Ловушка на кролика

      Чарли вернулась в разбитый в пух и прах тронный зал, посреди которого возвышался новый, ещё более ужасающий Трон кошмаров. Рядом с ним дремал инфернальный комок перьев — по всей видимости, её новый домашний любимец.       — Не-ет. Просто неееет. — Протянула она разочарованно, оглядывая разрушения. Затем приложила руку ко лбу и вздохнула. Как они ей все надоели.

***

      Максвелл ощущал дикую боль в каждой клеточке своего тела. Он был болью больше, чем человеком. Или больше, чем [кроликом]?       Темноту страдания рассеял знакомый во всех вселенных запах. В беспамятстве Картер позволил приподнять себя под плечи и разжевал предложенный кусочек мягкого ароматного угощения. Затем второй, третий. Аппетит приходил во время еды, а ещё во время пиршества переставала болеть одна прореха в душе за другой.       Он пробормотал что-то в беспамятстве.       — Что он сказал? — Поинтересовалась Уиллоу, тыкая землю обугленной палочкой.       — Что-то про маму, зовёт её, — поделился Уилсон, который и осуществлял прикормку злого гения. — Похоже, он ел лобстеров в детстве. Как думаешь, он из богатой семьи или просто жил рядом с морем?       Он протянул Максвеллу ещё один кусочек. Тот на мгновение попытался открыть глаза, но снова провалился в темноту.       — Какая тебе разница, кем была его мать? — Не поняла Уиллоу. – Сейчас он трижды изменившийся с тех пор говнюк, а мы выживаем на пятом кругу ада.       — Мне нужно знать это! Это и намного больше. Как иначе я пойму его характер?       И Уилсон рассказал, что когда они выберутся отсюда в реальность, то он собирается написать книгу об их путешествии, а для этого нужно овладеть умением правдиво изображать характеры персонажей. Он попросит Венди написать мрачные стихи для этой книги или поделиться уже имеющимися. Уикерботтом будет редактором, а Веббер сделает красивый узор для обложки. А когда книга будет написана, он придумает, как сделать её живой. Чтобы любой желающий мог пройтись по изображённой в ней Константе и пережить их опыт на своей шкуре.       — Максвелл подскажет, как это осуществить. — Распалённо добавил Уилсон. — Он владеет магией, а я наукой. Мы придумаем что-нибудь вместе.       — Вы уже придумали что-нибудь вместе, — буркнула Уиллоу. — Затащить нас всех сюда.       — Да! Но мы все стали почти как семья!       — Семья, оказавшаяся в этом мире из-за вас двоих, кретины. — Напомнила поджигательница, вкладывая сгоревшую палку в лапку Берни и целясь в сердце Уилсона. — Я не против: Максвелл всегда мне нравился, а наш мир давно прогнил. Вебберу тоже некуда было податься. Вайнона ищет свою сестру. Но остальным здесь делать нечего.       — Венди… Хотела место, где сможет воссоединиться с сестрой, а Вуди…       Уилсон замолк и поёжился. Наступала холодная осенняя ночь, а слов у него не осталось. Вина редко терзала джентльмена-учёного: бывают вещи, после которых тебе уже не кажется преступлением скинуть часть своей ноши на кого-нибудь ещё. Мораль гораздо более человечная и неочевидная, как и сам мир.       Но от мысли, что его новая «семья» пострадала из-за него, вина выкручивала Хиггсбери руки.

