Deep down one touch

- Она так выросла, — шепчет Шань Цинхуа с необычным почтением, глядя на ребенка, уснувшего на руках у родителя, и тут же отводит взгляд, зная, что не имеет права смотреть. Не тогда, когда он пришел сюда, чтобы разрушить эту прекрасную семейную идиллию одним неизбежным словом. Это правда. Такая болезненная и пугающая, неизменная правда, которую они знали и боялись. Владыка пика Аньдин, кусающий внутреннюю часть щек почти до крови, чувствующий во рту привкус меди, желчи и разочарования, тут же делает шаг назад, сжимая кулаки до тех пор, пока костяшки пальцев не побелеют и не заболят. Это ужасно. Ужасно, что из всех людей в мире это должен был быть он. Он должен разрушить жизнь своего лучшего и единственного друга, даже не желая этого. Он не хочет лишать счастья омегу, стоящего перед ним, он не хочет отнимать у него смысл жизни или причинять ему боль. Шань Цинхуа хочет, чтобы здесь, в бамбуковой хижине, детский смех звучал так же громко, как и прежде, он хочет, чтобы улыбки никогда не покидали эти самые дорогие лица, он хочет, чтобы его личный уголок покоя и счастья среди ужаса остался неизменным, даже если весь этот мир сгорит дотла. Он хочет и все же ничего не может сделать с их будущим. Он знает правду. Он знает, что как бы храбро Шэнь Юань ни говорил, что принял свою судьбу, он надеялся, что Ло Бинхэ не вернется. Если это правда, то они оба надеялись на это и оба одновременно знали неизменную истину. У них было пять лет. Всего пять коротких лет, которые они уже провели. Теперь... теперь они стояли на пороге настоящей жизни и не знали, за что ухватиться и что делать дальше. Впервые Шан Цинхуа чувствует себя таким жалким и бесполезным. Трусом. Он не мог ничего исправить или сделать, не мог ничего переиграть или переписать. Не тогда, когда он сам висел на грани смерти. У них не было будущего. У Шэнь Цинцю не было будущего. Он открывает рот, разжимает кулаки, готовится что-то сказать, а потом изможденно закрывает глаза. Больно. Ему так больно, что он едва может дышать. Он должен сказать, должен убедиться, что Шэнь Цинцю понимает опасность ситуации, должен знать, что кто-то позаботится о Лянь. Цинхуа помнит, как Цинцю пришел к нему. Он помнит, как он был сломлен и в то же время казалось счастлив. Он помнит, как он сам поморщился, недовольный просьбой о помощи, и все же последовал своим инстинктам и стал членом этой семьи. Он помнит, как он был рядом, когда Шэнь Цинцю кричал, проклинал несдержанность конкретного альфы и сжимал руку до тех пор, пока кости не хрустнули, давая рождение. Он помнит, как впервые взял ребенка на руки и его сердце пропустило удар. Он помнит первое время как Лиан называла его дядей. Он помнит каждый ее шаг и каждую улыбку. Он помнит и плохое, и хорошее.Он помнит все до мельчайших деталей. Он помнит, как они стали семьей, и, конечно, помнит это утро, когда Мобэй-цзюнь позвал его и, как будто невзначай, сказал, что император возвращается домой. Не в замок или покои дворца Хуанхуа, нет, он планировал вернуться на пик Цинцзин. Не сегодня и не завтра, но скоро. Слишком рано, чтобы они что-то сделали. - Не надо... — наконец шепчет Шэнь Цинцю. - Не говори. Не надо. Я знаю. - Откуда? — вопрос вылетает из потрескавшихся, искусанных губ прежде, чем Цинхуа успевает что-либо подумать. - Ты молчишь. - Омега пожимает плечами. - Ты никогда не молчишь. Так что успокойся и не реагируй на это так. Мы оба знали, что это когда-нибудь случится. Шан Цинхуа наконец входит в комнату, садится на один из свободных стульев и вдыхает успокаивающий