Deep down one touch

Когда Шэнь Цинцю уходит, оставляя Шань Цинхуа одного с рыдающим ребенком на руках, окруженного со всех сторон врагами, в голове у него становится пусто, а страх неудержимой волной прокатывается по телу Лорда Аньдина. Он трус. Он всегда был трусом, и осознание этого не раз спасало ему жизнь. Да, он может быть слабее других, не так хорош в использовании оружия или духовной ци, но его внутренние инстинкты работают лучше, чем кто-либо мог подумать, а его разум острее многих мечей. Он знал, как выжить. Он всегда так делал. Он знал, как это сделать, даже когда мир продолжал наносить удар за ударом, напоминая ему о его месте. Он встал. Он вставал каждый раз, не обращая внимания на боль, страх и усталость. Он был хорош в этом. Действительно хорош. Но одно дело держаться на плаву самому и совсем другое — держать на плаву своего ребенка. Это сложнее, особенно если ты находишься в самом центре событий, окруженный и демонами, и людьми, которые в любой момент могут посчитать тебя предателем. Он считает, что им нужно бежать и где-то прятаться, а также, что возвращение на родную вершину, где все знают, чей этот ребёнок кторый он сейчас держит на руках, равносильно добровольной смерти. "Дерьмо." Если работа двойным агентом чему-то его и научила, так это тому, что все вокруг тебя предадут тебя без проблем, если за это тебе заплатят прилично. Звон монет всегда усыпляет совесть, а меч, приставленный к горлу, напоминает о последствиях гордости или верности. Сам Шань Цинхуа на минуту задумывается о том, как легко было бы бросить Лянь и спрятаться. У него было бы время спрятаться... спасти себя... он мог бы сделать это, даже не страдая потом от угрызений совести или кошмаров. Это не его проблема. Это не он не смог сдержать своих желаний и лег под главного героя, не думая о последствиях. Это не он родил, а потом воспитал ребенка, на которого не имел никаких прав. Не он... не он... не он. Это не он... У него нет причин сдерживать обещание, данное мертвецу. Он мог бы ее бросить. Она не была его ответственностью. Все, что ему нужно было, это разжать руки, отпустить Лянь и уйти, не оборачиваясь. Оставить... Шань Цинхуа чувствует, как его руки начинают дрожать. Оставить... Он может уйти... Он повторяет про себя и все еще стоит место, не в состоянии двигаться. Оставить... Он может уйти... Он повторяет про себя и в то же время он чувствует, как его сердце ускоряется от одной только мысли подчиниться разуму. Уйти... Ему пришлось уйти.... - Ты плачешь, — шепчет Лиан, касаясь его щёк своими детскими ладошками. Шань Цинхуа опускает взгляд, смотрит в глаза, такие же серые, как у Цинцю, и падает... он падает на колени, больно ударяясь об пол, и рыдание вырывается из его горла, прежде чем он успевает подумать о последствиях. Он должен уйти, спасти себя... Он так много сделал, чтобы победить систему, оказаться наверху, выжить. В конце концов, он отдавал, убивал и обманывал, чтобы получить то, что имел. Он не может потерять все это только потому, что его душа разрывается от боли, когда он смотрит на чужого ребенка... Он не может... -Почему ты плачешь? — спрашивает девочка. - Тебе тоже грустно, потому что папа ушел? Нет. Нет. Он печален, потому что внутри него, кажется, все начинает войну и разрывает себя на части, потому что он знает, что не должен, и все же не может отпустить, потому что он знает, что к ночи Цинцю, скорее всего, будет мертв. Он печален, потому что его следующий поступок может разрушить всю его жизнь. - Нет, милая. Мне совсем не грустно, потому что я знаю, что твой папа скоро вернется к тебе. Лянь понимающе кивает, как взрослая. - Но сейчас тебе придется во всем меня слушаться. Слушай очень внимательно и запоминай, — выдыхает Цинхуа. — Мы сыграем в игру. - Игру? - Да. Мы поиграем в игру. Давай ненадолго представим, что я твой папа. Ненадолго. - Но почему? У Лянь есть папа. - Конечно, есть. - Цинхуа соглашается. - У тебя самый лучший папа, но пока нам придется притворяться. Мы сделаем это для тебя, для твоего папы и для меня. Чтобы защитить нас всех от плохих демонов. - Защитить? - Да. Защитить. - И для этого нужно притворяться? — малышка кусает свою пухлую губку. - Да. На секунду в доме становится тихо и только звуки борьбы, чей-то рев и крики. Страшно. Так страшно вокруг, но Шань Цинхуа не может торопиться или давить на стоящего перед ним ребенка. Это запрещено. - Хорошо. - Лиан соглашается. - Хорошо. Я сделаю вид, что дядя Цинхуа мой папа. - Это хорошо. - Лорд пика Аньдин одобрительно кивает головой, оставив быстрый поцелуй на носу ребенка. - Хорошо...