***

      Максвелл проснулся через пару дней после их диалога.       — Я жив? Ох, что это я, верный вопрос: «я мёртв»?       — Мне жаль, что ты не умер раз и навсегда, и теперь ты просто мёртв, — с горестью сообщила ему Венди, обрывая лепестки на цветке. На голове у неё было три цветочные короны. Веббер шикнул на подругу за эти слова:       — Так не говорят тем, кто только что выздоровел.       Венди не обратила внимание на его упрёк.       — Где остальные? — Привычно поинтересовался Максвелл, поднимаясь и чистя свой костюм. Его желудок простонал, как сжигаемое полено проклятого дерева.       — Я помогу с едой, — пообещал Веббер и ответил стандартное. — Кто где.       Он пошёл к холодильнику.       — Где Уилсон и Уикерботтом? — Уточнил Максвелл и усмехнулся. — Должно быть, эти двое на пару с Вайноной уже соорудили очередные врата из камня теней.       — Камня теней? — Венди пожала плечами. — Уилсон только и делает, что ловит бабочек и сажает цветы. Он помешался на своей ферме «летающего масла». А Вай с мисс Уикерботом уплыли на Лунный остров.       — Мы даже едим кроликов, как раньше. Уилсон слишком занят, чтобы запрещать нам, — подтвердил Веббер. — Он совсем рехнулся со своими бабочками.       На этих словах он поставил перед Максвеллом блюдо с аппетитным мягким вобстером в масле. Тогда злодей вспомнил, как его выхаживали.       После первого (и единственного) падения с Трона Кошмаров обратно в мир Уилсон настолько душевно занемог, что не выдержал и сделал себе яичницу с беконом — любимое блюдо, мысль о котором была единственным светом в его полном тумана мозге. Совершив первый блаженный укус вкуснятины, он почувствовал, как его душа возвращается на место и поёт от радости. Чтобы подтвердить гипотезу, почему так вышло, он пару недель охотился на больших птиц и продолжал питаться исключительно своей любимой едой.       Тогда возникла его рабочая теория: «если в мире Константы твоя душа повредилась, исцелить её может самое любимое твоё блюдо».       — Звучит логично, — мрачно подтвердил Максвелл на рассказ Веббера и, кряхтя, поднялся на ноги. Слабыми пальцами он нащупал сигару, но решил закурить её, когда отойдёт от детей подальше. — Скажите-ка, мои юные друзья, в какой стороне эта ферма бабочек?

