Исповедь

Погода норовила испортиться.       — Хотим пожелать всем нашим уважаемым радиослушателям доброго утра! — бодрый голос диктора звенел в радиоприёмнике. — На часах ровно девять утра, и лето уже спешит к своему очевидному завершению: всего несколько дней — и осень вступит в законные права! Похоже, в связи с этим погода решила перестроиться… Вчера вечером метеорологи зафиксировали приближение внетропических циклонов. Припаситесь зонтиками и дождевиками: температура слегка снизится, но главная опасность — проливные дожди, грозы, а местами даже град. В более холодных штатах — а особенно в Миннесоте — водителям лучше воздержаться от поездок из-за сильного ветра. Берегите себя… Чимин слушал вполуха, выхватив только главное — перемена погоды. Его взгляд невольно скользнул к окну: привычного, почти ослепительного солнечного света сегодня не было. Небо медленно наливалось серостью, но в воздухе по-прежнему держалось летнее тепло. Пастора это почему-то радовало. Постоянное, бесконечное солнце успело поднадоесть, а лето он вообще никогда не любил. В душе он тяготел к осени и зиме — к промозглому ветру, прохладным ночам, первому снегу и запаху мокрой листвы. С переезда в США он даже успел полюбить Хэллоуин, который особо не был популярен в Корее, и Чимин его никогда не праздновал. Отец Бернард презрительно звал этот праздник «бесовским» и запрещал упоминать о нём в стенах церкви, но Чимин втайне радовался, когда улицы Филтона украшались тыквами и гирляндами, а дети бегали в костюмах с криками «кошелёк или жизнь». Пак и Сестра Агнесса когда-то получили строгий наказ от Бернарда — не открывать дверь в этот вечер (не впускать нечисть в церковь), но, разумеется, они оба смягчались, пока Найт этого не видел, и всё же клали в детские корзинки горстку конфет. Чимину бы тоже хотелось хоть разок разукраситься — в какого-нибудь зомби или банального Дракулу. Если бы рядом была Эсон, они бы точно сделали парные костюмы и макияжи: изувеченные жених и невеста или ведьма и инквизитор… Одна из тех маленьких несбывшихся мечт, что всё ещё грели сердце.       — Отец Пак? Чимин вздрогнул, оторвавшись от своих мыслей. Голос раздался совсем близко, и он понял, что, должно быть, выглядел странно со стороны — с лёгкой улыбкой на губах, глядя в сереющее небо. Да, он определённо ждал осени.       — Доброе утро…       — Мэттью, — с удивлением и приветственным теплом проговорил Чимин. — Присаживайся. Давно тебя не видел. Темнокожий подросток, чуть смущаясь, опустился рядом на скамью.       — Как твои дела?       — Всё хорошо, — отозвался Мэтт, но выдох у него вышел каким-то неровным. — В школе по-старому… А дедушка в стабильно-хорошем состоянии, показатели его не ухудшаются. Я вижу, как… Маме это поднимает настроение, и теперь после работы она иногда приносит мне чипсы и газировку… хотя раньше строго запрещала кушать вредности. Чимин не удержался от тихого смешка. Юноша поднял на него взгляд и тоже улыбнулся, но чуть застенчиво.       — Я рад за тебя, — искренне отозвался Пастор. — Господь всегда помогает чистым душам найти верную дорогу. Как помогает твоей маме и дедушке. Как помогает тебе. Но, наблюдая за Мэттом, парень улавливает что-то ещё. Подросток мял пальцы, словно пытался выдавить из себя слова. Взгляд его скользил, не задерживаясь ни на чём, будто он о чём-то спорил в своей голове.       — Что-то тревожит тебя? — мягко поинтересовался Чимин.       — Нет, — юноша вскинул голову чуть резче, чем нужно. — Я просто... хотел поделиться радостью. И посидеть здесь... Тут спокойно. Слова прозвучали, как неловкое оправдание. Пак слегка прищурился:       — Я ведь не спрашивал, зачем ты пришёл. Двери церкви всегда будут открыты для тебя в любое время суток, — сказал он спокойно. — Но вижу, будто ты хочешь что-то сказать. Мэттью закусил губу, снова опустив голову. И Чимин уже знал, что оказался прав в своих догадках. Только стоило не давить на хрупкое доверие подростка...       — Что-то стряслось? — опять осторожно спрашивает Пастор. На него вновь поднимают голубые, словно океан, глаза. Чимин всегда восхищался этим цветом: какой-то он… душевно-чистый, благородный. Вкупе с тёмной кожей мальца эти глаза придавали ещё большей выразительности. Мэттью в целом был красив от природы. С точки зрения обычной человеческой оценки Пак был уверен: у этого парня могла бы быть отличная модельная карьера в будущем.       — Если человек совершил что-то плохое… Насколько он виноват перед Богом? Пастор замирает на какое-то мгновение от прозвучавшего вопроса. Грудная клетка ровно поднимается и опускается, а Чимин слегка прищуривается.       — Мэтт, — негромко произнёс он. — Ты что-то натворил? Пак не хотел думать худшее, но в Филтоне подобный вопрос из уст пятнадцатилетнего подростка редко сулил что-то хорошее.       — Нет, Отец Пак, просто… — юноша как-то тяжело вздохнул. — Просто хочу знать.       — «Просто так» такие вещи не спрашивают, — с опаской сказал Чимин, пробуя нащупать необходимую почву. Подросток сразу же хмурится, но в его взгляде нет искренней агрессии:       — Я зря пришёл… — и чуть привёлся в движение, будто собирался встать.       — Нет-нет, постой, — мягко сказал Пастор. Он готов был подскочить следом за юношей, но Мэтт вновь бессильно опустил голову и остался сидеть, сжав руки на коленях. Пак не решился прикоснуться к его плечу, но едва заметный изгиб бровей на собственном лице выдал готовность помочь. За эти четыре года он успел привязаться к этому пареньку, как к члену семьи. Этот мальчик стал для него почти как младший брат — Чимин порой приносил ему еду, сладости и немного денег. Мать Мэтта, миссис Барбара Кадоган, делала всё, чтобы поднять сына на ноги: она работала на двух работах в соседнем городе, оплачивала скромные обеды в школе, покупала редкую одежду и лакомства. Старалась воспитывать строго, понимая, что подростку захочется рано или поздно пробовать новое. Особенно с учётом компании друзей, которые в нынешних условиях легко могут попасть в различные криминальные группировки. Чимин знал всё это. Мэттью добр по натуре, любит маму, уважает дедушку и старается для них. Он ходит с Барбарой на службы и проявляет уважение к Чимину, Бернарду и Агнессe. Он светлый и старательный, мечтает о хорошем университете в большом городе и о собственном доме для своей семьи. Но пока он остаётся здесь, в Филтоне, мама бывает дома лишь поздним вечером, и всё это время Мэтт предоставлен сам себе. Парень растёт — и это нормально. Меняется его круг общения, взрослеют вместе с ним и его друзья, меняются взгляды на жизнь и мнения. В церковь он заходит с каждым годом всё реже, и постепенно «власть» над ним переходит от мамы и церковных служителей к друзьям — не самым, так сказать, «благополучным». Это порой вызывает беспокойство. Чимин-то уж знает, как окружение способно влиять на человека.       — Если хочешь понять, насколько сильно человек виноват перед Господом за свои поступки, сначала нужно понять, насколько плохи эти поступки, — тихо сказал Пак, стараясь не давить на Кадогана.       — Ну, — Мэтт нерешительно поднял взгляд, смотря на спинку скамьи перед собой. — Допустим, если кто-то сделал что-то нехорошее другому человеку?       — Насколько «нехорошее»?       — Очень.       — Например убийство? Мальчик резко повернул к нему голову, чуть громче положенного произнося:       — Нет! Нет, вы что, Отец Пак… Чимин мысленно дал себе лёгкую оплеуху: не давать внутренним демонам вырываться наружу. И в то же время внутренне выдохнул: всё не так страшно, видимо, как могло бы показаться.       — Подумай: по отношению к другому человеку можно много плохого сделать, — ровным голосом разъясняет Пастор. — Если это «очень нехорошее», то тут вариантов довольно много. И любому человеку придут далеко не лучшие мысли…       — Нет-нет, — вновь заверил его Кадоган. — Не убийство, Боже упаси. Человек... согрешил, но не настолько сильно. Чимин вздыхает:       — Я так понимаю, прямо ты мне всё же не скажешь? Мэттью лишь покачал головой.       — Ладно. Это связано с тобой? Юноша снова покачал головой. Чимин прищурился, но решил поверить.       — Мне стоит самому угадать, что натворил этот «некто»? Кадоган в третий раз отрицательно покачал головой:       — Не стоит гадать. И вам волноваться не о чем. Просто знайте: поступок не настолько плох, как может показаться. Юридически — вполне даже решаемый, а морально... мне просто интересно.       — Ладно, я понял, — решает согласиться хотя бы на это Чимин, лишь бы не отталкивать от себя подростка. — Тогда буду честен: что бы человек плохого не натворил, перед Господом чист он уже не будет. Но твоему «некто» сильно переживать об этом точно не стоит — все люди на Земле не чисты перед Ним, как бы сильно они не веровали в Него. Мэтт отозвался, полный сомнения:       — Разве? Даже... вы? Чимин поджал губы, посмотрел на собственные пальцы и с лёгким смешком выдохнул:       — Даже я. Когда-то я вёл не лучшую жизнь, делал ошибки. За которые теперь морально расплачиваюсь. Но в глубине души понимаю: никогда не смогу очиститься в Его глазах, как бы сильно этого не желал. И так со всеми людьми. Даже если ты когда-то прогнал собак, убил бабочку или ранил человека — ты не чист душой. Если споришь с родственниками, сплетничаешь, осуждаешь людей, позволяешь гневу вырваться наружу — тоже не чист. И ещё очень много «если», поверь… Пауза затянулась. Пак снова спокойно заговорил:       — Но если твой «некто» захочет морально освободиться — пусть идёт на исповедь. Открыть свою душу всегда полезнее, чем убегать от реальности другими дурными способами.       — Например, наркотиками или алкоголем? — тихо уточнил Мэтт.       — Именно, — кивнул Пастор, слегка прищурившись. Он знал, что нельзя давить на мальчика, поэтому не задал вопрос, крутившийся у него на языке.       — Вы не подумайте только, — тут же решает оправдаться юноша. — Просто в Филтоне полно... алкоголиков и наркоманов.       — Я и не подумал, — врёт. — И знаю, да, — мягко кивнул. Пак с Кадоганом ещё какое-то время молча сидели, уставившись на алтарь. Чимин прислушивался к своим мыслям, пытаясь взвесить все «плюсы» и «минусы» собственных размышлений. С тех пор как он очнулся в лесу, прошла ровно неделя. Норман снился стабильно каждую ночь. Каждую ночь он звал за собой, появлялся то в церкви, то в лесу, то на той дороге, где его убили. В той же одежде, с той же дыркой во лбу. Не злой и не радостный — просто мёртвый, эмоционально безликий. И вечно пытающийся что-то сказать. Пастор больше не просыпался в лесу в реальном мире. Теперь Чимин каждый раз понимал: это сон, и со временем перестал сильно шарахаться «призрака». Сны начинались одинаково: он открывал глаза в другом «измерении», эдаком астрале, а Норман стоял перед ним. Затем вёл по знакомому пути. И заканчивались тоже одинаково: не доходя до кладбища, Норман исчезал, а Чимин просыпался, покрытый холодным потом, с напряжёнными нервами и усталостью, но на своей кровати. Радовало хоть это. Покой же оставался недостижимым. Чимин молился, ставил свечи за упокой — без толку. Норман шептал что-то неразборчивое, куда-то вёл, загоняя мысли в тупик. Чертовщина какая-то, Господи прости. И Джейк ещё этот… Он за неделю появился всего один раз, но успел навести такой душевный беспорядок, что хватило бы с лихвой. Пак продолжал вечернюю службу, монотонно проговаривая молитвы, когда дверь церкви отворилась. Чимин внутренне вздрогнул, и мышцы напряглись. Но Пастор совладал с собой: голос оставался ровным, спокойным, а взгляд скользил по страницам книги на алтаре, изредка поднимаясь на прихожан или на высокие деревянные балки потолка. Джейк бесцеремонно прошёл к самым дальним скамьям и плюхнулся на одну из них, брезгливо проведя пальцами по спинке, проверяя пыль. Пак заметил этот жест, но позволил себе не обращать внимания — обещал себе не реагировать на явную провокацию. Даже в спокойных тёмных тонах церкви Джейк выделялся: чёрная рубашка с закатанными по локти рукавами, всё такие же тёмные волосы, глаза, полные непроницаемости, и ощущение внутренней тьмы. Он выглядел так, будто родился для этой Тьмы, будто сам был частью чего-то явно чуждого Свету. Чимин старался отбросить лишние мысли и сосредоточился на прихожанах, повторяющих за ним молитву. Пока предательские глаза сами не упали в сторону чёрного пятна. Джейк даже не пытался скрыть внимание. Его взгляд был липким и настойчивым: скользил по подряснику Чимина, наблюдал за движением губ, прямо смотрел в глаза. Просто закинул одну ногу на другую, положил на них замок из рук — и словно впитывал каждое слово Пастора. Бернард, стоявший неподалеку от исповедальни, нахмурил брови и то и дело переводил взгляд с мужчины на Чимина. Пак понимал: разговор после службы будет неизбежен. Мысленно вопрошал у Господа, почему Джейк позволил себе так нагло войти в церковь и усесться, прямо перед глазами Чимина. Но Господь, как всегда, молчал. Слегка нервно сжимая и разжимая пальцы, ставшие немного влажными от волнения, Пак докончил проговаривать нужные фразы.       — Аминь, — произнёс Пастор, трижды крестясь. И трижды за ним повторили прихожане. Бернард тоже, даже Хавьер, отвлёкшийся от стойки для свечей, тихо произнёс за ним. Но только не Джейк. Он лишь слабо усмехнулся, не шелохнувшись ни на миллиметр. После небольшой службы прихожане не спешили покидать церковь: кто-то опустился на скамейки, кто-то прошёл к Хавьеру, чтобы поговорить или поставить свечи. Бернард, кинув на Пака настороженный взгляд, направился с женщиной в исповедальню. Агнессы поблизости не было. Чимин отчаянно желал, чтобы кто-то подошёл к нему, отвлёк, или чтобы у него внезапно появились дела, которыми можно было бы заняться. И, Господи, ты услышал — к Пастору подошёл мужчина средних лет. Но, Господи, ты не помог — Джейк каким-то магическим образом оказался рядом и нахально вклинился в их «дуэт».       — Прошу прощения, но мне нужно поговорить с этим Пастором. Вопрос смерти и смерти, — протянул Джейк, растягивая губы в фальшивую улыбку. Мужчина, явно ошарашенный, замялся и неловко отошёл в сторону. Пак поджал губы, нахмурился, и повернул голову к нему.       — Наглость — ваше второе имя.       — О-о, — протянул брюнет. — Моё третье имя звучит ещё лучше.       — «Дьявол»? — слабо усмехнулся Чимин, скрестив руки за спиной и поворачиваясь всем корпусом к Джейку.       — Разве что в постели, — едва слышно ответил тот, улыбнувшись. Чимин закатил глаза и устало спросил:       — Какая ещё «проблема» привела вас сюда? Ещё и во время службы…       — Ты же говорил, что двери церкви всегда и для всех открыты? — наклонил голову Джейк. Он поднял руку, и Чимин внутренне напрягся: длинные пальцы мужчины едва коснулись правого плеча в подряснике, словно смахивая пылинку, которой, вероятно, и не было. Пак сглотнул, подавляя страх и желание отодвинуться, удерживая самообладание и смелость.       — Я говорил образно. На самом деле удивлён, что вы вытерпели службу, и при этом не подёргались в припадках и не ползали по потолку на четвереньках, — произнёс ровным голосом парень. Джейк широко улыбается — даже посмеивается — искренне. Ровные белые зубы, морщинки у глаз, едва заметные ямочки на щеках…       — Ты умеешь даже так? — продолжил он. — А ты типа серого кардинала? Служишь Богу, но позволяешь себе такой черноватый юмор прямо в святых стенах… Тебя даже отшлёпать было бы мало за такое проказничество, — прикусил нижнюю губу, не отрывая взгляда. Чимин едва скривился и попытался обойти Джейка, но тот мгновенно схватил его за запястье, развернув обратно к себе. Лёгкое, почти невесомое движение, а Чимин едва не теряет равновесие.       — Вы что творите? — шипит Пак, выдёргивая руку из хватки. Он озирается по сторонам, замечая, как Хавьер обеспокоенно косится в их сторону, разговаривая с двумя женщинами.       — Я что тебе говорил? — Джейк вскидывает руку с указательным пальцем и низко спрашивает. — Не смей обращаться со мной так, как тебе вздумается.       — Ещё что-то нужно от меня? — тихо, почти шёпотом, спрашивает Чимин, с трудом сдерживая раздражение. — Заведите себе собаку и ей командуйте. Мужчина явно злится, но, к удивлению Пастора, сдерживает вспышку. Ещё немного — и он бы мог сорваться, но, похоже, его останавливает присутствие других людей и ненужное внимание.       — Всё-таки, зубки у тебя и правда имеются. Не как у щенка — а как у акулы. Просто ты их прячешь.       — А вы психолог? — спокойно, но твёрдо интересуется Чимин, пытаясь сохранить контроль над ситуацией.       — Для тебя могу быть кем угодно, — отвечает Джейк, — Если только ответишь… Губки, которые так сладко произносят молитву, могут творить ещё что-то вкусное? — он облизывается, явно стараясь вывести Пастора на эмоции. Чимин глубоко вздыхает, подавляя в себе желание послать его куда подальше, плевать на субординацию и место нахождения. Он лишь устало вздыхает.       — Серьёзно, что вам нужно? — начинает он. — Вы приходите сюда, чтобы бесконечно донимать меня и действовать мне на нервы... И ещё... Но слова обрываются, когда что-то едва ощутимое касается его лица. Осторожное, почти невесомое прикосновение. Но он всё равно отшатывается так резко, будто его обдало огнём, и Джейк, к его удивлению, не хватает за запястье в излюбленной манере, а опускает ладонь вдоль собственного тела.       — Откуда «травма»? — в голосе Джейка нет ни тени усмешки. Лишь пугающая серьёзность, словно в нём щёлкнул внутренний тумблер. Чимин замер, растерянно почувствовав, как напряжение от прикосновения отзывается по всей спине.       — Пустяки, буквально царапина, — отмахивается он слегка дрожащим голосом, всё ещё настороженно глядя на брюнета. След на щеке уже не был таким ярким, как в первые дни, воспаление сошло, но тонкая линия еще виднелась. Пак почти перестал о ней помнить — заживала, не болела… и тем страннее было, что Джейк так на ней зациклился. Царапина была присыпана детской присыпкой — по совету Агнессы — чтобы снизить риск попадания грязи на рану. И сразу в глаза «травма» не бросалась — её можно было заметить только при близком контакте.       — И всё же, как получил? — голос Джейка был тихим, но требовательным, а взгляд, будто, темнел. Не в буквальном смысле, конечно, — это было невозможно — но темнел с некой тяжестью. Так обычно смотрит учительница, когда отчитывает ученика. Или отец, когда ругает ребёнка. Пака напрягало, что Джейк был сейчас очень серьёзным, с угрюмым взглядом и не собирался отступать от своего. Пастор неприятно сглотнул, ощущая, как фантомно жгли более глубокие ссадины на плечах.       — Просто поцарапался…       — Каким боком это возможно сделать «просто» в таком месте?       — Это ерунда, пройдёт через пару дней…       — Или ты просто покрываешь того, кто это с тобой сделал? Значит ли это, что и по всему твоему телу может быть полно таких «просто царапин»? Чимин моргнул, глядя на него с искренним непониманием, и сжал влажные пальцы, ощущая нарастающий дискомфорт. Старые шрамы на спине, оставленные Бернардом гнетущим напоминанием, почему-то зачесались. Что. Это. За. Реакция?       — Расслабьтесь, Джейк, — намеренно произносит он имя, и это словно сбивает с мужчины фокус: тот моргает и переводит взгляд с ранки на карие глаза Пастора. — Это правда просто царапина, — добавляет Чимин чуть мягче. — Неудачно повернулся, врезался в ветку на улице. Мелочь. Он почти жаждет услышать привычную насмешку, хоть какую-то колкость. Пускай Джейк съязвит, пошутит, уколет — что угодно, лишь бы перестал смотреть так… прямо в душу. Лишь бы перестал реагировать так ненормально. Ненормально — в плохом смысле. Словно всё это время носил маску, а сейчас снял её, открыв что-то глубинное, неподвластное собственному контролю. Он так ко всем людям относится, если видит у них какую-то даже маленькую и незначительную травму?.. Да? Пожалуйста, Господь, скажи, что да. Что так не только к Чимину по каким-то собственным больным соображениям...       — Старайся не травмировать своё личико, — произносит мужчина тихо. — Ещё и так… глупо. И это, чёрт возьми, не издёвка и не шутка! Пастор ещё немного отшатывается, неосознанно. Смотрит на Джейка, как на диковинку, не веря в серьёзность подобной реакции. Бред. Сейчас он вернётся в привычный режим, и будет издеваться дальше, да. Да, так и будет. Иначе это очень странно.       — Отец Пак! — раздаётся голос Бернарда, вышедшего из исповедальни. — Подойдите, пожалуйста. Господи, да! Ты услышал. Пастор бросает настороженный взгляд на брюнета, ожидая, что тот снова схватит его за запястье. Но Джейк лишь молча наблюдает. Чимин обходит его, чувствуя, как взгляд упирается в спину, и идет к Найту, стараясь не оглядываться. Бернард тогда его не отчитывал — но спрашивал, что хотел этот прихожанин, с таким выражением лица, будто ждал чего-то неладного. Чимин отмахнулся, на ходу сочинив безобидную историю, которую сам же счёл убогой. Пора прекращать врать. До добра это всё не доведёт. А Джейк тогда просто ушёл. Молча. И остаток недели на глаза не попадался. Лучше бы и дальше не маячил.       — Мэттью, — негромко окликнул Чимин, чуть наклонившись к пареньку. Тот поднял голову с распахнутыми голубыми глазами, и внимательно всмотрелся в серьёзное лицо Пастора.       — Если я попрошу тебя кое-что сделать для меня… ты сделаешь? — тихо поинтересовался парень.       — Всё, что угодно, Отец Пак, — уверенно кивнул Кадоган. Чимин задумчиво провёл языком по пересохшим губам, задержал взгляд где-то в стороне и почти шёпотом произнёс:       — Сможешь одолжить мне на пару дней одежду… приблизительно моей комплекции? Любую. Но лучше — худи, джинсы… что-то закрытое, с капюшоном. Подросток чуть вздрогнул, брови его медленно поползли вверх, и было видно, как он всерьёз обдумывает просьбу.       — Ну… да, проблем с этим никаких, — наконец сказал он. — А… зачем вам?       — Мне это нужно, — спокойно, но с тенью просьбы в голосе ответил Пастор. — Только, прошу… никому не говори. Мэтт выдохнул, слегка качнув головой, и улыбнулся краем губ:       — Я вам доверяю, и я могила.

