно, что мяч со свистом рассекал пространство. Пот с висков стекал по щекам, затем по шее, за ворот светло-жёлтого поло. Мышцы на руках ходили под кожей, каждый удар сопровождался коротким злым вскриком. Теннисный корт на заднем дворе не был шибко большим, но вместить в себя достаточное количество людей мог.       — Сильнее, — прозвучал спокойный голос тренера, который стоял у сетки со сложенными руками и внимательно наблюдал за техникой. — Джейк, если ты злишься — направь это в удар, а не в себя.       — Я и направляю! — зло бросил Чон, потирая запястье. — Просто мяч не слушается.       — Мяч и не будет слушаться, это ты обязан контролировать свою руку и удары. Тренер молча подбросил мяч, подал. Полёт — и снова удар, на этот раз более точный и резкий, направленный туда, куда нужно.       — Вот так, отлично! Когда зазвонил телефон, мужчина даже не сразу сообразил, где тот лежит.       — Я сейчас, — бросил Джейк тренеру, направляясь в сторону светлой скамьи со спортивной сумкой на ней.       — Давай-давай, всё равно отдохнуть немного не помешает... На дисплее высветилось имя Вэй. Чонгук, всё ещё тяжело дыша, оглянулся мельком на мужчину у сетки, который подбирал мячи, затем принял вызов. Когда друг затараторил, Джей нахмурился, положил ракетку на скамейку и снял белую кепку с головы.              — Чёрт, Ли, говори внятно! Что случилось? — прорычал он, тяжело дыша. В трубке — запинаясь, почти задыхаясь — Вэй выдал сбивчивую, довольно непонятную речь. Но даже из этих обрывков Чонгук понял самое главное: случилось что-то серьёзное. Ровно в одиннадцать утра прогремел взрыв на стройплощадке — на объекте, где возводили одно из легальных предприятий Макото. Несколько рабочих погибли... Джейку больше ничего не нужно было объяснять. Он швырнул телефон на лавку, отменил дальнейшее занятие по большому теннису, наспех принял ледяной душ, переоделся, и выехал с одним из своих водителей прямо на место происшествия. Запланированный коммерческий центр был в процессе строительства в Окленде, а находился Чонгук в Сан-Франциско, поэтому добрался по пробкам он не раннее, чем через час. Когда его машина наконец притормозила у места происшествия, пожар уже потушили, но запах гари до сих пор стоял тяжёлый и едкий. Площадку окружили десятки людей: пожарные, полицейские, журналисты и случайные прохожие. Последние шокировано прикрывали свои рты ладонями, шептались и снимали всё на свои телефоны. Чонгук выскочил из машины и, не раздумывая, нырнул под жёлтую полицейскую ленту. Три машины скорой помощи стояли в ряд, парамедики оказывали экстренную помощь и грузили носилки. В стороне мелькали камеры, вспышки, логотипы «громких» новостных порталов.       — Скажите, правда ли, что этот объект принадлежит бизнесмену Макото Танаки — владельцу сети ресторанов и автосервисов по всей Калифорнии? — перед мужчиной будто из-под земли выросла блондинка в ярко-розовом брючном костюме, с микрофоном в руках, и ослепительно белыми зубами. Чонгук внутренне поморщился. От журналистов отбиваться было бесполезно: каждое слово они обращали в громкую сенсацию, а подставлять Макото было себе дороже.       — Да, вы правы, — ответил он ровным голосом, повернувшись к камере.       — Тогда скажите, это нападение или несчастный случай?       — Я думаю, этим займётся полиция, и только тогда мы будем знать наверняка, — спокойно ответил мужчина, мысленно вычёркивая этот разговор из памяти.       — А если всё же это намеренный поджог, у вас есть предположения, кто бы это мог сделать посреди бела дня? Он уже собирался что-то сказать, как рядом вырос упитанный чернокожий полицейский с голосом, похожим на гул барабана:       — Мэм, покиньте место происшествия, вы мешаете следствию.       — Но этот молодой человек же прошёл! Кем он приходится мистеру Танаки? — возмутилась она, указывая микрофоном на Чона.       — Мэм, выйдите за жёлтую ленту, вы нарушаете закон… — мрачно предупредил офицер. Джейк воспользовался моментом и ретировался вглубь почти полностью разрушившейся стройплощадки, где среди пыльных развалин и обугленных металлоконструкций он заметил знакомую блондинистую макушку. Намджун как-то уж совсем безрадостно курил, пока стоял на небольшой насыпи. И правда приятного было мало — пыль до сих пор витала в воздухе, и атмосфера была довольно гнетущей.       — Как же всё это дерьмо быстро случилось, — тихо выдохнул Ким, не оборачиваясь. Чонгук медленно подошёл, чувствуя, как под туфлями хрустят мелкие камни и битое стекло. Остановился рядом, плечом к плечу с Намджуном. На асфальте неподалёку темнели капли крови, перед ним клубился сизый дым, люди в касках разгребали завалы бетонных плит, медики торопливо грузили на носилки окровавленных рабочих, а полицейские опрашивали растерянных очевидцев.       — Что по жертвам?       — Ровно дюжина рабочих, черти бы её подрали, — сквозь зубы выдохнул Ким, не взглянув на парня. — Повезло, что у половины бригады сегодня был выходной. Иначе бы счёт трупов пошёл на два десятка. Хотя… ещё не вечер, — добавил он, глядя на каталку с раненым, которую проносили мимо. Чон сунул руки в карманы брюк и невольно поёжился — в Окленде оказалось куда прохладнее из-за почти нескончаемых дождей, чем в более тёплом и сухом Сан-Франциско, откуда он только что прибыл.       — Макото знает?       — А куда ж без этого, — хмыкнул блондин, горько усмехнувшись. — Все новости уже об этом трубят. Он по телевизору увидел, разнервничался, давление подскочило, стало плохо... Врачи, благо, успели — вкололи сильное успокоительное. Сейчас он, вроде, без сознания. Чонгук буквально ощущал убогое настроение Намджуна — и понимал, что виной сего не только глупая смелость «Короны», но ещё и очевидная злость Макото. Насколько бы дипломатичным Танаки не был мужиком, не зря он возглавлял большую Азиатскую Семью в криминальном мире Америки. Злиться он тоже умел — и плохо в такие моменты было всем. Ким, судя по всему, уже успел получить порцию гнева. И теперь стоял здесь, молча, с сигаретой в зубах, будто пытаясь выкурить вместе с дымом собственные мысли и скверный настрой на этот день и эту жизнь. Джейк не боялся Намджуна и его плохого настроения. Просто знал, когда лучше говорить, а когда молчать и слушать. Он вырос под этим взглядом, учился считывать каждую мелочь: движение плеч, вздохи, дёрганье уголков губ и желваков.       — Они даже не представляют, что мы можем с ними сделать, — глухо проговорил Ким.       — Какую группировку они приплели? — тихо спросил Чон. — Явно ведь сами не осмелились бы подорвать стройку такого масштаба нашей Семьи. Ким поворачивается к нему, выкинув сигарету на землю и впечатав окурок носком ботинка. Джейк смотрит на него в ответ, почти не мигая. Замечает, как пульсирует нижнее веко у блёклого глаза — признак не столько нервов, сколько показателя того, что глаз продолжает своё функционирование на пятьдесят процентов. Это... довольно оптимистично.       — «Тринадцатый сектор», — отзывается совсем мрачно Намджун. Чонгук своего удивления не скрывает, приподнимает брови:       — У них... Там есть связи? Он ожидал чего угодно, но только не этого названия. «Тринадцатый сектор» — одно из самых мрачных и могущественных группировок в Штатах. Формально они занимают третье место в иерархии криминальных структур, но по уровню безумия и жестокости им, пожалуй, не было равных. Чонгук никогда этих психов не понимал — а там именно психопаты. Некий «культ», как они сами себя любят называть, построенный на идиотских ритуалах. Чонгук о ней наслышан, как наслышаны абсолютно все в криминальном мире. Когда-то давно, по рассказам Макото, «Тринадцатый сектор» был обычным религиозным сообществом, которое проповедовало о некоем «тринадцатом измерении» — особом пространстве, куда попадают души для очищения. Их основатель, человек с довольно фанатичным взглядом и голосом проповедника, утверждал, что достичь этого мира можно только через страдания, испытания и необходимые жертвы. Если вкратце, то это такие фанатики, которые придумали себе рай для избранных и стали убивать во имя того, чего даже не существовало. Потом их лидера то ли убили, то ли посадили — Чонгук точно не знал. Но последователи не исчезли. Они просто ушли в подполье, а через несколько лет вернулись, но уже не как сектанты, а как организованная преступная структура. Сохранили символику, ритуалы и веру в свой «тринадцатый путь», только теперь