***

      Через пять минут он бродил по морю цветов. Поразительное место: подобный пёстрый луг Максвелл единственный раз в жизни видел лишь в Швейцарских горах из окна поезда. То был сплошной цветочный ковёр, благоухающая услада для глаз. Понадобилось потратить время, чтобы найти здесь Уилсона: облачённый в шляпу пасечника, закрывавшую сеткой его лицо, он гонялся с сачком за бабочками. Поймав одну (за чем следовал громкий звук сработавшего капкана), он тут же опрыскивал её крылья медовым составом, сажал их в землю, и оттуда вырастал новый цветок.       — Вероятность выпадения масла не слишком велика, как я погляжу, — окликнул его Максвелл достаточно громко, чтобы привлечь внимание.       Учёный замер и развернулся к нему. Он даже сделал движение, готовый сорваться с места, но тут же осёкся и порылся в карманах.       — Ты в сознании! Отлично! — Возвестил он, кашлянув, и вручил Максвеллу пять зубастых сачков. — Займись моей работой, а я пока половлю рыбу.       Задавать ему вопросы было бесполезно, и Картер просто взялся за дело по спасению собственной души. Он ловил бабочек до самой ночи, а потом ещё половину следующего дня. (Лишь два раза вместо пёстрых крыльев в сачке появлялся увесистый брусок сливочного масла.)       Уилсон, присоединившийся к нему утром, позже куда-то пропал. К своему удивлению, Максвелл обнаружил его спящим посреди поля цветов. Вокруг пушистой короны волос Хиггсбери покоились остатки «истёкшей» шляпы пасечника.       — Подъём, неряха, — разбудил его Максвелл.       Потянувшись, Уилсон сообщил:       — Как я и предполагал, сон в этом поле восстанавливает рассудок. Тебе следует попробовать его как часть терапии.       Он принялся мастерить из травы новую шляпу, когда Максвелл остановил его за руку.       — Скажи, приятель, остальные думают, что это синяки? — Спросил он, указывая на губы Уилсона.       Их украшало несколько чернильных пятен, похожих скорее не на синяки, а на маленькие лужицы нефти.       — Что, не получилось их смыть?       Не дожидаясь ответа, Максвелл повёл рукой, и пятна легко отделились от кожи учёного, перелетая в его ладонь.       — Хах, Хиггсбери, великое тебе спасибо! Укусил моего двойника и сохранил часть моей чёрной души на себе. С помощью этого я быстро восстановлю свои сил…       Максвелл вдруг замолчал, а его глаза округлились. Параллельно с болтовнёй он поглощал собранные остатки души, и… Допоглощался. Судя по увиденному, двойник начал кусать Хиггсбери первым, хотя желание вгрызться друг другу в глотки у них было явно обоюдным.       — Хм, я предполагал это. — Сказал Уилсон, имея в виду «я опасался, что ты можешь проживать опыт своих теневых клонов».       Когда он открыл рот, чтобы произнести эти слова, ещё несколько теневых пятен спорхнуло с его зубов и языка, перелетая в ладонь Максвелла и добавляя подробности к и без того полной картине.       Бывает, ты совершаешь ошибку. Неважно, думал ли ты при этом, что растворишься в пустоте навсегда, или просто по глупости тронул не те провода и всё погасло. Когда ошибка совершена, уже ничего не поделать, и приходится разгребать её последствия.       С некоторыми последствиями приходится просто жить, а о некоторых — бесконечно сожалеть. Максвелл понял, что не только знатно обделал их с Уилсоном отношения, но и обрёк себя на сожаления, что губами этого невыносимого выскочки завладела какая-то тень, а не он сам.       Солнечный осенний день постепенно клонился к мягкому туманному вечеру, запели последние сверчки, а цветы вокруг спокойно качались на ветру. Что же, во всём мире, мешало Максвеллу прямо сейчас избавиться от своего сожаления? Боязнь совершить ещё более крупную ошибку? Бессмыслица! Он просто умножит уже совершённый ляп на два. К тому же, не придётся объясняться с Хиггсбери ближайшие несколько секунд, а это уже великое достоинство (засранец способен в могилу свести уточняющими вопросами).       Поэтому Максвелл, тяжело вздохнув, подхватил Уилсона под подбородок и поцеловал его в губы.       На этот раз у них было больше времени и пространства для манёвра. Уилсон прихватил престидижитатора за галстук, не давая ему отстраниться, а тот с большим для себя удовольствием навис над своей добычей, не собираясь её отпускать.       Их танец собрал в себе всю горечь и весь свет прошлого и — растворил их перед лицом наступающего будущего. Все сожаления, что они не встретились на Земле гораздо раньше, не были рядом друг с другом посреди мелькающих приёмов и тусклых огней научного общества, что не поговорили на тысячу тем и не пригласили друг друга на танец там, у всех на виду и каждому на зло — сожаления превращались в нетерпеливую грубую радость.       Они примирялись. Душа Максвелла восстанавливалась быстрее, а руки Уилсона переставали подрагивать от нервного напряжения, вплетаясь в его волосы. Объятия кого-то настолько непохожего и сходного одновременно даровали им обоим спокойствие.       — Ох, приятель. Ты умеешь создавать магию, когда захочешь, — заключил Максвелл, отстраняясь от Уилсона и неприкрыто любуясь уже, без сомнения, своим учёным.       — Познавательный эксперимент. Но каковы его результаты? — Отозвался тот с улыбкой (не наглой, не зловещей и не упрямой, как прежде). Он оставался в роли умника, но выражал желание смешаться с Новым и поглядеть, что находится за пределами законов логики.       Максвелл улыбнулся в ответ:       — Если я разбираюсь в вашей «науке», то для однозначного вывода нужно провести гораздо больше экспериментов.       — Хм… Есть у меня одна подходящая гипотеза...       И тут с неба раздался звук гонга.