***

Больничный запах заставляет поморщиться. Хочется инстинктивно прикрыть нос рукой от такого едкого стерильного запаха, а лучше вообще убраться из этого здания сейчас же. Джейк с детства не любил больницы, для него было мукой приходить в подобное учреждение каждый раз, когда он навещал мать с диагностированной лейкемией. Смотреть на то, как Смерть медленно забирала её на свою сторону было мучительно и невыносимо. Она бледнела с каждым днём всё больше и больше, у неё опадали волосы, зубы… Она увядала, как забытый цветок на подоконнике. Чон ненавидел больницы. Но исправно приходил в одну такую — для того, чтобы навестить Макото — лидера их Семьи… Так обязывали правила. Негласный кодекс Азиатской Семьи, Чести и прочей «бла-бла» — традиция, придуманная кем-то задолго до него. Не выполнить — означало подписать себе смертный приговор.       — Старик рад тебя видеть, — морщинистые руки с катетерами сжали его ладони.       — Прекратите, — слабо улыбнулся Джейк, отвечая тем же тёплым жестом, будто это был его родной отец. — Вам всего-то пятьдесят. Жизнь только начинается.       — Твои слова — да Богу в уши, Чонни, — усмехнулся Макото, и в уголках глаз появились глубокие морщины. Это «Чонни» резануло слух и отдало болью где-то под рёбрами. Так его называл только один человек — мама. Макото был вторым, кому он позволял подобную фамильярность.       — Как вы, босс? — спросил Намджун, только что поставивший на тумбочку пакет с купленными фруктами.       — А как я могу быть? — Макото бросил косой взгляд на медсестру, обновляющую раствор для капельницы. — Стабильно. Не лучше, но и не хуже. Верно, Джессика? Медсестра слабо улыбается:       — Обязательно станет лучше, сэр. Джессика, коей, видимо, и прозвана эта милая медсестричка, установив на нужную скорость роликовый регулятор, наклоняется за упавшей обёрткой от иглы. Её и без того короткий халатик-рубашка предательски задирается, обнажая миру соблазнительные очертания бордовых трусиков. Николас, Намджун и Чонгук, со сложенными руками за своими спинами, даже не думают отвести в сторону взгляд, в деталях выцепив даже материал нижнего белья — кружево. А Джессика, будто, специально не спешила выпрямляться. Ли Вэй — китаец, и такой же член их Семьи, стоявший в другом углу палаты, жадно облизывается и плотоядным взглядом упирается куда-то в область её груди. Видимо, ему открылся другой, не менее аппетитный вид такого же бордового кружевного бюстгальтера. Наконец выпрямившись, она мягко улыбается исключительно Макото, который довольно взирал на лица своих приближённых, и упархивает из палаты, оставляя за собой шлейф приторно-сладких, почти ядерных духов.       — Может, вам, ребята, тоже лечь в больницу на пару дней? — хмыкнул Босс. Вэй, отмерев, наконец довольно произносит, поправив член через штаны:       — Я абсолютно не против.       — Угомони свои гормоны, — усмехается Николас. — Такое ощущение, что пока не перетрахаешь половину Америки, твой член не остынет.       — Он не остынет, даже если я перетрахаю половину мира, — усмехнулся китаец и подмигнул. — Или, может, ты хочешь мне с этим помочь?       — Отвали со своими пидорскими шуточками, — отмахивается, как от назойливой мухи, Баркли. Джейк, слегка усмехаясь, наблюдал за ними. Вэй был симпатичным парнем — не в его вкусе, но с той мужественной внешностью, от которой девушки сходили с ума. Высокий, даже выше Чонгука, с резкими скулами, прямым носом, карими глазами, татуировками на почти всём торсе. Хищная харизма, от которой млели даже зашоренные «ботанки». И он сам прекрасно знал об этом — пользовался своим очарованием, и в постели каждый день просыпался с разными девушками. В группировке даже какое-то время ходили слухи о том, что Вэй страдает от венерических заболеваний. Намджун однажды присёк подобное, введя новое небольшое правило в их Семью — не распространять лживых сплетен без весомых доказательств. Ким защитил таким способом китайца от похабных шуточек коллег, сказав, что «никого не должны волновать сексуальные предпочтения членов группировки», но всё же тихонько предостерёг друга о том, что от СПИДа может отвалиться нос. Вэй отмахнулся тогда, посмеявшись, но через неделю сходил к врачу и таки выявил нестрашное заболевание, о котором рассказал лишь Чонгуку за очередной попойкой в клубе. Благо, ничего серьёзного не было — он вылечился довольно быстро, и с тех пор к выбору партнёров и безопасному сексу относится более тщательно.              — Трахнитесь уже один раз, — бросил Чонгук с ленивой усмешкой, прекрасно зная, как это сработает на Николаса и Вэя. Для обоих парней подобные намёки были скорее игрой, чем чем-то серьёзным. Ни один никогда не смотрел на мужчин в таком ключе, но Ник всегда реагировал на такие подколы чересчур агрессивно. Ли же, напротив, периодически любил дразнить Баркли и отпускал в его сторону фразы с лёгким налётом «флирта». Ник уже открыл рот, готовый выдать свою злостную тираду, но Намджун поднял руку, пресёк их на взлёте:       — Может, вы закончите на этой точке? Иисусе, вы хуже школьников. Макото, хрипло смеясь, откинулся на подушку, глаза блеснули теплом:       — Мне вас иногда очень не хватает… Каждый раз, будто возвращаюсь домой, где живут уже взрослые сыновья. На секунду в палате стало тихо. Потом Намджун, чуть наклонив голову, мягко улыбнулся:       — У нас как раз хорошая новость. Мы нашли тех нападавших из «Короны», что покусились на ваш автосервис. Точнее, Джейк вышел на них, а уже Вэй и Ник… — он перевёл взгляд на друзей. — …разобрались, как следует, и выудили всё, что нужно. Макото расплылся в довольной улыбке. Снотворная капельница делала его голос чуть сонным:       — Я в вас не сомневался. Наша Семья никогда не подводила друг друга. Четверо мужчин в один такт склонили головы, словно в благодарность. Будучи ближайшими к Макото, они ценили его доверие почти как собственную жизнь — и были бы готовы заплатить за него любой ценой. Даже здоровой печенью, если бы это спасло его от рака. Чонгук ненавидел и больницы, и болезни. Смерть матери от рака научила его ещё в тринадцать лет, что жизнь несправедлива к каждому — будь ты бомжом или сыном президента. Судьба может ударить так, что уже не встанешь. Чонни умер там — рядом с матерью. Когда противно запищал аппарат жизнеобеспечения, в палату ввалились врачи, но её уже нельзя было спасти. Он умер там, похороненный где-то возле её рук, лежащих вдоль тела. Он готов был отдать за неё свою жизнь. Готов был пожертвовать своей здоровой кровью, даже если бы из него выкачали всё до единой капли. Он до последнего её защищал своим словом и кулаками перед ублюдком-отцом, который вечно нажирался и говорил про неё гадости. Он молил небеса, чтобы она жила как можно дольше. Но ничего не помогло. И Чонгук правда умер рядом с ней. А вот Джейк возродился и нашёл в себе силы жить дальше.       — Эй. Мысли рассеялись. Он стоял на больничном крыльце, вечерний воздух пах пылью и асфальтом, явно собирался дождь... А в бок его легонько пихал Вэй.       — Ты как, норм? Чон выгибает бровь:       — В каком смысле?       — Ну… больницы… — китаец чуть понизил голос. — Ты же их не любишь. Джейк нащупывает в кармане чёрных брюк металлическую зажигалку с гравировкой на ней, сжимая в своей ладони. Смотрит на чуть отдалившихся вперёд, к машине, Николасу и Намджуну, и вздыхает. Вот уж забавно выходило — Ник был его, вроде как, лучшим другом. Намджун — тем, кто практически вырастил его и воспитал. Но про больницы и страхи знал Вэй... Человек, с которым они реже всего откровенничали, но если и делали это — то метко, и за бокалом дорогого шотландского виски. Зная несколько таких деталей друг о друге, каких не знал больше никто в их группировке.       — Не люблю, — спокойно подтвердил Джей. — Но я в порядке. Макото только жалко — мама также угасала. Вэй поджал губы, и на его лице мелькнули нотки серьёзности, когда он тоже перевёл взгляд на что-то обсуждающих у машины «коллег». Обычно Ли Вэй не был серьёзен — разве что во время заданий или небольших поручений. Он предпочитал прятаться за маской шута — развлекая окружающих и играя роль человека, относящегося к жизни налегке, словно, помимо секса, денег и выпивки, его ничто больше не интересовало. Но Джейк знал: в глубине души Вэй был совсем другим. Он любил фильмы о супергероях, боялся темноты и обожал клубничное мороженое — непременно с тремя шариками. Человек, умеющий убивать, метко стрелять и валить противника одним ударом, безумно любит кошек... Но окружающим куда проще видеть лишь «обложку» — и судить его по «грозной» поверхности.       — Всё безнадёжно, да? В голосе парня сквозит переживание, Чон кидает на него быстрый взгляд, подмечая, как тот искренне беспокоился об их лидере, как о собственном отце.       — Не знаю, — Джей пожал плечами. — Но ложных надежд давать не хочу. Раз уж врачи не могут сказать наверняка, то и я не стану строить догадок. Ли кивает:       — Не будем. Они подошли к одной из трёх машин, когда голоса Ника и Намджуна зазвучали резче.       — …нельзя скрывать от него это, кэп!       — Ему нельзя переживать, разве не ясно? Вэй натягивает на себя улыбку того самого «шута», облачаясь в легкомысленного клоуна. Потому что так проще. Закидывает руку на Ника, ниже его на голову почти, и весело спрашивает:       — Я как раз вовремя, обожаю, когда вы ругаетесь.       — Мы не ругаемся, идиот, — закатывает глаза Баркли, резким движением сбрасывая с себя татуированную руку. — Объясните Намджуну, что обманывать Макото — это, блять, хуёво, — он грозно сводит брови к переносице.       — Намджун, обманывать Макото — это, блять, хуёво, — послушно проговаривает Вэй. — Я правильно сказал, Никки?       — Господи, — вновь закатывает глаза Баркли, отворачиваясь от друга.       — О чём речь? — ровным голосом спрашивает Джейк, поднеся зажигалку к сигарете в зубах Кима, чтобы тот прикурил. Блондин, выпустив струю дыма изо рта, ответил:       — Я не собираюсь говорить Макото, что «Корона» хочет кинуть нам ответку за их покалеченных пацанов, и привлечь кого-то серьёзнее. Они могут блефовать, а говорить Боссу я ничего не собираюсь. Чон хмурится, но ничего не отвечает. Белые америкашки сами развязали некую «войнушку», чуть не уничтожив автосервис Азиатской Семьи, а теперь после того, как им была кинута ответка, решили кинуть новое предупреждение. Якобы, «приплетут кого-то из вышестоящих», и тогда «азиатам не поздоровится». Ебучие расисты.       — Почему? — спросил Вэй.       — Потому что у него, наверное, слабое здоровье? — саркастично бросает Ким, выпуская новую струю дыма и хмурясь. В такие моменты казалось, будто его поблёкший глаз со шрамом темнел от злости. — Потому что у него, блять, рак? Потому что любая херовая новость может негативно повлиять на него? Выбирай, какая из формулировок тебе больше нравится. Вся четвёрка замолкает. Чон лишь затягивается своей сигаретой.       — Но и скрывать тоже нельзя, он наш Босс! — всплёскивает руками Николас.       — Тогда иди и скажи ему сам, Мать Тереза! — отрезал Ким, бросив окурок на землю и втоптав его носком. Он прошёл к стоявшему в стороне чёрному джипу и, громко хлопнув дверью, уселся на заднее сиденье. Несмотря на свои сорок два года, Намджун иногда мог вести себя… ну, вот так. Для посторонних это выглядело странно, но Джейк уже давно привык. Вэй тоже не удивлялся. Лишь Николас порой качал головой, не соглашался, спорил, и это неизбежно приводило к подобной сцене. В целом же всё это было что-то вроде их негласного правила: Намджун — эдакий старший братишка, многое прощает, закрывает глаза на шалости парней. Другое дело, если на блондина рычат более... чужие — тогда лучше терпение его не испытывать. А когда дерзят Чонгук, Вэй или Ник, он лишь демонстративно показывает зубы и хлопает дверью. Максимум — разок «показательно» может приложиться по лицу, чисто чтобы урок преподать. А потом, разумеется, всех поведёт в бар и закажет самый дорогой коньяк — чтобы снова доказать, что всё было «по-дружески».       — Разве я неправ? — продолжает эмоционально спрашивает Баркли, вперив свой взгляд в спокойного Джейка.       — Успокойся, Ник, ты ведёшь себя, как истеричная девка, — выдыхая дым в воздух, отвечает Чон. — Вы оба правы и неправы одновременно. Но я не буду судить. Намджун опытный, он знает, что делает.       — Да, быть может, он просто хочет разрулить всю ситуацию без того, чтобы Макото сейчас лишний раз переживал. А уже потом сам расскажет ему, когда всё разрешится в нашу пользу? — выдвигает своё предположение Вэй, привалившись к такому же чёрному мерседесу. Ник переводит взгляд с одного спокойного друга на другого и выдаёт:       — Да пошли вы. Дёргает задней дверцей на себя, вынуждая Вэя отскочить в сторону, и также громко ею хлопает. Чон сжимает переносицу пальцами — глазное дно будто хочет взорваться. Иногда ему кажется, что эти взрослые, вроде бы серьёзные люди, ведут себя как дошкольники. Машина Намджуна плавно катит из больничного двора, а Ник, как всегда, ждёт Вэя. Чон же приехал без водителя, гордо сверкая своим любимым спорткаром.       — Что с ними? — не понимает Ли.       — Детство в жопе, — нервно выдаёт Джейк, затушив свою сигарету. — Ещё бы хуями померились. Вэй прыскает смехом.       — Ты сейчас куда, сильно занят? Может, в клуб сгоняем?       — Нет, у меня есть некоторые планы на вечер, — отмахивается Чонгук.       — Красивые, хоть, эти планы? — Ли облизывает губы с лёгкой улыбкой. Джейк усмехается:       — Не представляешь насколько.

