Неразделимы. 2 часть. Возвращение

      Несколько секунд Ван Ибо не отводил глубокого, темного взгляда от лица Сяо Чжаня.       — Тигр, — чуть слышно выдохнул тот. — Набросишься и сожрешь, и даже косточек не оставишь.       — Как бы хотел, гэ. Как бы я этого хотел, — Ван Ибо уже потянулся рукой к тяжелому медному кольцу, висящему в зубах льва, служащему и украшением, и признаком богатства дома, и конечно, несшим вполне утилитарную функцию — дверной колотушки. Потянулся, но…сгреб Сяо Чжаня в объятия и прижал, или сам прижался поцелуем. Может быть, скорее всего, последним. Да, он знал, но удержаться не смог. Сейчас они обо всем узнают и Ван Ибо больше нечего будет тут делать. Он всегда отличался быстротой и четкостью принятия решений, вот и сейчас решение пришло сразу — если окажется, что они братья, Ван Ибо просто уйдет. Опять в море. Найдет капитана Жака и там, как-нибудь…Без Сяо Чжаня Китай ему был не нужен. Без Сяо Чжаня мужа…Не нужен…       Сердца обоих стучали так громко, что казалось, этот стук мог бы и без всякой колотушки открыть тяжелые ворота, а поцелуй на вкус был — железо и соль, кровь и слезы, и безысходность, почти полностью сожравшая в них обоих надежду.       Сяо Чжань оторвался первым и резко развернувшись, так, что волосы шелком прошлись по жаром горящему лицу Ван Ибо, громко постучал в дамэнь.       Тяжелые створки центрального проема просто разошлись, никто не спросил, что за нежданные гости пожаловали, что за весть они принесли? Ничего. Просто квадрат первого двора, пустой и чистый. Дом словно застыл, словно ждал кого-то.       — Пойдем, — тихо сказал Сяо Чжань, взял Ван Ибо за руку, переплетая пальцы, и остановился вдруг. — Подожди. Как бы там ни было, надо, чтобы ты знал…Я люблю тебя. Просто люблю и все. Если ты уйдешь, я пойму, если решишь остаться — тоже. Я совсем неопытный, но нам же не рожать детей, может быть…, какая разница. Я чувствую, что мы…       Ван Ибо не дал договорить — они перешагнули высокий порог главных ворот вместе, шаг в шаг, держась за руки, словно исполняли понятный обоим древний ритуал. Прошли сквозь эрмэнь, расположенные вдоль северной стены, и оказались во внутреннем дворе. Тут красным горели клены, по своим делам спешила прислуга, навстречу им кинулся парнишка лет четырнадцати.       — Простите, господа, — его звонкий голос вывел из странно-сакрального оцепенения. — Все пытаюсь усовершенствовать механизм ворот, и каждый раз терплю сокрушительное поражение. — Я должен был встречать сегодняшних посетителей, но понадеялся на механизм. Ах, да что там…, — парнишка махнул рукой. — Как о вас доложить?       — Гэ, — голос Ван Ибо прозвучал совсем тихо, вопросительно-просяще, но Сяо Чжань сразу понял, угукнул что-то в ответ и увел парнишку в обаяние своей улыбки, чтобы Ван Ибо уже один смог идти дальше. Он и пошел. Пересек нэйюань и уперся взглядом на экран инби, защищавший жилище от злых духов. Здесь, на одной из досок, он когда —то ножиком вырезал фигурку собаки и думал, что накажут, но мама только сказала, что эту стену портить нельзя, что она не для живых, а для умерших. Неровные линии его неумелой резьбы почти затерлись, прошло столько лет, удивительно, что они вообще ещё остались. Ван Ибо повернул налево и наконец увидел вход в чжэнфан и замер. Под ярко-красным кленом, спиной к нему сидела женщина в белом ханьфу, перед ней на небольшом столике лежал цинь, она чуть касаясь перебирала струны и совсем тихо напевала. Эта песня не была адресована кому-то, женщина пела ее для себя, красивый ухоженный двор был пуст — лишь женщина, сидящая спиной ко входу и Ван Ибо, застывшим взглядом глядевший на мать.       — Опираясь на тонкую ветку,       Я отправилась на поиски мужа и сына,       Но пустынная дорога была непроходима.       Вокруг не было ни жилищ, ни людей,       Лишь пещеры и рев диких зверей.       Мой цинь поет вечную песнь надежды.       На северной стороне — павильон белых облаков,       На южной стороне — бесконечное море.       Ван Ибо так и стоял, не в силах сделать и шага. Песня матери была грустна и пронзительна, а голос остался точно таким же, каким он помнил его с детства. Музыка еще какое-то время наполняла двор, но песня закончилась, последняя нота растаяла в воздухе, женщина опустила руки.       — Мама, — тихо позвал Ван Ибо. Женщина чуть склонила голову, прислушиваясь, но шея ее отрицательно качнулась. Женщина, напоследок коснувшись струн циня, стала вставать.       — Мама, — сказал он в голос и побежал вперед.       — Цзе-эр, — воскликнула госпожа Ван и непременно бы упала, не окажись Ван Ибо рядом. Он захватил ее в объятия — она, совсем маленькая, едва доставала ему до груди. Слезы лились и лились из глаз у обоих, и никто не мог остановиться.       — Я чувствовала, что ты жив, — госпожа Ван отстранилась, оглаживая сильные предплечья сына, долго-долго рассматривала его, не смея отвести взгляд. — Про отца сразу знала, что в живых не остался, а ты…сердцем чувствовала, что жив. Далеко и в неволе, но жив.       Удивительно, прошло столько лет, а дом почти не изменился, только почему-то стал намного меньше, чем был раньше. Казавшийся в детстве огромным двор оказался совсем небольшим, да и дом дворцом вовсе не был — добротный сыхэюань уже кое-где требовал ремонта и сильных мужских рук. Странно, что в доме было совсем мало прислуги, хотя в детстве, шагу нельзя было ступить, не наткнувшись на садовника, подстригающего колючие розы или дворника, шуршащего по дорожкам старой лохматой метлой, молоденькой кухарки, обнимающей корзину редиса. Сейчас по усадьбе бегали дети — с десяток мальчишек, лет восьми, или около того, да пара подростков, один из них как-раз и проворонил нежданных гостей.       — Госпожа Ван, госпожа Ван, — вбежал он в небольшой садик перед главным домом и обескураженно застыл, увидев свою хозяйку в объятиях незнакомого молодого мужчины.       Ван Цзяньфэн взяла Ван Ибо за руку, и, сделала пару шагов навстречу парню, но её взгляд скользнул дальше, она напряженно застыла, увидев входившего во двор Сяо Чжаня. Ван Ибо с недоумением смотрел на мать, понимая, что их худшие опасения подтверждаются.       — Мама, — только и смог тихо выдавить он, — почему ты так на него смотришь? Он мой брат?       — Брат? Откуда? У тебя никогда не было ни братьев, ни сестер, — госпожа Ван растерянно приподняла тонкую бровь. — Просто этот человек очень похож на кого-то, и я не могу вспомнить…, — почему-то в ее голосе, во взгляде, переводимом с Ван Ибо на Сяо Чжаня, он увидел испуг, но как-то объяснить его пока не представлялось возможным.       Быстро подойдя к Сяо Чжаню, Ван Ибо протянул руку — Сяо Чжань без слов снял с шеи шнурок, с висящей на нем бусиной и положил на широкую ладонь, к уже лежащему там маленькому потрепанному мешочку.       — Цзи Кан, — Ван Цзяньфэн обратилась к парню, так и застывшему на входе. — Готовьте праздничный обед, ставьте на стол лучшие кушанья и поешьте сегодня без меня — мой сын, наконец, вернулся!       — Мама, ты знаешь, что это? — Ван Ибо, не обращая внимания ни на что другое, протягивал к ней раскрытую ладонь.       Госпожа Ван протянула руку, оглаживая маленькие бусины, лежащие на ладони сына.       — Их опять стало две? Как такое возможно? — она вскинула удивленный взгляд на лицо сына, но тот только выжидающе смотрел на неё темными, как омуты, глазами. Госпожа Ван, коснувшись пальцев, закрыла его ладонь и медленно кивнула. — Пойдемте в дом, это не для посторонних ушей.       