Мы можем со всем справиться...это хорошо... Шан Цинхуа верит. По крайней мере, он хочет верить, что все будет хорошо. Не с Шэнь Цинцю, но по крайней мере с ними все будет хорошо. Все может быть хорошо... Он сжимает медальон из холодного, голубого нефрита, висящего на шее рукой, закрывает глаза почти до точки боли, прижимает молчаливую девушку к своей груди, берет глубокий вдох и кричит... Кричит так громко, как только может. - Мобэй-цзюнь! Мобэй-цзюнь! Мой король! Помогите! На мгновение ничего не происходит, затем Цинхуа шепчет то же самое про себя и тут же начинает чувствовать как его кожа становится холоднее, а стены покрываются морозом, предвещающий либо беду, либо спасение. Он еще не знает, что скажет или сделает. Единственное, что он знает, это то, что Мобэй-цзюнь — их единственный шанс выбраться отсюда живыми. - Только не кричи, — шепчет Шан Цинхуа, еще крепче прижимая к себе ребенка, пытаясь хотя бы согреть Лянь. - Ты звал меня? — спрашивает владыка ледяных пустошей, сначала он махнул взглядом, а потом, совсем застыв, спросил. - Кто это? Чей это ребенок? Цинхуа молчит, смотрит в пол и молчит. Он знает, когда говорить, и сейчас определенно не время. - Кто это? Тишина. - Кто это? Демон преодолевает разделяющее их расстояние, становясь почти вплотную к культиватору. Его голубые глаза сверкают гневом и чем-то еще, непонятным. Шан Цинхуа кажется, что его король уже пришел с ответом для себя, но он продолжает молча ждать. Еще немного. Еще немного. - Отвечай мне! Отвечай! — требует Мобэй. - Отвечай мне немедленно! Кто это? Чей это ребенок? Тяжело вздохнув, омега наконец поднимает взгляд на демона. - Мой. Это мой ребенок. Следующее, что он чувствует, — это чья-то хватка на его плече, леденящий холод и угрожающий рев, когда они оказываются посреди ледяного тронного зала. Вся комната наполнена горьким запахом эля, колючим холодом и мятой. - Уходите! Все немедленно уходите! Последнее, о чем успевает подумать Цинхуа, — это то, что конец оказался ближе, чем он думал. Конец... ........................ Конец... Конец оказывается ближе, чем он думал, и это вызывает легкую, едва заметную дрожь, когда его с силой бросают на холодную землю. Ло Бинхэ, свисающий сверху, улыбается почти кровожадно, пугающе, как улыбка хищника, наконец-то поймавшего долгожданную добычу. Шэнь Цинцю чувствует, как его сердце перестает биться, а голова окончательно становится пустой. Его меч, Сюя, лежит где-то неподалёку, но Цинцю даже не пытается его вызвать. У него больше нет причин бояться или сомневаться, нет причин откладывать неизбежное. Он умрет. Если не сегодня, то скоро. У него нет шансов сбежать. Не после того, что он сделал. У него и так было слишком много времени взаймы, так что теперь он готов вернуть долг. Его дочь. Его свет во тьме ночи в безопасности, далеко отсюда, за проходами этого пылающего ада, так что нет смысла бороться  за него больше. - Давай. - Цинцю разводит руки в стороны. - Делай, что хочешь. Я не буду сопротивляться. - Правда, учитель? - Ло Бинхэ прижимается ближе к своему Шицзуну. - Учитель больше не будет сопротивляться? - он почти с любовью проводит кончиками пальцев по его лицу, стирая несколько капель крови. - Этот ученик может делать со своим учителем все, что захочет? Все, о чем я мечтал все эти годы, пока был вдалеке? - Ты больше не мой ученик, — шепчет Шэнь Цинцю бледными губами. Священный демон отстраняется, все еще крепко держа запястья другого в своей хватке, и наконец смотрит в глаза омеги. Разочарование. В его глазах Цинцю видит разочарование, боль, гнев. В его глазах Цинцю видит разбитое сердце, и это заставляет его собственное трескаться на куски. Он не будет прощен, даже если он будет молить о прощении. Шэнь Цинцю не выдерживает и закрывает глаза, пытаясь хотя бы сохранить остатки своей гордости. Этот альфа никогда не увидит его плачущим. - Посмотри на меня! — приказывает Бинхэ, приподнимая свободной рукой подбородок другого человека. - Посмотри на меня! Шэнь Цинцю отрицательно качает головой. Не вырывается, но и не подчиняется. - Не хочешь? Конечно, не хочешь, — рычит альфа. - Мой великий Учитель не хочет смотреть на своего бесполезного ученика, который оказался демоном. Как я мог