***

Чимин всегда считал, что ночью в лес отправляются только два типа людей — либо откровенные сумасшедшие, либо убийцы. К последним он, к счастью, не относился, но здравым умом тоже похвастаться не мог — по крайней мере, последние четыре года. Разум буквально кричал, что не нужно лезть. А инстинкт самосохранения противно скрёб на подкорке мозга вообще забыть обо всём произошедшем. Но какой-то упорный, почти сладкий идиотизм всё равно толкал его вперёд. Днём Мэтт притащил ему одежду: обычный чёрный спортивный костюм, на пару размеров больше, из-за чего шнурки на штанах пришлось туго затянуть на тазобедренных косточках. Даже кроссовки раздобыл — ослепительно белые, маркие, ещё и чуть великоватые.       — Запачкаю, — сразу предупредил Чимин.       — На здоровье, — махнул рукой Кадоган. Запачкает он, похоже, не только кроссовки. Ночью, да ещё в дождь, лезть в лес — идея либо безрассудная, либо самоубийственная. И всё же... было в этом что-то почти утешительное — снова натянуть другие вещи, насладиться знакомой тканью, когда-то любимой. Его с ног до головы окутал комфорт, и он ощущал словно лёгкое прикосновение к прошлому — будто на миг очутился в том, другом мире. Счастливом. Там, где все были живы. Где он окончил институт, и, возможно, подрабатывал в больнице, в которой работала мама... Вооружившись фонариком, коих было достаточное количество в церкви на любой экстренный случай и дождавшись, когда Агнесса с Бернардом покинут Святую обитель, Пак натянул капюшон чёрной толстовки на голову и собрался с духом. Дождался часа ночи, чтобы уж совсем стемнело, и хотел было дождаться, пока утихнет ливень… но тот, будто назло, стучал по окнам всё яростнее. На крыльце он вдохнул полной грудью свежий, густой запах летнего дождя, пытаясь унять дрожь — и в руках, и где-то в груди. Щёлкнул фонариком, шагнул из-под навеса и сразу ощутил, как мокрая ткань липнет к телу. Плевать. Если он и дальше будет откладывать свой «мини-поход» в лес — и, к сожалению, не по грибы — то он точно сойдёт с ума. Ему хотелось понять, что пытается донести до него Норман, приходя к нему во снах, и пытаясь проводить до злополучного места в лесу. Чимин двигался ускоренно, ступая по мокрой земле, пачкая кроссовки и кромку резинок спортивных штанов. С чёлки текла вода каплями по лицу, по подбородку. Было довольно прохладно — спустя какое-то совсем недолгое время Пастор почувствовал, как охладели кончики его пальцев на руках. Оставалось надеяться на то, что его тут никто не сожрёт или не ограбит. Более худшие варианты развития событий он отметал в сторону. Влажные ветки разламывались под ногами, ладони то и дело задевали шершавые сучки, мелкие и свежие царапины пекли, хоть Пак старался обходить особенно острые ветви стороной. Наверное, стоило захватить хоть что-то для защиты… но теперь было поздно об этом думать. Дорогу он знал уже наизусть — выучил во сне, шаг за шагом. Она появлялась перед глазами всякий раз, когда он засыпал. И он всё думал о ней. Днём. Вечером. Каждый день — пока, наконец, не решился идти туда по-настоящему. Где-то глубоко внутри ныла мысль: а что, если он действительно что-то найдёт? Эта возможность пугала куда сильнее, чем он готов был признать. Ведь не зря же покойник во снах снова и снова вёл его в ту сторону, исчезая в полумраке, оставляя после себя липкое чувство недосказанности… Как будто место Чимин обязан увидеть, но некую тайну — разгадать самому. Пастор идёт, по ощущениям, минут пятнадцать. Вода липнет к коже, стекает за ворот, впивается в каждую складку одежды. Нос саднит от сырости, а руки будто становятся чужими — не как от зимнего мороза, а как от прохлады летнего дождя, который вымывает из тела всё тепло. Обувь… Господи, лучше не смотреть. После такого похода её придётся отмывать собственноручно — иначе не избежать лишних вопросов и собственного стыдливого взгляда перед Мэттом. Когда парень достигает того самого места, его охватывает странное дежавю.       — И что тут… Он светит фонариком в чёрную, влажную землю, рассматривая каждый камешек, каждую веточку, каждый комок грязи. Но видит… ничего. Абсолютно ничего.       — Ты издеваешься, что ли? — шипит он сквозь сжатые зубы, обводя круг вокруг точки, куда каждый раз приводит его «призрак». Нигде и ничего нет! Возможно, и есть, но оно зарыто, или захоронено, но Пак не собирается голыми руками вспахивать мокрую землю, словно он какой-то ненормальный. Чимин выпрямляется, устало выдыхает и тыльной стороной ладони с фонариком смахивает влагу с глаз и лица. Яркий свет пятном скользит по его щекам, прежде чем он на миг прикрывает глаза, собираясь с мыслями. Затем снова направляет яркий луч вниз, под ноги, и медленно, с ровным дыханием, начинает обходить небольшой участок, проверяя каждый сантиметр. И, кажется, что-то видит. Он опускается на корточки у самого края толстого, мокрого от дождя ствола. Луч фонаря почти ныряет под корни, уходящие глубоко в почву. Чимин наклоняется, отодвигает совсем низкие заросли, и взгляд упирается в неглубокую ямку. Взрыхлённую, к слову, ямку. Будто кто-то недавно бережно выпотрошил землю и вынул оттуда «нечто», оставив неровные края. Пак довольно внимательно вглядывается, стараясь разглядеть хоть что-то среди комков грязи, но поблизости не находит ни малейших следов-подсказок, которые бы натолкнули на мысль, что именно лежало в этом месте. Он не решается коснуться углубления голыми руками — слишком сыро, липкая глина прилипнет к пальцам. Да и копать в такую погоду — затея безумная, только в сухую пору и стоило бы лезть сюда.       — Хотя… что-то мне подсказывает, что здесь уже ничего нет, а? — шёпотом спрашивает Чимин, будто Норман и вправду стоит рядом, совсем невидимый и жуткий. — Но ведь явно что-то было… И имело ли это всё какое-то отношение к его сновидениям — Чимин, честно говоря, не был уверен. Ну яма и яма. Интересно, конечно, почему она здесь возникла и что в ней до этого было спрятано, но разум торопливо подсказывал простые объяснения: паранойя... да мало ли — может, зверёк обычный порылся. И всё же что-то внутри холодно ёкало. Норман ведь вёл его именно сюда. Не к магазинам, не к дороге, и не к цветочкам с ягодкам, а сюда — к этой неровной земле. Вдруг неподалёку раздаётся шорох. Пак мгновенно вскидывает голову и, не раздумывая, гасит фонарик. Сердце пропускает удар. Пора убираться отсюда. Такие ночные вылазки до добра точно не доведут. Он остаётся на корточках, прислушиваясь к сплошной темноте вокруг себя. Ливень громко стучит по веткам и траве, заглушая мелкие звуки, но Пастор всё равно