Она сделала несколько шагов ко входу в чженфан, но вдруг резко остановилась, обернувшись. Сяо Чжань, шедший сзади, успел вовремя затормозить, чтобы не сбить хрупкую женщину с ног. Но та нисколько не смутилась, а лишь внимательно смотрела ему в глаза и этот взгляд…       — Ведь это вы подарили мне тогда веер? — чуть слышно спросил он. Госпожа Ван молча взяла их за руки — ее маленькие ладони утонули в двух мужских руках: одной большой и горячей ладони сына, второй — человека, навек связанного с ним.              ***       Ван Цзяньфэн зайдя в чженфан первым делом повернулась к северной стене и поклонилась табличкам с именами предков, расставленных в идеальном порядке на столе для подношений. Ван Ибо и Сяо Чжань в точности повторяли все её движения. Тут же, утопая в цветах белых хризантем, стояла и табличка с именем отца, капитана Вана. Совершив поклоны, Ван Цзяньфэн села на низкий стул и красивой резной спинкой, расправила подол своего белого ханьфу — дорогой шелк лепестками заструился и лег у ног женщины. Она прикрыла глаза, явно собираясь с мыслями. Ван Ибо и Сяо Чжань устроились напротив.       — Как в этом огромном мире вы смогли найти друг друга? — опустив веки спросила она совсем тихо, и наверное, вопрос этот был адресован богам и не требовал ответа. Наконец она открыла глаза и начала свой рассказ.       — Все всегда происходит из-за ненависти или любви. И то, что случилось с тобой, Чжань-Чжань, разреши уж мне, ни смотря ни на что, так тебя называть, было прямым результатом как-раз этих двух сильнейших человеческих чувств, и, наверное, пороков. Я расскажу только то, что знаю точно, и то, что было на моих глазах. Догадки строить не буду, придет время, и ты все узнаешь сам, если на то будет воля Неба. Не придет — что же, значит ему так было угодно…       Вы не братья, конечно. Но да, вы связаны, и не только вы.       Когда то, больше тридцати пяти лет назад клятвой связали себя и ваши будущие отцы, тогда еще совсем мальчишки, лучшие друзья. Только эта клятва была разделена на троих. Третьим ребенком, произносящим клятву дружбы в зале предков большого императорского дворца, был мальчик по имени Хунли — будущий император Поднебесной. Клятва состояла в том, что, как бы ни сложилась жизнь, они останутся на век друзьями, а если судьбы их разведут, заставят идти разными дорогами, то у них всегда будет одно право на прощение. Мальчик по имени Хунли уже знал, что скоро должен будет занять трон, поэтому и суть этой клятвы была сформулирована им. В доказательство своих слов он взял со стола для подношений небольшую нефритовую старинную статуэтку, изображающую готового к прыжку тигра. Покрутив её в руках, пройдясь пальцами по резной голове зверя, у него на ладони оказались два небольших камня, а глазницы нефритового тигра стали пусты. И ты, Ван Цзе, и ты Сяо Чжань как раз и являетесь теперь владельцами этих камешков, что когда-то мальчик, впоследствии ставшим императором в качестве доказательства клятвы передал вашим будущим отцам.       Я не очень знаю подробности, послужившие причиной, но вроде они друг другу были обязаны жизнью.       Время шло, друзья продолжали вместе учиться и взрослеть, пока один из них не занял трон и не стал Сыном неба. Примерно в это же время меня сосватали с твоим отцом, Цзе-эр, — Ван Цзяньфэн ласково посмотрела на сына, нервно перебирающего пальцами шнурки, с нанизанными на них бусинами. — Нам повезло, я и Ван Ичэнь сразу полюбили друг друга и прекрасно жили, греясь в лучах величия только что занявшего трон молодого императора.       