за жертвами стояли не кошки и собаки, а люди. Иерархия в их группировке тоже строилась довольно странным путём: возглавлял их некий «Пророк», наиболее приближенные к нему люди назывались «Прислужниками», а обычные шестёрки «Секторы». Они верили, что цифра тринадцать — знак смерти и перерождения, а каждый «сектор» — это душа, прошедшая испытание. По сути, их деятельность ничем не отличалась от остальных банд: наркотики, оружие, заказные убийства, отмыв денег. Только всё это сопровождалось жуткой и иногда нелепой театральностью: с оккультными символами, молитвами и обрядами. Что-то вроде православной церкви, только окровавлено вывернутой наизнанку. Для внешнего мира они выглядели почти безобидно. По стране у них десятки йога-студий, книжных лавок, лекций про «высшие вибрации» и всевозможные астральные чакры. Правительство старается не трогать их, поскольку это слишком скользкая тема, особенно после того, как их нынешний лидер однажды вышел в прямой эфир рядом со Священником из Нью-Йорка... Утро одного из декабрьских дней выдалось на редкость холодным даже для США. В северных регионах метели валили с такой силой, что снегоуборочные машины не успевали расчищать дороги — все социальные сети уже пестрели кадрами от людей с заторами в пробках и авариями. Джейк, зевая и натягивая на плечи толстовку, увеличил громкость только что включённого телевизора — как раз по просьбе Николаса, который позвонил ему минуту назад.       — Ты должен это увидеть, — сказал тогда друг. Чонгук не стал спорить, просто добавил звук и всмотрелся в экран. В новостной студии сидел седовласый мужчина с идеально уложенными волосами, чисто американской внешности: голубые глаза, русовато-седые волосы, глубокие морщины, руки, сложенные на столе. Он говорил о Боге, катаклизмах и неизбежности «нового мира», а на его грудной клетке висел деревянный крест.       — Ты меня разбудил, чтобы я эту чушь сейчас смотрел? — недовольно поинтересовался Джей, кинув пульт на стеклянный столик и плюхнувшись на чёрный мягкий диван. — Захотелось посмеяться над тем, что по известному новостному порталу вдруг заговорили о теориях заговора и глобальном потеплении?       — Это один из известных и уважаемых Священников Нью-Йорка, Джейк. С ним даже Папа Римский в Ватикане здоровался за руку — полно фото в интернете, ты что, не видел? Чонгук устало закатил глаза и фыркнул:       — А должен? Всё, я вырубаю эту ерунду. Если так нравится Господь-Бог и теории идиотов — слушай эту херню сам, а мне больше не звони сегодня. Он уже потянулся за пультом, но вдруг на экране сменился кадр. И рядом со Священником появился другой мужчина. Чон замер. Пульт сжался в его руке так, что заскрипел пластик. Выключить он теперь не смог, а лишь пристально уставился в экран.       — У нас теперь сумасшедшие спокойно на телевидении появляются? — глухо спросил он, не отводя взгляда.       — Мы же тоже не святые, — тихо заметил Ник. — Но я понимаю, что ты имеешь в виду. Таких, как он, вообще нельзя подпускать к федеральным каналам... Представил появившегося в кадре мужчину тот самый русый Священник не иначе как «Джоэл». Хотя, Чонгук был уверен, звали лидера «Тринадцатого Сектора» не так... Ему было около сорока лет, достаточно молодой для лидера криминальной группировки. Выглядел он тоже куда моложе, и на экране он казался уверенным, собранным, даже обаятельным. Серые глаза, мягкая (слишком мягкая) улыбка, ровные скулы, короткая аккуратная борода, чуть длинноватые тёмные волосы, уложенные назад. От него веяло странным спокойствием, тем самым, что притягивает и настораживает одновременно. Он сидел в рясе с кроваво-красными вставками в отличие от своего коллеги. А на груди был не крест, а серебряный круглый символ, будто смесь пентаграммы и какого-то странного знака.       — Мир, в котором нам всем приходится жить, — заговорил он, глядя прямо в камеру. Голос звучал ровно, чуть гипнотически: бархатно и мягко, будто убаюкивал. — Всё больше уступает тьме. Люди продолжают бежать за несуществующими идеалами, теряя самих себя, обесценивая собственные обещания и цели. Но у каждого из нас должен быть путь. Путь туда, где царит сплочённый ритм жизни, души и сердца. Мы называем этот путь Тринадцатым сектором. Местечком, где возможно обрести свой собственный покой. Тринадцать — это про выход за периметр собственного сознания, ведь, например, число двенадцать — это граница: двенадцать часов на циферблате, двенадцать месяцев в году, двенадцать апостолов. Всё в мире не пресекает цифру двенадцать, но что же за её пределами? Там — совсем не то, что люди привыкли называть Смертью или Потусторонним. Там — освобождение. Серые глаза на экране будто становятся глубже, а улыбка ещё мягче.       — Не стоит бояться числа Тринадцать, ведь на самом деле это не проклятие, а дверь. Я понимаю, что далеко не все люди способны вынести правду, но те, кто примет её, станут намного больше в своих разумах, чем обычный человек. Они станут проводниками, которых боятся правительства, корпорации и различные религиозные институты. Почему? Потому что свободный человек не нуждается в цепях. Мы не разрушители — мы строители. Мы строим мост между началом и концом, между смертью и новой жизнью, но чтобы ступить на этот мост, нужно в первую очередь отказаться от груза, — Пророк делает небольшую паузу, смотря прямо в камеру. — Уже сегодня можно начать с малого: бросить вредные привычки, сходить ко врачу на обследование или просто сказать «спасибо» тому, что вы открыли глаза утром... Чонгук морщится и немного убавляет звук ровно тогда, когда обычный Священник рядом почему-то высказывает слова поддержки, а ведущая начинает улыбчиво задавать уточняющие вопросы «Джоэлу».       — Что это сейчас было? — хмурится и вопрошает Чонгук в трубку.       — Видел этот цирк, да? — усмехается Николас. — Я боюсь представить, что сделал этот «Джоэл», чтобы его допустили на федеральный канал и дали вещать обычным людям всю эту проповедническую дичь... Интересно, в студии телеканала хоть кто-то понял, что он вещает даже не о Боге, а о какой-то непонятной херне?.. Чонгук никогда не был религиозным человеком — ни в Бога, ни уж тем более в какого-то выдуманного Пророка тринадцатого мира, конечно, не верил. Но сама мысль о том, что подобное крутят по телевизору в двадцать первом веке, казалась безумием. Неужели те, кто это допустил, не понимали, что перед ними настоящая секта? Как такое вообще возможно, если у этих фанатиков, казалось бы, не было ни малейших связей в политике? Ответ напрашивался сам собой, они просто нашли слабое место и поняли, на что надо давить, чтобы удержаться наплаву. Как в фильме «Чужой» — присосались к лицам некоторых особенно влиятельных Священников, зашептали им на ухо, и те уже не заметили, как сами стали частью паразита. А ведь все знают: политики никогда не тронут религию. Ни-ког-да. Если православные и католические Священники благословили существование «Тринадцатого сектора», значит, правительство решило сделать вид, что ничего не происходит.       — У этих подонков, похоже, общие цели, — мрачно произнёс Намджун, сжав пальцами переносицу. — Это немыслимо, честное слово. Да, это и вправду было немыслимо. «Корону» и так переваривали далеко не все — из-за их расистских высказываний, бессмысленной жестокости и постоянных нападок даже на мирных граждан. Но что могло связать их и «Тринадцатый сектор»?       — Думаешь, объединят силы и уничтожат другие группировки? — мрачно предполагает Чон. Это было самым логичным решением, которое приходило на ум.       — Начнут, — кивнул Намджун. — И уничтожат нас первыми. Азиатов. И будто в идиотский такт где-то неподалёку тихо звякнула металлическая «собачка» на чёрном мешке. Теперь трупов ровно тринадцать.

***

Бывали такие моменты, когда Чонгуку казалось, что их Семья изначально была обречена на беспокойное существование. Просто потому что они — не белые американцы. Да, в США хватало сторонников равенства, активистов и борцов с расизмом, ведь здесь жило немало выходцев из Кореи, Китая, Японии, Таиланда и других стран. Но наравне с борцами за справедливость, а то и чаще, встречались другие — те, кто презирал всё «чужое». В «Тринадцатый сектор» входили сумасшедшие религиозные фанатики, уверенные, что очищают мир, убивая других людей. В «Корону» входили расисты до мозга костей, ненавидящие всех, кто изначально не был рождён белым американцем