запах бамбука, слив и очень детского, нежного жасмина. - И все же это оказалось сложнее, чем я думал. Когда ты пришёл ко мне, беременным я думал, что все будет просто. Это было не мое дело, и я мог отказаться, не вмешиваться в ваши с Ло Бинхэ дела, но ты был рядом, ты знал что-то, чего не знал никто другой, ты был единственным подтверждением того, что этот мир, этот дом не были выдумкой, и я просто не мог сказать тебе «нет». Я не думал, что так привяжусь к тебе, к ней, к этой жизни, и я определенно не думал, что конец будет таким тяжелым. - Хотя это неизбежно. - И что ты будешь делать теперь, когда знаешь, что он придет сюда за тобой? - Ничего. Я ничего не сделаю, — смиренно признается Шэнь Цинцю. - Я согрешил, я нарушил данное ему в детстве обещание, и теперь я заплачу за это всем, что пожелает Ло Бинхэ. Я отдам ему свою жизнь, как и следовало сделать много лет назад. - Но Лиан... - У нее есть ты. - Я? Определенно нет! Нет! — громко кричит Лорд пика Андьин дико размахивая руками. - Я не могу. Я определенно не могу. Пусть лучше это будет Юэ Цинъюань или... или Лю Цинге. Да. Лю Цинге. Они могут сделать это лучше меня. - Цинхуа зарывается пальцами в свои и без того растрепанные волосы. - Чёрт! Кто угодно может сделать это лучше меня. Кто угодно будет лучшим наставником, чем я когда-либо смогу быть. Моя жизнь... В ней нет места ребёнку. Мы оба знаем, почему я не могу нести ответственность за чужую жизнь. Одно дело — помогать тебе, и совсем другое — оставаться здесь наедине с ней в твоих объятиях. - Может быть, так и есть, но моей дочери не нужен наставник, ей нужна семья, и, помимо меня, ты — самый близкий человек, который подходит под это определение. Шэнь Цинцю знает, что они никогда не обсуждали эту тему, и он также знает, что Шан Цинхуа никогда не откажет ему в его последней просьбе. Потому что Ло Бинхэ может появиться прямо здесь и сейчас, и тот, кого называли трусом, без колебаний бросился бы защищать Лянь. Да, Шань Цинхуа — находчивый, хитрый и скользкий ублюдок, который готов совершать ужасные, невообразимые вещи ради собственного выживания, и все же его преданность, настоящая и искренняя, которую он дарит с большим страхом, никогда не вызывает сомнений. Он убьет и умрет ради своих близких. Он отдаст всё и сожжет мир дотла, если только два единственных живых существа, которые имеют для него значение, останутся в целости и сохранности. Шэнь Цинцю предпочитает не думать о том, преданность кому — Лянь или Мобэй-цзюню, окажется сильнее, а потом смотрит, с какой нескрываемой нежностью и любовью смотрит Владыка пика Аньдин на свою названную племянницу, на то, как тот невольно протягивает руку, желая прикоснуться к темным кудрям, и смотрит с тихой грустью во взгляде, словно ища что-то утраченное, что-то несбыточное. Они оба знают секреты друг друга. Они оба знают, что один отдал бы все, чтобы исправить ошибки и пойти против системы, сохранив свою жизнь в этом мире, а другой хотел бы таким же образом удержать своего нерожденного ребенка, оставшегося там, в реальном мире. Они оба слишком много знают друг о друге. Они знают всю боль и страхи друг друга и оба держатся за это знание, ища друг в друге поддержку и защиту. Цинцю даже завидует такой преданности и безграничной любви, и в то же время он убежден, что не мог бы сделать лучшего выбора, чем передать ребенка под опеку. И хотя вся секта и даже весь мир всегда будут стоять за ней, Шань Цинхуа будет стоять перед ней, защищая ее от демонов и опасностей. Он защитит ее. По крайней мере, он сделает все возможное, чтобы