У твоего отца, Чжань-Чжань, дела обстояли не так хорошо. Его тоже сосватали, но он невесту свою полюбить не смог, потому что уже был влюблен. Эта девушка появилась в столице, как и сотни других — пришла с одной из многочисленных бродячих трупп, словно пчелы на нектар, слетающихся на богатые столичные улицы. Тут ее и встретил твой отец и без памяти влюбился. Вот ее я не никогда не видела и могу сказать только то, что говорили люди во дворце — это была женщина неземной красоты. Мало того, она обладала еще и невероятным голосом, от которого у слушавших ее людей туманилось сознание. У твоего отца оно затуманилось тоже и Сяо Вэй буквально потерял голову из-за любви и, как говорил Сяо Вэй, прекрасная красавица в долгу не осталась и полюбила его тоже. И все могло бы быть хорошо, если бы императорский евнух, в обязанности которого, кроме всего прочего и входил поиск талантливых красоток, способных понравиться императору, не услышал ее голос. Понятно, что после этого девушка оказалась в императорском гареме.       Прошли годы, поменялись статусы, и дружба между тремя уже не была такой крепкой, как в детстве. Да и можно ли дружить с императором? Сяо Вэй, добившись аудиенции, на коленях ползал, прося бывшего друга отдать девушку ему, вспоминал старую клятву и протягивал бусину, говоря о том самом последнем прощении, но император был непреклонен. Та, что оказалось в гареме Сына Неба никогда не сможет выйти и быть с простым смертным.       Было понятно, что ни о какой старой дружбе не может быть и речи, да и бусина, брошенная Сяо Вэем под ноги императору так и осталась лежать на мраморном полу дворца. Клятва троих была разрушена.       Между собой ваши отцы тогда очень тесно общались. В один ужасный день Сяо Вэй и его прекрасная женщина задумали побег, глупо рассудив, что наложниц у императора много и он не заметит пропажи одной из них. Как они это смогли провернуть, скольких людей ему пришлось подкупить — все это остаётся тайной. Только ослепленные любовью люди могли думать настолько недальновидно. Они сбежали, — мама Ван Ибо задумчиво развела руками. — Подробностей не спрашивайте — я их не знаю, да и это все лишь со слов моего мужа, поэтому…       Сяо Вэй приходил тогда к нам под покровом ночи и просил помощи, — неспешно продолжала Ван Цзянфэн, — но Ичэнь мог помочь только золотом, а этого добра и у самого Сяо Вэя было предостаточно. Так они и расстались тогда, возможно затаив друг на друга обиду, а может и нет. Не знаю. Но их пути разошлись. Сяо Вэй и его Бай Лин, уж не знаю, это ее настоящее имя или сценический псевдоним, стали скрываться и их следы потерялись, а мы продолжали некоторое время спокойно жить. Спустя пару лет у нас родился сын, ты Цзе-эр. Наш единственный и горячо любимый сын. А еще спустя год мы быстро собрались и навсегда покинули Пекин. Мы поселились здесь, в Фучжоу, а Ичэнь стал капитаном…       В дверь чженфана постучали — давешний мальчишка, Цзи Кан, принес все для приготовления чая. Госпожа Ван поблагодарила парня и махнула рукой, тот, лишь кивнув, без слов удалился. Ван Цзянфэн неспеша приготовила напиток, задумчиво разлила его по маленьким пиалам и пригласила Ван Ибо и Сяо Чжаня пересесть к чанзи.       — А все эти дети? — проводив мальчишку взглядом, Ван Ибо не удержался от вопроса.       — Сироты, — просто ответила госпожа Ван. — Почему-то мне показалось это правильным. Ну так вот…Мы стали жить в этом доме. Ты рос, — Ван Цзяньфэн передала Ван Ибо изящную крохотную чашечку, наполненную ароматным чаем. — Ичэнь очень много времени проводил в море, я же превратилась в соломенную вдову — настолько редко могла я видеть мужа, а ты, сынок — отца. Но все же громкий голос капитана Вана слышался иногда и в нашем сыхэюане. Тогда в дом приходил праздник — его громкий смех, когда он катал тебя на спине или вы запускали в небо расписных шёлковых змеев, слышала вся округа, его тихий ласковый шепот, когда он, уложив тебя спать приходил в мою комнату слышала только я.       