боится снова включить свет — а вдруг здесь действительно кто-то есть? Время на какой-то миг застывает. Ничего, кроме дождя… Чимин уже тянется к кнопке фонарика, решая, что пора возвращаться, как вдруг совсем рядом слышит новый звук. Более явственный. Не то сухой треск, не то хруст, будто кто-то задел массивную ветку плечом. И это точно не призраки. В реальной жизни их не существовало. А вот люди — ещё как. И, в отличие от привидений, у людей зубы, кулаки и неприятная привычка показываться там, где их меньше всего ждёшь. И ноги у Чимина срабатывают быстрее, чем разум успевает что-то сообразить. В одно мгновение он подскакивает с земли — и даёт такого дёру, что едва не летит носом вперёд, споткнувшись о собственную торопливость. Выравнивается, ловит равновесие, и снова — бег. Бежит, бежит, бежит… но совсем не в сторону дома, а туда, куда устремлён взгляд — в самую глубь злосчастного леса. Без яркого света фонарика. Стискивая холодный пластик в руках, но так и не решаясь нажать на кнопку. Грязь чавкает под ногами, тяжёлая, липкая, втягивающая подошву кроссовок. Путь озаряют лишь редкие вспышки молний, разрезающие темноту вместе с гулким раскатом грома. И, чёрт возьми, он готов поклясться всеми своими конечностями: его силуэт в эти мгновения видно так же отчётливо и тому, кто идёт за ним. А за ним идут. Он не слышит шагов — кровь грохочет в ушах, дождь и гром мешают разобрать хоть что-то, — но чувствует, как в спину дышит чужое присутствие. Будто в следующий миг в него врежется что-то тяжёлое, повалит на мокрую землю, прижмёт, разорвёт на куски… а потом его тело найдут где-то на краю этого проклятого леса, обезображенное и холодное. Кто это? Волк? Какой-то другой зверь? Человек? Грабитель? Маньяк? — он не знал. И проверять не собирался. В голове бьётся только одно-единственное желание, яростное и дикое: бежать. Бежать. Бежать. Не останавливаться ни на секунду. Возле очередного высокого дерева он едва не поскальзывается — и чудом не врезается лицом в мокрую землю. Лишь рывком удерживается на ногах, но боль в икрах становится почти невыносимой. И всё же он не останавливается. И вот, сквозь частые, хлёсткие вспышки молний, он наконец улавливает силуэт острых чёрных шпилей. Где-то в груди, под ребрами, вспыхивает слабое облегчение. Но только мысленное — выдохнуть вслух он себе не позволяет. Кладбище. Небольшое городское кладбище, которое при дневном свете казалось ухоженным, даже почти уютным... но не этой ночью, под проливным дождём, среди рваных теней от надгробий. Острые шпили тонкого и невысокого забора он наспех перепрыгивает, зажав фонарик в зубах. Приземляется менее удачно, ударившись коленями о твёрдый асфальт. Но он поднимается мгновенно, не позволяя себе даже короткого стона, и снова мчится, петляя между могил. За поворотом вырастают громоздкие силуэты склепов. Бернард когда-то рассказывал, что такие могилы могли позволить себе только состоятельные люди. Чаще всего — приезжие, которые никогда не жили в Филтоне, но хотели похоронить близких в этом тихом месте, если того желал сам умерший. Они платили мэру Филтона за возможность отстроить подобное захоронение, возводили богатые усыпальницы… и уезжали обратно в свои большие города. Таких склепов здесь было всего четыре. За один из них Пак резко ныряет, прижимаясь спиной к холодной стене. Дышит часто, глубоко, с каким-то отчаянным рваным ритмом. Фонарик всё ещё в руке — но он не включает его, боясь привлечь внимание. Сердце колотится так, будто пытается пробить грудь изнутри. Как же ему было страшно… Будто его и правда что-то преследовало до самых ворот кладбища. И всё же он молится, чтобы это были всего лишь игры воображения. Галлюцинации — да, лучше уж сойти с ума, чем узнать, что за ним впрямь кто-то идёт. Колени саднят — удар о землю был сильным. Но сейчас это ничто по сравнению с другим вопросом, который вгрызается в его мозг: что это были за шорохи, которые он услышал даже сквозь громкую пелену дождя? Нет. Ему не могло показаться. Проведя дрожащей рукой по мокрому лицу, Чимин откинул голову на холодный камень высокой стены склепа, до скрипа сжимая в пальцах пластиковый корпус фонарика. Пальцы ныли, но отпускать он его не собирался. Он стоял так, по ощущениям, минут десять. И стоял бы дальше, но дрожа под сильным дождём, он понимал, что, в лучшем случае, заболеет, если не уйдёт хоть под какой-то навес... Стоило зайти хотя бы в склеп. Осторожно, скользя спиной вдоль стены, он медленно выдвинулся к краю. Замер. Гром расколол небо — и яркая вспышка на мгновение осветила всё вокруг: шпили забора, немного кривые надгробия, лужи... и пустоту. Ещё одна молния. Пусто. Ещё одна. Тоже никого. Пак застаёт ещё около двух ярких молний, убеждая самого себя, что тут никого нет. Кроме его самого, дурака. И он будет глупцом, если двинется в нынешних условиях обратно в церковь. Тело горело от холода и страха, ноги налились свинцом. Он и половины пути не выдержит, если будет бежать. Значит, нужно укрыться. Склепы не запирались. И кроме них, тут не было никакого другого навеса. Прости, Господи, своего заблудшего и непутёвого сына… Прости, что придётся искать убежище в этом склепе, среди чужих могил, среди того, что лучше бы оставалось нетронутым. Он уже собирался сделать первый шаг из-за укрытия — и в тот же миг его резко впечатало в каменную стену так, что лёгкие обожгло пустотой, вырванной рывком. Пальцы сами собой разжались — фонарик выскользнул и с глухим стуком откатился куда-то в темноту. На шее сомкнулись длинные, цепкие пальцы, врезаясь в кожу. Затылок прижался к холодному камню. И прямо у уха, сквозь дождь, раздался низкий, насмешливый голос:       — Закончил свой марафон? Пак выдохнул сквозь сжатые зубы и попытался уйти в сторону от пальцев, но хватка только усилилась, и перед глазами вспыхнули искры. Губы разжались сами, втягивая влагу и холод. Отчаянно подняв руки, Чимин упёрся в чужую грудь — рубашка прилипла к телу, насквозь мокрая, горячая от дыхания под ней. Рубашка. Возвышающаяся фигура. Голос. Чимин распахнул глаза, часто заморгав мокрыми ресницами.       — Вы? — прохрипел Чимин, чувствуя, как ноги становятся ватными. Вспышка молнии вырвала из тьмы лицо: мокрые волосы, капли на скулах, и взгляд — тяжёлый, серьёзный. Это был Джейк. Тот, кого он не ждал увидеть здесь — но кто стоял над ним, как сама Смерть. Сотни вопросов крутились в голове. «Господи, помоги…» — пронеслось в голове, но губы не осмелились шевельнуться в молитве. Видимо, его время пришло. Не было сомнений: рано или поздно Джейк захочет избавиться от лишнего свидетеля. Всё это время он мог следить за Чимином, а тот сам загнал себя в ловушку — ночь, сильный ливень, да ещё и лес. Страх ныл в груди каким-то ледяным ощущением: теперь его убьют так же, как Нормана. Так же тихо и равнодушно. Утром найдут тело, вызовут шерифов, но будет поздно. Хватка вдруг ослабла, но не прекратилась — пальцы перекочевали на плечи, вжимая его в камень. И покусанные губы Пастора надрывно схватили влажный воздух, едва не задохнувшись в кашле.       — Что ты вообще вытворяешь? — короткий рывок на себя, и затылок снова встретился со стеной склепа. — Нёсся так, будто за тобой охотилась стая бешеных волков. У Пака звёздочки перед глазами крутятся, боль в затылке пересиливает тупую боль в коленях. И ему в какой-то миг кажется, что отключиться сейчас было бы куда лучше того, что происходит в данный момент времени.       — Не игнорируй меня, — приказывает стальной голос. Джейк рванул его за плечи, готовый вновь больно впечатать в камень, но Чимин, собрав последние крохи сил, толкнул его в грудь. Движение вышло отчаянным, но довольно сильным, и он вырвался на каких-то пару шагов. Рефлексами, а не разумом, он рванул прочь, смаргивая пелену с глаз. Ливень хлестал по лицу, превращая дыхание в рваное хрипение. Вода бежала по шее, стекала под воротник, пропитывала уже итак мокрую одежду до нитки, и та ещё больше тяжелела. Камни надгробий блестели, когда Пастор старался быстро лавировать между ними, стараясь не задевать особенно острые или громоздкие кресты и плиты. Шаг — и земля под ногой предательски неожиданно провалилась. Холодная грязь обрушилась, и он машинально ухватился за скользкий край, пальцы сразу покрылись слякотью и мокрой грязью. Открывшийся под ногами провал оказался разрытой могилой. Нога соскользнула ещё глубже, кроссовок застрял между корнями. Чимин захрипел от страха, чувствуя, как запах сырой земли и гнили буквально тянется снизу. Господи — что это вообще? Были ли там кости или полуразлагающееся тело — оставалось неизвестным. Под его ногти больно забилась грязь, он старался выкарабкаться наверх, но терпел неудачу, так как мокрая и скользкая земля не была хорошей опорой. Ноги едва касались грунта — висел ли он на приличном расстоянии от земли? Проверять не хотелось. Инстинкты самосохранения буквально вопили в голове. Из темноты раздался медленный шаг. Чужие туфли тоже были в грязи. Чимин зацепился взглядом за эту деталь — то ли пытаясь сосредоточиться на чём-то понятном, то ли потому, что до конца осознавал: Джейк действительно гнался за ним по лесу, как настоящий маньяк. Силуэт мужчины показался совсем рядом, молния выхватила его лицо — спокойное, почти лениво заинтересованное.       — Забавно, — протянул он. — Ты уже почти там, где тебе и место. Пастор сжал зубы, снова дёрнулся, но земля только осыпалась под ним. Он на сантиметр сдвинулся ниже. Хватка слабела.       — Помоги… — срывающимся хрипом выдохнул Чимин. Его голос звучал жалко даже для него самого. Джейк присел на корточки, и в тот же миг дождевые капли с его волос упали прямо на руки Чимина, смешались с грязью и кровью под ногтями. Он наклонил голову, рассматривая его, как диковинное и загнанное редкое животное в капкан.       — Мы теперь полностью на «ты»? — тихо, почти ласково спросил мужчина. — А ты уверен, что заслуживаешь моей помощи? Он протянул руку, но не чтобы вытянуть, а наоборот — слегка надавил на пальцы парня, заставляя его скользнуть ещё на пару сантиметров вниз. Земля осыпалась в яму, едва не попала на лицо, и сердце Чимина ухнуло вслед за ней.       — Слышишь? — спросил мужчина, склонившись ещё ниже. — Земля принимает тебя. Твой любимый бог ждёт тебя. Так чего тебе бояться? С ним всяко будет лучше, чем на Земле. Люди ведь... — он сделал вид, что на миг задумался. — Плохие? Да, наверное для тебя они плохие. А ты... сможешь увидеться с мамой. Одни плюсы. Пак широко распахнул глаза, невзирая на неприятные капли и прилипшую чёлку, которая касалась ресниц. Его сердце кольнуло. И это оказалось больнее какого-то затылка и ударенных колен. Но Чимин лишь резко сорвался на вскрик, из последних сил вцепился в край, когда почувствовал, что он вот-вот упадёт. Скорее всего ударится головой, или поломает ноги, или навалится всем телом на чужие останки. Ногти ломались, грязь забивалась под них, дыхание рвалось хрипами. Джейк замер, словно смакуя момент, и наконец с силой ухватил его за запястье. Чимин вздрогнул, боль пронзила руку из-за крепкой хватки, а тело дёрнулось вверх, вырываясь наружу. Движение было довольно грубым. Пастор рухнул на мокрую траву, кашляя, трясясь, чувствуя, как колени дрожат от ужаса. То ли его колошматило от пробирающего холода, то ли от страха. А рядом Джейк сел на мокрую землю так спокойно, будто наблюдал за забавным и унизительным представлением. Смотрел, как парень корчится, и в глазах у самого — ни капли сострадания. Только мужчина хотел открыть рот в ядовитой усмешке, как ощутил на себе чужой вес и крепкие грязные руки на вороте рубашки. Чимин тоже умел гореть от злости.       — Откуда ты знаешь? — рычал Пак, злостно нахмурив брови. С его волос капала вода на лицо мужчины, пока он натянул ворот рубашки и буквально выплёвывал слова в лицо. — Отвечай! Он тряс его, срывался, дрожал от злости и страха одновременно. В нём кипели эмоции. Довольно дикие эмоции эдакого защитника. Но Джейк лишь смотрел на него с тем же тёмным выражением. В его глазах не было страха. Ни тени раздражения. Только странное, мучительно-опасное восхищение. Это выбило дыхание из Чимина. Он отшатнулся, хватая ртом воздух, будто выброшенная рыба.       — Пойдём к моей машине, — произнёс Джейк спокойно, как будто всё происходившее до этого и сейчас было обычным разговором. Сумасшедший ублюдок. Чимин пошатнулся, поднялся, сделал пару шатких шагов — но тут же ощутил, как с него рвано сдёрнули капюшон и притянули обратно. Его спина ударилась о горячую грудь. Рука сомкнулась на горле капюшона.       — Ты испортил мне рубашку, — шепнул Джейк у самого уха, и дыхание обожгло кожу.       — А ты портишь мне жизнь, — прохрипел Чимин, дёргаясь в его хватке.       — Я не собираюсь отпускать тебя так просто, — голос мужчины был тихим, но в нём было больше угрозы, чем в любом возможном крике. — Ты пройдёшь со мной к моей машине. И доступно объяснишь: что, чёрт возьми, ты делаешь и почему ведёшь себя как какой-то сектант. Отчего-то по спине прошли мурашки. Слышать это в подобных условиях от такого человека, как Джейк, было отвратительно. Чимин чувствовал нутром — ночь будет очень долгой.