или британцем. Если эти два мира схлопнутся, страшно даже представить, какая чудовищная смесь из них получится. Дождь стучал по ржавым листам крыши, заглушая быстрые шаги. Серая заброшенная многоэтажка напротив была их точкой контроля: там, в тени бетонных плит, затаился Николас со снайперской винтовкой. Красный прицел медленно скользил по силуэтам на крышах и у входа в старое здание — эдакое «логово» подрывников, которые перешли все допустимые границы. Найти их оказалось не так уж сложно: двадцать тысяч долларов наличными шерифу Сан-Франциско, пара дней поисков, и вот они, горячие следы. Все как на подбор: белые американцы, от двадцати до тридцати, с блондинистыми или русыми волосами, голубыми глазами и белыми зубами. Будто одинаковые, чёрт побери. Намджун довольно жёстко дал понять полиции, что в это дело Азиатская Семья вмешается сама, и те не возражали. «Закону» не нравилось, что посреди бела дня взрывают стройки, гибнут люди, а СМИ потом выставляют их некомпетентными. Так и родился уговор: Азиатская Семья разберётся с подрывниками без лишнего шума, оставив тем самым послание «Короне». А полиция потом приберёт всё под свою юрисдикцию — в отчётах будет значиться, что перестрелку устроили подрывники, «ранили» офицеров, те якобы ответили огнём… Всё по «протоколу». Джейк поправил тактические перчатки и бросил короткий взгляд на Вэя и Намджуна. Позади стояли четверо верзил, они в основном молчали и следовали за парнями тенью. Никто не знал точно, сколько «короновцев» засело внутри заброшенного здания. Полиция говорила о пятерых, но все понимали, что их может быть и больше.       — Сначала периметр, — коротко шепнул Чонгук, щёлкнув затвором. Голос был ровный и спокойный, но в глазах сверкнул знакомый его близким людям холодный азарт. Он предвкушал вкус крови. Первый дежуривший из заявленных пяти даже не успел повернуться. Вэй вынырнул из темноты, и в следующую секунду лезвие тихо вошло под кадык. Приглушённый хрип, затем сдавленный плеск, и тело медленно осело в грязь. Мужчина захлёбывался собственной кровью, а на сером бетоне растекалось тёплое пятно. Джейк ухмыльнулся и двинулся дальше, скользя между стенами, словно хищник. Второй подрывник поднял оружие, но вспышка со стороны Николаса прервала его движение. Глухой хлопок снайперской винтовки растворился в шуме дождя. Намджун поравнялся с Чонгуком, затем немного перегнал, и когда периметр вокруг здания оказался чист, было принято решение заходить внутрь. Они вошли в здание так, словно делали это уже в очередной тысячный раз: резкий толчок двери на «раз-два-три», двое сразу же встречают внутри — один падает с простреленной головой, другого глушат ударом приклада. С лестницы сверху донёсся топот. Намджун поднял руку, останавливая свою небольшую группу, и в ту же секунду Николас с крыши выстрелил снова — пуля пробила стекло и снесла пятого, который собирался спуститься.       — Чисто, — коротко бросил Баркли в гарнитуру. Но стоило им пройти чуть дальше, как дверь в коридоре распахнулась, и из неё вывалились трое с автоматами. Всё-таки их тут больше… Пули резанули воздух, посыпались искры, штукатурка сыпалась с потолка. Джейк рухнул за бетонный выступ, за ним же поспешил и Вэй, у которого из оружия был только нож. Намджун в ответ дал короткую очередь, свалив одного.       — Вперёд! — скомандовал Ким резким голосом. Верзилы вышли довольно напористо: один метнул в голову врага что-то типа острого сюрикена, отчего голова рыжеволосого парня дёрнулась назад, он выронил автомат и упал с залитым кровью лбом. Второй попытался расстрелять амбалов, но Джейк успел вскинуть руку, подрываясь на ноги и наотмашь пустить в него пару пуль. Тело безвольно рухнуло, и под спиной растеклась лужа крови.       — Нам нужно до подвала, перебить всех! Ник, — прикоснувшись к гарнитуре, шумно выдохнул Чон. — Снять всех, кто может появиться на крыше. Любое шевеление, и ты стреляешь. Понял?       — Понял. Они мчались вниз по лестнице. Грохот шагов, запах пороха и крики. Кто-то из подрывников выбежал навстречу, но Чонгук встретил его выстрелом почти в упор. Кровь расплескалась по стене, и попала на лицо. Горячие струи стекали по щеке вниз, к подбородку, попали на черный рашгард. Было плевать. В собственной крови давно бушевал адреналин, бил в уши молоточками, заставляя двигаться яростнее и жаждать крови сегодняшней ночью больше чего бы то ни было на этой планете. В подвале раздался еще шум — кто-то копошился, но не спешил выходить. Чонгук улыбнулся, взглянув на Намджуна. Тот улыбки друга не разделил, и вышиб дверь ногой. В подвале их встретил гул генераторов и резкий запах бензина, смешанный с потом и гарью. В тусклом свете лампочек мигали тени — подрывников было несколько, и они были явно не готовы к приходу «гостей». Автоматная очередь прошила воздух, искры брызнули из трубы над головой.       — Вперёд! — рявкнул Намджун и бросился в гущу. В этот миг Джейк с Вэем ворвались в помещение. Первый противник — пуля в грудь, второй — нож в горло. Третий успел подскочить ближе и таки подгадать момент: приклад обрушился Чонгуку в лицо. Хруст, вспышка боли, а затем и мир качнулся. Кровь мгновенно залила губы. Больно, сука… Очень больно.       — Твою… — сквозь зубы выдохнул он, стирая алую струю с подбородка. На секунду мир исчез, все звуки провалились, глаза застлало белым, а уши заложило. Но хватило ровно пяти ударов сердца, чтобы снова очнуться. Подрывник попытался добить ударом в живот, но Джейк перехватил руку, вывернул, и чужие кости треснули, выронив автомат. Противник рухнул на бетон, и тут же пуля Чона прошибла ногу парня. Крик сорвался, заглушив гул генератора, он ощутимо дёрнулся, но мужчина не дал ему свободы. В это время Намджун и верзилы добивали остальных. Стрельба, удары, крики, и вот уже оказавшийся небольшим подвал был завален телами. Лишь один остался живым, тот самый, которого Чон держал на прицеле. Джей с трудом вытер кровь со щеки и резко схватил пленного за шкирку. Тот дёргался, но мужчина сдавил ему раненое бедро, и парень завыл от боли.       — Сидеть! — рявкнул он и швырнул парня на стул у стены. Металл заскрежетал по бетону. Пленный тяжело дышал, глаза бегали, образовалась испарина над губой и на лбу. Намджун тоже устало выдохнул, затем подошёл ближе, присел напротив раненного, держа пистолет у его лица.       — Кто ещё есть поблизости? — его голос был тихим, но в нём звенела ярость. — Кто. Ещё. Есть. Поблизости? Парень молчал. Тогда Вэй без тени сомнения вогнал нож в плечо пленного. Оглушительный крик разорвал подвал.       — Я не повторяю дважды, — прошипел Ким. Чонгук снова убедился: блёклый глаз друга в гневе — зрелище не для слабонервных. С кровью на лице и белым глазом Намджун походил на маньяка-психопата из фильма ужасов Парень задыхался, пот стекал по вискам, и было видно, что он не выдержит — силы оставались на исходе.       — Я… — дрожащим, загнанным голосом выдавил он. Кровь заливала плечо и ногу; он не прекращая сжимал бедро руками. Пшеничные волосы прилипли ко лбу, оттенённые алыми пятнами. — Чёрт, сссука, как же больно…       — Я могу вытащить, если хочешь, — кивнув на нож в плече, рассмеялся Ли Вэй. — Тогда ты сдохнешь чуть быстрее. Джейк сжимал в руках пистолет, пока по ладони стекала собственная кровь. Он не обращал на это внимание, полностью сконцентрировавшись на молодом парне.       — П-пожалуйста, — вдруг выдохнул пленник, голос его ослаб и стал умоляющим.       — Отвечай на вопросы, — ровно сказал Намджун, не отводя ствола. — Ты участвовал в подрыве стройплощадки? Назови имена. Почему вы начали сотрудничать с «Тринадцатым сектором»? Каковы ваши истинные цели? Парень внезапно рассмеялся. Слёзы хлынули из глаз, покатились по щекам и смешались с алой кровью. Потом он сжал зубы, свёл брови к переносице и выкрикнул:       — Да здесь все, кто участвовал в подрыве! Здесь! Оглянись вокруг — тебе ещё нужны их имена, тварь?! Ты поплатишься за это! Вы все поплатитесь за их смерть... Вэй дёрнулся в его сторону, но Чонгук твёрдо перехватил его за локоть, бессловесно предупреждая не влезать. Другой рукой он чуть сильнее сжал пистолет, стараясь снова выровнить дыхание.       — «Тринадцатый сектор» тоже ненавидит таких, как вы все, — выплюнул он кровь в сторону, бегло осмотрев безумным взглядом стоящих азиатов. — Они истребят вас всех! Чужую кровь следует искоренить из Американской и Британской земель. Для вас никогда не будет открыт «тринадцатый путь», никогда не познаете истинного очищ…       — А ты что ли познаешь? — оскалился брезгливо Ли, не сдержавшись. — Посмотри, какую дичь творишь ты и твои «коренные американские и британские аристократы» — да похуже нас будете. Чонгук вновь дёрнул его за локоть.       — А я не прав? — рявкнул китаец на Джейка. — Они убивают совсем безобидных людей, разжигают расизм и вступили в заговор с какой-то кучкой сектантов, которые верят в какую-то ахинею про тринадцатое измерение, ни основываясь ни на чём. На миг зазвенела тишина и только сейчас в нос ударил ощутимый запах железа — именно так пахла кровь. Американец вновь засмеялся, и Намджун, явно уставший слушать всю эту ерунду, спокойно спросил:       — Назови имя главного вашей «Короны».       — У нас нет главного, мы все…       — Я этой чуши никогда не поверю, — стальным голосом перебил его Ким. — Ты обыкновенная шестёрка, как и все те, кого мы здесь сегодня положили. Я спрашиваю последний раз: мне нужно имя. Американец помолчал, считая секунды, а потом с усилием набрал слюну и сплюнул прямо на ботинки блондина. Чонгук отпустил локоть Вэя, кивнув на пленника. Ли не заставил себя ждать: шагнул вперёд и одним резким движением прокрутил нож в плече. Оглушительный крик разорвал тишину подвала, отчего даже верзилы слегка поморщились. Слёзы снова хлынули из глаз блондина, он попытался согнуться, но Вэй удержал его.       — Пойми, парень, — голос Кима был холодным и ровным. — У тебя два варианта: или отвечаешь на один единственный вопрос — и мы тебя больше не трогаем. Тогда есть хоть какой-то шанс спастись. Видишь? Мы тебя не заковывали в цепи, не привязали — ты свободен в движении. Или… — Намджун медленно поднялся, демонстративно прокручивая в руках окровавленный нож. — Мои парни будут мучить тебя долго, не давая возможности потерять сознание. И в итоге ты умрёшь. Как жалкий, побитый щенок, на этом стуле, будто весь мир отвернулся от тебя, и хозяев у тебя больше никогда не будет… Противные рыдания рвались по подвалу, смешиваясь с запахом крови и пота. Лицо американца стало сплошным месивом из слёз, крови, соплей и слюны. Он кусал губы до мяса, пытаясь сдержать крики. Бедро почти не слушалось своего хозяина: кровь текла, стискивающие плоть пальцы синели от напряжения и боли. Намджун тяжело вздохнул, пожал плечами, повернулся к верзилам и сделал шаг к выходу. Амбалы приблизились к блондину чуть ближе, но в этот момент в спину Киму раздался отрывистый, дрожащий голос:       — Картер… Картер Грейсон. Он… он наш главный… Ким остановился на мгновение, развернулся к перепуганному парню с ошалелыми глазами, и слабо улыбнулся.       — Ну вот видишь, как всё просто. А в следующий момент вскинул руку и раздался оглушительный выстрел. С дула поднималась тонкая струйка дыма, никто больше не рыдал и не кричал. Вэй, стоявший совсем близко к пленнику, вытер с лица кровавые крапинки, и вытащил свой нож с чужого плеча.       — Тебе дорога только в Ад, придурок, — прошипел он, глядя на дыру во лбу. Чонгук перевёл спокойный взгляд на Намджуна:       — Это имя нам ничего не даст. Все подрывники мертвы, даже кто-то из их организации. Этот Картер явно точит зуб на нас — после сегодняшнего он снова что-то предпримет, и что-то мне подсказывает: «Тринадцатый сектор» будет задействован уже напрямую.       — Не-ет, — протянул Ким, перезаряжая пистолет. — Сейчас всё затихнет. Начнутся разборки в полиции, будут выяснять обстоятельства, подключатся СМИ… Наше сегодняшнее «действие» осветят, присвоят лавры копам, но это нам не страшно. Те, до кого мы так хотим достучаться, и сами всё поймут...       — Парни, а что, если они хотят просто расширить свою власть? — раздался голос Николаса в гарнитуре мужчин.       — У тебя есть какие-то конкретные мысли? — интересуется Ким, вытирая нож о свои штаны.       — Возможно, это прозвучит как бред… Но что, если они сейчас активно ищут такие города Америки, которые не под контролем ни одной из ныне существующих группировок? Расширив свою власть таким способом, они явно будут преобладать над нами, расширят трафики, подмят под себя людей, более мелкие группировки. Что-то типа акулы, съест всё мелкое и вырастит до гигантских размеров…       — Ты перед сном смотрел National Geographic? «Акулы-убийцы» или что-то типа такого? — хмыкает скептично Вэй в наушник.       — Я серьёзно, — по голосу Чон понял, что его друг закатил глаза. — Ещё раз повторяю, они сейчас могут пробивать почву и выяснять, какие районы, или города неподконтрольны ни одной из группировок, взять — и подмять под себя. Штук десять таких по всей Америке точно наберётся… Кажется, что немного, а на деле будет ощутимо.       — А там будут союзы и не только «Тринадцатого сектора» с «Короной», но и «Девятки» подключатся, и «Гоуст», самые влиятельные на данный момент. Увидят, что «Корона» себя хорошо проявляет, создадут свой «квартет»: уничтожат всевозможные другие группировки, объединят силы… Подмят под себя банды по типу нашей, а не захотим — сотрут с лица земли, — догадался Джейк, посмотрев на Намджуна. — Вполне себе вероятно… Далеко пойдут.       — Именно, — обрадовался Ник, что хоть кто-то понял ход его мыслей.       — Исключено, — резко возразил Намджун. — В криминальном мире невозможно формировать такие альянсы: везде свои лидеры, свои устои, взгляды. Даже в политике такой хрени нет. Если в «Тринадцатый сектор» еще поверила «Корона», не значит, что поверят и другие. Не все разделяют радикальные религиозные или расистские идеи. Возьмём «Девяток»: основатели — коренные итальянцы. Кто из них согласится с расизмом? Никто. А «Гоуст»? Там жёсткие атеисты в лидерах…       — Иногда ради огромной победы сильные мира сего тоже принимают несвойственные им решения, — тихо вставил Вэй, и тишина в комнате стала почти осязаемой. В гарнитуре сразу же раздалась усмешка:       — Неужели ты сказал хоть что-то умное за всё то время, что я тебя знаю? Теперь Ли закатил глаза.       — Короче, кэп, — посерьёзнел Ник. — Они, наверное, затихнут ненадолго, но бездействовать не будут — доверься моей чуйке. Тихо, мало-помалу, будут рыскать, где есть «ничейные» районы, если не начали уже. И даже если я ошибаюсь, они всё равно не станут сидеть сложа руки. Объединение религиозных расистов-фанатиков какого-то ебанутого культа толку человечеству не принесёт. Усилится наркотрафик, по телеканалам польётся их чушь, этот их Пастор будет пропагандировать ненависть и убийства. Нам-то пофиг, мы стойкие… А вот гражданских жалко: детей, женщин, стариков, мужчин, белых, чёрных, азиатов, метисов… Всем придётся несладко. Намджун на мгновение замолчал, серьёзно задумавшись, руки опустились вдоль тела. Он нахмурился, глядя в пол, испачканный кровью. Чонгук спокойно вытер руку о штаны, заметив, что собственная кровь не останавливается. Заметил небольшой, но глубокий порез, и порванный рашгард.       — Хорошо… Допустим. Тогда какой, по твоему мнению, они могли уже взять город или район на карандаш? — приложив палец к гарнитуре, спросил Намджун.       — Ну… Лично моё мнение — Филтон. Что-то ухнуло в районе грудной клетки у Чонгука. Он не понял до конца, что за чувство пронзило, и приложил ладонь к сердцу. Вэй кинул на него обеспокоенный взгляд, но Джейк лишь слегка мотнул головой: всё в порядке. Он сделал резкий вдох и медленный выдох. Странное ощущение — будто снова ударили прикладом, но не в лицо, а в живот.       — Почему именно Филтон?       — Хорошая возможность. Средний городок, не под контролем ни одной группировки. Люди там бедствуют, сводят концы с концами, и если придут «дяди» с «конфетами», жители, думаю, не будут против. Мелкий бандитизм же там процветает, подростки охотно пойдут на службу «большим дядям» за шанс на нихуёвую такую карьеру… Полиция там почти не работает, а мэр жу-утко продажный.       — Лакомый кусочек, не иначе… — подал тихий голос Вэй. Намджун ничего не ответил, только задумался крепче обычного. А потом также молча двинулся к двери, за ним поспешили верзилы на выход. Джейк ощутил на себе тяжёлую ладонь.       — Всё нормально? — спросил Ли. — Ты как-будто не с нами…       — Да… Да, — ответил чуть твёрже Чон, приятельски постучав по чужой кисти руки, и увёл её в сторону от своего плеча. — Просто завис... Почему-то в мыслях возникнул образ молодого Пастора в чёрном подряснике. И Чонгука это вводило в ступор.