И вот, в один из таких праздников, когда Ван Ичэнь был дома, у нас на пороге появились гости...       Прошло пять лет с тех пор, как мы видели Сяо Вэя последний раз и это было в Пекине. Как он нашел нас, перебравшихся на другой конец государства — было ведомо только Небу, но да, — женщина на секунду замолчала, поднесла к губам чашку с чаем, сделала глоток. — Темной ночью в один из дней восьмого месяца года в нашу дверь постучали — на пороге, закутавшись в темные ткани стоял Сяо Вэй. Он был не один, рядом с ним, обнимая его за ногу, и почти слившись с ним тенью, стоял маленький мальчик лет пяти. Это был ты, Чжань — Чжань…       Сяо Чжань с замиранием сердца слушал её рассказ. Столько тайн, мучавших его всю жизнь, сейчас раскрывались перед ним и было неясно, чего хотелось больше — смеяться или плакать. Вспомнилась изящная заколка, единственная и всю жизнь хранимая им вещь оставшаяся от матери, которую он никогда не видел. Голос которой, любовь, которую она бы могла ему дать, так и остались потерянными для него навсегда. «Так вот что это была за птичка…,» — он прикрыл глаза, по щеке медленно прокатилась слезинка, оставляя тонкий влажный след. «Жаворонок, звонкий вестник весны. Только вот крылья не помогли, улететь не удалось — ветка сломалась, а крылья оказались подрезаны…». Но теперь нет ни заколки, ни шкатулки с резным драконом, ни записки со словом «сынок».       Ван Ибо чувствовал Сяо Чжаня. Словно тонкая нить была натянута между ними и по ней передавались и грусть, и радость, и восторг, и безысходная тоска. Вот и сейчас, стоило ему протянуть руку, как рука Сяо Чжаня, будто под действием какой-то силы, дернулась навстречу, а пальцы мгновенно переплелись, сцепились — не разорвать. Он чувствовал его тоску и растерянность, но в то же время и живую неприкрытую радость, что самое страшное для них не случилось — они не родственники и значит…Может быть, хотя бы тут он может быть счастлив? Так хотелось укрыться, спрятаться в кольце любимых рук, и чтобы больше не было никаких тайн и чертовых бусин, императоров и пиратов, а был маленький домик где-нибудь на севере, и они бы просто жили там…И Ван Ибо почувствовал снова — нежно провел по запястью, а большой палец, на котором почти сошла мозоль коснулся пульсирующей венки и слегка сжал. От этой совсем невинной поддержки по телу Сяо Чжаня пробежала дрожь и срочно потребовалось закрыть глаза, чтобы мгновенно затуманившийся взгляд не выдал огня, охватившего тело.       Между тем госпожа Ван продолжала:       — Мы с мужем спрятали вас с одной из комнат и распустили на пару дней всех слуг. Сяо Вэй и Ичэнь разговаривали всю ночь, не в силах наговориться. Его история не могла оставить равнодушных. В пути им пришлось несладко — ведь приходилось скрываться, передвигаться по ночам, да еще и прекрасная Бай Лин совсем скоро понесла. Это тоже только усложняло их жизнь, полную горьких лишений. Я уже не помню, куда они подались, вроде хотели идти на север, перейти границу и скрыться на просторах огромной Российской империи. Не помню, а придумывать не хочу. Наступило время родов — Бай Лин, измученная тяжелыми условиями жизни последних месяцев, не выдержала свалившихся на её плечи испытаний и умерла, лишь услышав твой первый крик, Чжань-Чжань. Сяо Вэю ничего не оставалось, как продолжить нести ответственность за свое решение одному, и ребенком