защитить ее. Шэнь Цинцю знает это. Он знает, потому что видит Цинхуа реальным. Он видит его бескорыстным, преданным, сильным и смелым. Он видит его настоящим, а не глупой оболочкой персонажа из провального романа. Когда Шан Цинхуа открывает рот, чтобы сказать что-то еще, раздается стук в дверь, а с улицы доносятся крики и звуки борьбы. Ребенок на руках у Шэнь Цинцю дергается, открывает сонные глаза, стонет что-то неразборчивое и хватается пальцами за край родительской одежды. - Папа? — оборачивается малышка, и на ее лице расцветает счастливая улыбка. -Дядя Цинхуа! Почему так громко? - Все в порядке, дорогая, — шепчет Шэнь Цинцю. - Очень хорошо. Мне просто придется уйти на некоторое время, — лжет омега. - Но ты пока останешься с дядей Цинхуа. - Куда ты идешь? Я хочу быть с тобой. - Я знаю. Я знаю, чего ты от меня хочешь, но маленьким девочкам не нужно туда ходить. - Это опасно? — спрашивает Лиан. Шэнь Цинцю замирает, кажется, он даже перестает дышать, и слезы начинают течь по его щекам, которые он тут же прячет, зарываясь лицом в кудри дочери. Сломанный. Он сломан, и самое страшное — это осознание. Он ничего не может сделать. Он даже не может защитить свою дочь, пусть сам по себе. Ло Бинхэ здесь, «дома», и он определенно не пришел поздороваться, нет, он пришел, чтобы взять, мстить, причинять боль, наказывать за предательство. Он здесь, чтобы убивать учителя. Чтобы отобрать то, что по праву принадлежит ему и всегда принадлежало ему. Власть и сила были в руках Бинхэ. Всегда. Он главный герой и только он решит будущую судьбу Шэнь Цинцю. Только Ло Бинхэ решит, как умрет Цинцю. - Папа...? - Все хорошо, дорогая, — обещает омега, отодвигая от себя ребенка и передавая ее другу. - Все действительно хорошо. Дядя Цинхуа позаботится о тебе. Шэнь Цинцю чувствовал себя так, будто его сердце вырвали из груди живым. Его маленькое, хрупкое сердце, которое теперь так отчаянно билось в чьих-то руках, рыдало и умоляло не уходить и не покидать. Омега хочет подчиниться, он хочет остаться, он хочет отправить весь мир в пропасть. Он отец, у него есть маленькая дочь, которая стоит всего мира, и тут он вспоминает... Он помнит Нин Инъин, которая радовалась его беременности и внимательно следила за своим Шицзуном, пока ей это позволяли. Инъин, которая из болтливой дурочки превратилась в умного и сильного альфу. Он помнит Мин Фаня, преданного и сдержанного, который совершил много ошибок, но нашел в себе силы признать их и искупить. Он помнит их яркие, солнечные улыбки и восторженные крики, когда пару дней назад им наконец разрешили начать официальное ухаживание. Он помнит маленького Ло Бинхэ, которому он поклялся, что с ним ничего не случится, и как подло он разрушил все его мечты и надежды. Он помнит взгляд, полный боли и страха, который остался с ним навсегда и даже сейчас преследует его во сне. Вспоминает собственную слабость и наконец сдается. Он не позволит другим нести ответственность за свои действия. Он единственный, кто должен заплатить за то, что произошло... - Нет. Это совсем не опасно, - и снова лжет. Он лежит, глядя прямо в испуганные глаза своей дочери. Он знает, что, скорее всего, больше никогда ее не увидит. Он не увидит, как она вырастет и кем станет. Его не будет рядом. - Я обязательно вернусь, — обещает он, оставляя быстрый, едва заметный поцелуй на лбу ребенка. - Ты меня слышишь? Я обязательно вернусь к тебе, и все будет хорошо, но до этого момента ты должна быть сильной и храброй. Ты должна во всем слушаться дядю Цинхуа и быть осторожней. Обещай мне... - Но... - Обещай. Обещай. Шэнь