Неразделимы. 2 часть. Возвращение

      Фучжоу был похож на большой муравейник — огромная бухта, в которой на приколе стояли десятки судов, больших и маленьких, богатых и не очень. Сотни рыбацких лодок, будто маленькие рыбешки, быстро и юрко сновали между ними, ничуть не опасаясь быть примятыми и сдавленными огромными сонно покачивающимися деревянными боками.       Стоило сойти на берег, как они оба чуть не упали — так давно ноги не ощущали застывшей неподвижности земной тверди. Для Ван Ибо море давно стало домой и качка не воспринималась им вовсе. Сяо Чжань тоже относился к ней спокойно, хотя ему, хвала небу, настоящего шторма в море пережить не случилось, но одно то, что он после встречи с вокоу остался жив — уже казалось чудом.       Ян-Ян, к огромному удивлению Ван Ибо попросил разрешения остаться в команде «Прекрасной наложницы». Оказалось, что морская вольная жизнь его привлекает гораздо больше, чем бесконечный тяжелый труд на рисовых полях. В команде «Наложницы» он сразу был принят и там никто особо не интересовался его прошлым — рабочие сильные руки нужны всегда, а Ян-Ян был человеком преданным и дельным, и самое главное, вокруг были соотечественники, говорившие с ним на одном языке. Ван Ибо, конечно, согласился, сказав, что тот вольный человек и может поступать так, как велит ему сердце.       А на земле и вправду штормило. Сяо Чжань прислонился плечом, пытаясь удержаться на ногах, Ван Ибо покачнулся, но удержал, приобнял за тонкую талию, только подчеркнутую узким чаньфу, любезно предоставленным им капитаном Юанем. Ван Ибо и сам стоял ровно с трудом, пытаясь сосредоточить взгляд в одной точке, чтобы не так кружилась голова — море пока не отпускало, на земле с непривычки стоять было трудно — мозг раскачивал тело сам, пытаясь создать привычную для тела среду. Они стояли в толпе, мельтешащей на пристани и с любопытством иноземцев оглядывались по сторонам.       Люди сновали вокруг, спеша по своим делам — разгружались и загружались корабли, торговцы призывно и громко расхваливали свой товар, кричали грузчики, визжали свиньи, которых гнали небольшим стадом в один из трюмов. Люди, нисколько не заботясь приличиями, задевали их плетеными заплечными корзинами, тяжелыми мешками, и огромными шляпами-доули; тысячи шаркающих ног поднимали такую пыль, что слезились глаза и нестерпимо хотелось чихать. Набережная пахла — привычный солено-свежий запах моря тонул здесь во множестве других, растворялся, стирался, оставаясь лишь фоном. Сотни разных запахов, совсем между собой не сочетаемых, были настолько непривычны, что сбивали с ног. Пот, конский навоз, нечистоты, тут и там гниющие в сточных канавах, специи и чай, пыль и цветы, и самое невероятное, множество запахов тут же готовящейся еды — все смешивалось между собой, образовывая диковинную и едкую для непривычного носа смесь. Чего тут только не готовили: в воке тушилась курица с солодовым сахаром, рядом жарились цветочные пряники, в паре шагов в большом чане кипел кровяной куриный суп и толстый маленький повар, достающий Ван Ибо и Сяо Чжаню едва ли до груди, успевал еще и готовить острый мапотофу на соседней жаровне. Все скворчало, шипело и кипело, бурлило и кричало, разными голосами и на всех возможных диалектах. Люди заинтересованно толкались у чанов, и выбрав для себя понравившуюся еду, бросали свою поклажу прямо под ноги, несколько не заботясь о том, что это может кому-то помешать. Громко оповестив округу о том, что они сейчас будут кушать, они интересовались у повара, удалось ли нынче кушанье, затем протягивали монетку и, получая в ответ жестянку с выбранной едой, садились тут же, выуживали откуда-то из-под одежды палочки и начинали шумно, жадно есть.       — Небо! Как же тут громко, — воскликнул Сяо Чжань с высоты своего роста оглядывая окружавших их людей. Они действительно были выше всех и возвышались над толпой как два молодых кипариса. Их рост, волосы и даже одежда, слишком богатая для этого места, — все отличалось, но удивительно, никто не обращал на них никакого внимания. Каждый был занят своими делами. Люди пили, ели, здоровались, ругались, где-то плакал ребенок, откуда-то слышалась тонкая пронзительная мелодия, невидимый музыкант играл на чи. Прически у всех мужчин были похожи на прическу капитана Юаня — почти полностью обритая голова и черная коса на макушке, в прочем у некоторых эта коса была закручена в непонятную выпирающую шишку — видимо для удобства.       — Ибо, я не хочу такую прическу. Что это вообще такое. Ведь не красиво совсем, — Сяо Чжань наморщил нос, надул свои прекрасные губы и покачал головой, пытаясь казаться недовольным, но взгляд выдавал — в глазах плескалась искренняя радость.       — Вот дойдешь до императора и выскажешь ему свое недовольство, а пока…, — засмеялся Ван Ибо оглядываясь по сторонам и, заметив образовавшийся проход, крепко взял Сяо Чжаня за руку и потащил за собой. Из толпы необходимо было выбираться, не ровен час, можно и потеряться, да и просто оступиться — голова кружиться не переставала, и тогда только небо знает, удастся ли выбраться, не затопчут ли их сотни и сотни спешащих куда-то ног.       Когда им наконец удалось вырваться на сколько-то тихую улочку, они остановились отдышаться и перевести дух.       — У нас получилось, Ибо! Мы вернулись, — непередаваемое чувство эйфории, неподдельного почти детского счастья, бурлило в них, и не один даже и не пытался его скрыть и преуменьшить.       — Да, — шумно выдохнул Ван Ибо. — Осталось только вернуть бусины императору и, если еще не поздно, найти мою маму. Так странно, я прожил здесь до десяти лет и, казалось, должен хоть немного помнить город, но я будто вижу его впервые. Когда мы с отцом ушли в плаванье на «Золотом драконе» пристань была почти пуста, не было ни этой площади, ни окружающих ее домов. Сейчас, если убрать с нее всех этих кричаще-суетящихся людей, этот причал похож на пристань в любом небольшом портовом городке Европы.       — В Маниле было так же, — согласно кивнул Сяо Чжань. — Чем больше развивалась торговля с иноземцами, тем быстрее менялся вид города. Ничего удивительного. Как только найти твой дом?       — Надо у кого-то спросить.       Они подошли к стоящей чуть в отдалении от толпы пожилой торговке, жарившей в красном остром масле больших, похожих на кузнечиков, ногастых жуков. Рядом с ней в пыли сидел ребенок лет трех и пытался скормить одного из жуков маленькому облезлому котенку, но видимо, угощение тому было не по вкусу, он громко шипел и готов был выпустить когти. Женщина, не обращая на эту сцену никакого внимания, меланхолично помешивала в чане бамбуковой лопаткой, и когда жуки казались ей готовыми, вылавливала их из кипящего масла и выкладывала на большое керамическое блюдо, стоящее рядом. За новой порцией иногда подходили люди — торговка перекладывала угощение в зеленый кулек, скрученный из листа какого-то крупнолистного дерева и, получив свою монетку, продолжала своё занятие.       — Госпожа, простите, —начал Ван Ибо, но быстро сообразил, что у Сяо Чжаня разговорить женщину наверняка получится лучше, тихонько подтолкнул его в поясницу.       — Тетушка! — Сяо Чжань лучезарно улыбнулся. — Какие вкусные, наверное, у вас кузнечики, — мечтательно произнес он, заглядывая в дымящийся острым маслом чан. — И острые, судя по виду масла. Как вы мастерски их жарите. Ароматные, хрустящие, — Сяо Чжань словно в предвкушении потер руки. — Я страсть как люблю острое.       — Так давай угощу, если денег нет, — разулыбалась торговка, откликаясь на похвалу.       — Деньги есть, — Сяо Чжань потряс небольшим мешочком, плотно набитым монетами. Капитан Юань был поистине щедр. — Давайте, куплю у вас порцию на пробу. Мы с другом неместные, только приплыли из далеких земель и не пробовали еще здешних кушаний. Не знаем местных легенд. Слышали, что живет у вас в Фучжоу один знаменитый капитан, который доплыл до самой Африки. Вот бы познакомиться с ним.       — Да, был такой капитан, — с воодушевлением начала торговка — утро задалось, и торговля идет, да еще и посплетничать можно. — Вы, наверное, про капитана Вана?        Сяо Чжань согласно кивнул, отчего-то вдруг сделал шаг вперед, загораживая собой Ван Ибо.       — Ох, ох, ох, — наигранно запричитала женщина. — Красивый был мужчина. И богатый. Да только опоздали вы с визитом. Капитана Вана давно нет в живых. Уж больше десяти лет прошло, как ушел он на «Золотом драконе» на запад, да еще и сынка зачем-то прихватил, а он совсем крошкой был, таким же как внук мой, Юн-эр, — женщина указала рукой на ребенка, сидящего у дороги. Котенок, хвала небу, отвоевал себе независимость и стремглав убежал, оглашая округу пронзительным мяуканьем, а Юн-эр теперь ковырялся в пыли палочкой, ища там зазевавшуюся живность. Ван Ибо отрицательно помотал головой и закусил губу, пытаясь не выпустить наружу крутящиеся на языке слова. Когда он ушел с отцом в плавание, он был вполне взрослым и умным человеком и сравнивать его с ковыряющимся в пыли грязным малышом считал недопустимым, но Сяо Чжань, заведя руку назад, предостерегающе погрозил пальцем.       — Да. Жалко как мальчишку, — огорчился Сяо Чжань за судьбу маленького Ван Ибо, причём вполне искренне.       — Очень жалко, — согласилась женщина, ловко сворачивая хрусткий зеленый лист. — Так ведь и сгинул, вместе с отцом. И куда только мать смотрела? Как могла отпустить. Вот мой муж от меня ни на шаг, и хвала Гуаньинь, уже вот внуков имеем. Мужским прихотям-то пособлять — до добра не доводит…       — А что матушка? — не выдержал Ван Ибо, прервав нескончаемый поток слов разговорившейся торговки. — Ну…мать того малыша? Жена капитана Вана, жива ли?       — А что ей будет, — удивилась торговка, насыпая в зеленый сверток зажаренных кузнечиков. Их лапки так отвратительно топорщились в разные стороны, что Ван Ибо с трудом сдерживал тошноту, глядя на это безобразие, — сытой да богатой? Жива, куда денется. Поговаривали, что она после пропажи мужа и сына лишалась рассудка и привечает в свой дом бездомных детей, да я в это не верю. Зачем бездомных брать — своих-то вон девать некуда, — торговка вдруг подошла к малышу и задала ему хлесткого подзатыльника, а мальчишка даже не пикнул в ответ, поднял голову, с улыбкой на чумазом личике посмотрел на бабку и вернулся к своему занятию. — Живет себе припеваючи в старом доме, правда, не выходит почти. Да и что ей выходить — работать не надо, слуги принесут, уберут. Живет на всем готовом. Ведь не дом там — дворец!       Сяо Чжань понял, что предостерегающего пальца мало и крепко схватил Ван Ибо за руку.       — Тётушка, а вы не знаете, как нам найти этот дворец? Хоть одним бы глазком глянуть на дом знаменитого капитана, — прибавив голосу почтительности спросил Сяо Чжань, позвякивая монетками, как бы специально показывая торговке, что за жареных жуков она может получит больше, чем нужно.       — Как не знать? Я в нашем районе всех знаю, — оживилась торговка, услышав приятный уху перезвон. — Два раза направо, да три квартала прямо — там и увидите сыхэюань госпожи Ван.       Было странно идти по городу своего детства, по городу, где Ван Ибо ходил с отцом когда-то, и чем дальше они углублялись в узкие лабиринты городских улиц, тем острее, ярче, вспыхивали воспоминания. Они были обрывочными, появлялись в памяти то цветными картинками, то неясными образами, — но они были. Родина никуда не делась, не исчезла из души, не стерлась из памяти, ее не иссушили жаркие ветра Средиземного моря и бурные течения Индийского океана, она не запилась пиратским ромом и капитанским французским вином, она, оказывается, просто спряталась, затаилась, — так и жила тихонько в глубине души, ничем о себе не напоминая.       До встречи с Сяо Чжанем. Когда душа проснулась, разбуженная волшебным теплом его взгляда, проснулась и память. И небольшая рука Сяо Чжаня, крепко вцепившаяся в его ладонь, широкий шаг, за которым, если честно, Ван Ибо нужно было успевать — все это только помогало, зажигало новые огоньки, которые вот-вот могли вспыхнуть разноцветным салютом.       