на руках. Его любовь к твоей матери была чрезвычайно сильна, даже, наверное, безумна, а обещание, данное ей при смерти, настолько для него священно, что он решил всю свою любовь отдать тебе. Но решить — одно, а вот выполнить задуманное — совсем другое. С каждым месяцем, все больше и больше тоскуя по ней, он стал видеть тебя виновником её смерти. А когда ты подрос, в его голове начали расти сомнения, а действительно ли он является твоим отцом, потому что сходство…, — Ван Цзяньфэй закусила губу и, увидев вспыхнувшие глаза Сяо Чжаня, предостерегающе помотала головой. — Не спрашивайте. В это я лезть не буду.       Она надолго замолчала, сосредоточившись на приготовлением новой порции чая, стала быстро и нервно передвигать приборы, стоящие на низком столике. Но молчание не могло длиться вечно, две пары глаз выжидательно смотрели не нее, не произнеся ни слова. Ван Цзяньфэн наконец продолжила:       — Какое-то время вы с отцом жили почти спокойно. Через некоторое время Сяо Вэй понял, что преследование возобновилось, но возможно, ему это просто казалось. Вы опять пустились в бега. В какой-то момент, ведомые, видимо, небесными силами, оказались на нашем пороге. Сяо Вэй умолял о помощи, и мой муж, мучавшийся все эти годы тем, что не смог помочь другу в его первый визит, на этот раз согласился. Сяо Вэй просил вывезти вас из страны — что же, Ван Ичэнь без особого труда мог сделать это. Я не знаю, что тогда на них нашло, какого белого вина они перепили, какие гуи Диюя залезли в их глупые головы, но…, — Ван Цзяньфэн, приковав взглядом пустое дно пиалы, надолго замолчала. — Они обручили вас! Прямо тогда, в ту лунную звездную ночь восьмого месяца года, сидя в этой самой комнате, они поклялись перед табличками предков, о том, что вы станете супругами, — она произнесла это и встала, подошла к двери, широко открыла створки, и, желая вдохнуть побольше свежего воздуха чтобы успокоить расшалившееся сердце, сделала несколько глубоких вдохов.       Совсем рядом с входом в чженфан на отцветающий розовый куст села бабочка. Ее нежно желтые крылышки цветом почти сливались с тяжелыми поржавевшими на краях уставшими наполненностью бутонами. От совсем невесомого движения этих легких нежных крылышек лепестки начали осыпаться. Золотым шелком они посыпались на землю, а бабочка, даже не понимая, что из-за ее полупрозрачных крыльев мир сейчас лишился цветка, который возможно еще бы мог какое-то время держаться, какое-то время жить, вспорхнула своими крылышками и улетела прочь. Ван Цзянфэн вернулась в чженфан.       — Когда наутро я узнала об этом, моему ужасу и горю не было предела. Я металась по двору, словно загнанный зверь, я не могла и не хотела этого понимать. Для меня это казалось чем-то ужасным и совершенно недопустимым. Я никогда так себя не вела, но тут обрушилась с руганью и на любимого мужа, и на его гостя, но Ван Ичэнь спокойно перенеся мою истерику, только сказал: «Поверь, так просто должно быть». И все. Уж какие мотивы двигали моим мужем, я не знаю, но я поняла одно — эта безумная идея принадлежала ему, а Сяо Вэй просто согласился, не особо заботясь о последствиях. Спорить я не стала — это было бесполезно. Обещания перед табличками предков были даны — мне оставалось только смириться. Тебя, Цзе-эр, отец решил запереть в северном флигеле на время, пока в нашем доме гостит господин Сяо с маленьким сыном — то-ли из опасения, то-ли у него были какие-то другие причины. Не знаю. Но я сама весь день ходила за тобой, Чжань-Чжань, следом. И случилось невероятное — от непонимания и отрицания я за день дошла до какой-то почти зависимости. К вечеру я и сама уже не желала никого другого для своего