Цинцю знает, что он пугает свою дочь еще больше, он знает, что ему следовало быть более мягким, но теперь, когда битва разгорается прямо у его порога, у него нет время. Он не может позволить себе изменить свое мнение. - Я обещаю, — со страхом обещает Лянь. - Я тоже обещаю. Я обещаю, что позабочусь о ней. - Я знаю. Я знаю, ты сделаешь это, — омега грустно улыбается и, наконец, не выдержив, делает первый шаг. С его лица исчезает всякое подобие эмоций, а во взгляде появляется колючая холодность. Он никому не позволит увидеть свою слабость. Не тогда, когда на кону что-то большее, чем его собственная гордость. Да. Он напуган. Так страшно, что хочется оказаться дома, обнять Лиан, затащить ее в их гнездо и не выпускать неделями, пока весь этот кошмар не закончится. Так страшно, что он боится стыдливо разрыдаться, но вместо этого он просто гордо поднимает подбородок, зовет Сюя и растягивает губы в насмешливой ухмылке. Он жил под личностью Шэнь Цинцю годами. Годами он учился носить его маску и притворяться им, он знает, каково это — притворяться, что у тебя нет сердца и твоя душа не болит. Он так хорош в этом, что если бы кто-то рассказал ему об этом раньше, он бы не поверил. Раньше..... Когда он был еще Шэнь Юаням, это казалось невозможным. Казалось невозможным ничего не чувствовать. - Учитель... — выдыхает Нин Инъин.- Учитель... там... там... Ло Бинхэ хе... - Я знаю. Я знаю, — повторяет Шэнь Цинцю, на мгновение показывая слабость и притягивая ученицу ближе к себе для неловкого, но успокаивающего объятия. - Я знаю. - Он с демонами, и он... они убивают, и он требует вас... — громко рыдает девушка, уткнувшись в плечо учителя и проливая горькие слезы. - Не плачь, не плачь, — просит Омега. - Не надо. Скоро все закончится. Еще немного, и все закончится. Цинцю делает глубокий вдох, вдыхая запах горящего бамбукового леса, крови, лотосов и страха. Кажется, что все вокруг пропитано феромонами Ло Бинхэ, поэтому омега вовремя открывает глаза, отталкивает от себя Нин Инъин и наконец смотрит в глаза своему кошмару. - Добро пожаловать обратно, Ло Бинхэ. - Учитель — я дома, — рычит Ло Бинхэ одновременно с учителям, не сводя глаз с омеги и отбрасывая от себя бессознательное тело Мин Фаня. Кажется, на мгновение время остановило свой бег. Шэнь Цинцю смотрит в глаза своего бывшего ученика и даже отшатывается, видя там лишь огонь безумия, гнева и что-то скрытое, непостижимое. Страшно. Он готов признать, что Ло Бинхэ, каким он сейчас является, мало похож на его любимый белый лотос. Кажется, что этот человек и тот, кого он сбросил в пропасть пять лет назад, — совершенно разные люди. - Ты же знаешь, что тебе здесь не рады, да? — Шэнь Цинцю выставляет перед собой меч. - Ты знаешь. Так что уходи. - Нет, — демон делает шаг вперед. - Я не уйду. Я больше не уйду. Шэнь Цинцю чувствует, как по его коже пробегают холодные мурашки, и наконец спокойно выдыхает. Ушли. Шан Цинхуа и Лянь ушли. Они исчезли прямо из-под носа Ло Бинхэ, а это значит, что у самого Цинцю теперь нет причин сдерживаться и быть осторожным. Он знает, что его сил хватит ненадолго, но все же не собирается сдаваться без боя... Это не будет долгая битва, уже предопределенная судьбой. - Тогда мне придется тебя отослать. 《Плюс сто очков крутизны для главного злодея》, — объявляет система звонким звуком. - Ну, — пожимает плечами Ло Бинхэ. — Тогда попробуй учитель. 《Плюс тысяча очков крутизны для главного героя》, — снова объявляет система. «Это несправедливо». Цинцю вздыхает, накрывая собой дюжину учеников. «Это несправедливо».