Вспомнилась мама, тихая, ласковая и очень красивая. Она любила играть на цине и её пальцы казались волшебными — она просто дергала ими струны, а те отзывались нежными грустными голосами. Ван Ибо и сам пробовал, но струны на его пальцы злились, некрасиво шипя. Вспомнился отец — шумный, улыбчивый с семьей и совсем другой с командой. Вспомнился даже их дом — наверное действительно нищей торговке с пристани казавшийся дворцом, — просторный старинный сыхэюань, окруженный ярко-горящими кленами.       — Ибо, — Сяо Чжань вдруг резко остановился, рука чуть было не потеряла руку, — стой, подожди.       Они остановились перед большими воротами какой-то зажиточной усадьбы — над входом иероглифы семьи, тяжелые прочные деревянные створки ворот, каменные столбы основания, черепичные загнутые карнизы крыш. Дом как дом. В воспоминаниях Ван Ибо и его дом был очень похожим на этот, но весь путь, указанный торговкой они еще не прошли. Что же остановило Сяо Чжаня, чем привлек этот дом человека, никогда не бывавшего в Фучжоу?       — Видишь? — Сяо Чжань поднял вверх руку, указывая Ван Ибо на маленькую птичку, сидящую на загнутом карнизе ворот. Птичка была неживая — небольшая кованная поделка, явно выполненная не очень умелым кузнецом. Железная птичка держала в клювике какой-то цветок. Наверное, начинающий мастер собирался выковать орхидею, но получилось то, что получилось. Сяо Чжань долго смотрел на птичку, а потом чуть слышно прошептал: — Я был здесь. Я совершенно точно уже видел эту птичку. Мы ехали, в повозке. Кажется, я плакал. Не знаю, не помню…, — Сяо Чжань, замерев, закрыл глаза, пытаясь подогнать воспоминания. — Мы приезжали к кому-то, наверное. Мы с отцом уже долго скитались тогда и я, скорее всего, очень устал. Какой-то дом, очень ухоженный сад. Очень красивая, тихая женщина. Вроде она гладила меня по голове, не знаю — запомнились только прохладные маленькие руки. Она мне подарила веер. Очень красивый, расшитый фениксами и сказала, что ее сын очень любит танцевать с веером. Я спросил женщину, где он? Сказал, что очень бы хотел с ним поиграть, посмотреть как он танцует, но женщина покачала головой и сказала, что ему нельзя меня видеть, — Сяо Чжань говорил медленно, доставая эти драгоценные воспоминания из памяти, которые будто прятались в сотне маленьких куколок, сидящих внутри друг друга, — нарушь последовательность, пропусти хоть одну, и все исчезнет, сотрется, навсегда так и останется где-то там, похороненным на задворках памяти.       Ван Ибо замер тоже, где-то уже было такое…, мальчик в шелковых одеждах, веер в его руке и он сам, Ван Ибо, отчаянно рвущийся к нему, и отец, всегда позволяющий любую шалость непреклонно, и даже зло закрывающий перед ним дверь. «Сиди здесь и не смей высовывать нос».       — Потом пришел отец с каким-то мужчиной. Тот присел и долго разглядывал меня, чуть не в рот заглянул. Мне подумалось тогда, уж не собрался ли меня отец продать в эту семью…, — Сяо Чжань все это время державший глаза плотно закрытыми вдруг распахнул их. Опять кровь в молоке, что-то такое, чему нет описания, а взгляд серьезный, но непонимающий, растерянный. — Я подумал тогда, что и пускай бы продал. Я бы смог тогда поиграть с этим загадочным мальчиком, смог бы увидеть, как тот танцует с веером. Но нет, наши скитания должны были продолжаться. Да! Именно поэтому я и плакал тогда, в повозке, а у этого дома отец ее остановил, решил купить для меня засахаренный фруктов, чтобы я успокоился. Торговка танхулу как раз и стояла здесь, вот под этой птичкой…       Ван Ибо больше не стал ждать, молча схватил за руку, даже немного больно, — крепкие длинные пальцы с не сошедшими еще мозолями обхватили тонкое запястье, Сяо Чжань дернулся от рывка, ускорился, почти побежал за Ван Ибо. А тот уже вспомнил дорогу и спешил домой, где до сих пор была жива мама, позабытая и, казалось, потерянная навсегда, как и Родина, и память, и душа… Мама, которая могла дать хоть какие-то ответы…       Сяо Чжань молчал тоже — говорить сейчас что-то было страшно. Все уже всплыло на поверхность, и казалось, немного сковырни необдуманным словом, тронь неаккуратным тычком и оно начнет вонять и пениться, и уже некуда будет деться от осознания. Но рука была крепко сжата в руке, и они бежали вперед, отсчитывая повороты и кварталы, на встречу своей гибели или своему счастью.