сына. Осознание того, что это единственное верное решение было настолько четким и чистым, что даже пугало. Возникало чувство, что за вас это решили не ваши отцы. Что само Небо, само Провидение так когда-то расставило звезды на созвездии большой черепахи, что ваши судьбы просто должны были быть переплетены. Опять же, не знаю. Говорю только то, что почувствовала тогда сама…       Наполнив пиалы новой порцией напитка Ван Цзяньфэн продолжала:       — У Ибо был красивый веер, с которым он очень любил танцевать. Не знаю, что на меня нашло, но я, даже не подумав, что сын может расстроиться, не обнаружив любимой игрушки, отдала этот веер тебе, Сяо Чжань. Единственное, что мне тогда хотелось — это выпустить Ван Ибо к тебе. Его жалобный плач, раздающийся из запертого флигеля, резал мне сердце. Мне казалось, что вы бы быстро нашли общий язык и всем бы стало только лучше. Но, к сожалению, твой отец, Цзе-эр, был тогда непреклонен и разрешил мне отпереть двери лишь тогда, когда гости покинут наш дом.       На следующее утро «Золотой дракон» отправился на далекие южные острова, увозя на своем борту наших нежданных гостей, а ты, сынок, сонный и опухший от слез, был выпущен из своего вынужденного заточения…              ***       Ужин на троих накрыли в главном холле. Ван Ибо огляделся — холл был заставлен дорогой роскошной мебелью, по углам стояли большие вазы с цветами, пейзажи на стенах поражали изяществом кисти — все это говорило о хороших финансовых возможностях госпожи Ван. Заметив его взгляд, она понимающе улыбнулась.       — Да, мы богаты. Мы оба, и твой отец, и я, выходцы из богатых семей, которые всегда были приближены ко двору. Когда я поняла, что мой муж не вернется — открыла торговые лавки. Мне самой, как женщине, конечно, это было невозможно, но я нашла доверенного человека, работающего на меня. И сейчас, когда ты вернулся, я с огромной радостью передам все торговые дела тебе, а сама спокойно займусь воспитанием моих подопечных.       Госпожа Ван отодвинула добротный стул с резной спинкой и мягким сидением, являющийся самым почетным местом за столом, и посмотрев на сына, отчего-то замешкалась. Эта секундная пауза не могла укрыться от внимательного изучающего взгляда Сяо Чжаня. Смутные подозрения относительно своего происхождения все больше и больше заполняли разум, и, вообще-то, ничего хорошего это не несло.       — Ибо, садись во главу стола, — Сяо Чжань легко подтолкнул его к предложенному месту, прерывая затянувшуюся паузу, а сам, очаровательно улыбнувшись госпоже Ван, сел по правую руку, где обычно сидела супруга хозяина дома.       Стол ломился от еды и напитков, госпожа Ван с благоговением наблюдала за сыном, таким взрослым и сильным, настоящим мужчиной, так напомнившем ей давно потерянного мужа.       Она расспрашивала о годах разлуки и, в некоторых местах рассказа, не могла сдержать слез. Когда Сяо Чжань стал рассказывать свою историю, она напряглась и услышав сначала о появлении в их доме старого слуги, а потом и пропаже отца, крепко задумалась.       — Я точно помню, что говорил Сяо Вэй. Он бросил бусину под ноги императору, когда умолял его отдать Бай Лин ему, и конечно, когда в ярости ушел, то вернуть ее возможности у него уже не было. Ты говоришь, что в найденной тобой шкатулке, была записка от матери?       — Это был точно не почерк отца, но в записке присутствовало слово «сынок», — задумчиво сказал Сяо Чжань.       — Нельзя выкрасть наложницу из императорского гарема, — неожиданно глухо сказал Ван Ибо, но его голос лезвием вонзился в тишину, заставив Сяо Чжаня и госпожу Ван вздрогнуть. — Если только сам император не захочет, чтобы она там больше не находилась.