подумать, что теперь все будет иначе? Глупый. Я такой глупый. Ты никогда не захочешь связываться с демоном. С грязным, отвратительным демоном. - Нет. Ты не отвратительный, — мурлычет омега, зарываясь пальцами в кудри Ло Бинхэ. - Не грязный. - Тогда почему? Почему ты не хочешь смотреть на меня? Шэнь Цинцю хочет. Он хочет сказать правду, признать свою слабость, но он знает... он знает, каким искусным лжецом и манипулятором может быть Ло Бинхэ. Он знает, что это проявление эмоций, этот всплеск — не более чем игра. Искусная игра на его нервах. Короткая, но безумно болезненная прелюдия перед его концом. Единственное, о чем он может молиться, это чтобы, наигравшись, Бинхэ быстро все закончил. - И ты не хочешь мне отвечать. - Альфа опускается ниже, уткнувшись носом в шею Шицзуна, и тут же недовольно рычит, сжимая рукой запястья другого почти до болезненного хруста. - Почему ты пахнешь кем-то другим? Почему? Кем? Кто тебя трогал? Кто это был? - Я... я не понимаю... - Ты что, не понимаешь? Ты пахнешь как кто-то другой и не понимаешь? Неужели Шизуну все равно, кто это? Он никогда не заботился об этом ученике. - Нет. Нет. Никогда, — признался Цинцю, чувствуя, как по его щекам текут слезы. -Этот учитель никогда не заботился о Бинхэ. - Тогда почему...? Шэнь Цинцю сам не знает почему. Он не знает, почему ему пришлось бросить свой белый лотос в бездну или почему ему пришлось обречь его на мучительные страдания. Он не знает почему, и это ломает его еще больше... - Это было необходимо, — лжет Цинцю. - Ты не поймешь, но это действительно было необходимо. Кажется, это тихое признание становится последней каплей, и альфа, уже не сдерживаясь, всем своим весом наваливается на Шэнь Цинцю, вдавливает его в пропитанную кровью землю и размашисто облизывает его шею, пытаясь избавиться от чуждого, раздражающего запаха. В его голове только одно желание: пометить его, сделать своим, связать его. Он уже следовал правилам один раз, этого достаточно, он не будет делать этого снова, он не позволит другим решать его судьбу и отнимать у него то, что уже по праву принадлежит ему. Его жизнь, его учитель, его омега, его императрица, его будущее. - Будет больно, — предупреждает Ло Бинхэ, оставляя россыпь быстрых поцелуев на бледной шее Цинцю. - Но не бойтесь, учитель, это быстро закончится. Клянусь. Этот ученик... нет... этот альфа больше никогда не причинит вам вреда. Только один раз. Позволь мне сделать это один раз. Одно движение, и зубы альфы впиваются в шею Шэнь Цинцю с болезненным укусом. Учитель кричит, почти оглушительно громко, но на лице Бинхэ расплывается мирная улыбка, и все подобие гнева исчезает из его глаз, оставляя только блаженную радость. Его. Шэнь Цинцю теперь его, связанный с ним нитями гораздо сильнее, чем просто учитель и его ученик. - Нет! Нет! Отпусти меня. Отпусти, — умоляет Цинцю, порхая в чьих-то руках, словно пойманная птица. Это не то, чего он ожидал, когда добровольно отпустил свое оружие, и это определенно не то, чего он ожидал, когда готовился принять свою судьбу. Смерть. Он ждал смерти, а не пыток, которые гораздо более извращены и опасны. - Я не могу. Я не могу отпустить тебя. - Ло Бинхэ осторожно вытаскивает клыки, облизывает губы, пробуя кровь своего возлюбленного, и прижимается в почти невинном поцелуе к губам своего Шицзуна. Он знает, что никогда не сможет отпустить своего омегу. Он знает, что Шэнь Цинцю придется это принять. - Я тебя не отпущу, и ты станешь моей императрицей. Он хочет завершить их отношения немедленно, здесь и сейчас, он хочет оставить следы на своем любимом теле, наполнить матку Шэнь Цинцю своим семенем, чтобы упрямый омега обязательно вынашивал его детей и ни на минуту не думал о том, чтобы сбежать или оставить его одного. Он хочет всего этого, а потом оборачивается и видит кровь, разрушение, огонь, толпу демонов и людей, смотрящих на них со смесью ужаса и интереса, и Ло Бинхэ понимает, что его собственным желаниям придется подождать. Его прекрасная императрица заслуживает большего, чем холод земли и похотливые взгляды других людей. Его Шэнь Цинцю заслуживает мягкого шелка, поклонения и безопасности. Его омега заслуживает этот мир, и Ло Бинхэ готов дать ему его, даже если Шицзунь поначалу будет сопротивляться. - Я люблю тебя, — шепчет демон, подхватывая ошеломленного омегу на руки и тут же сурово глядя на всех. - Все слушайте меня! — кричит он. - Мы уходим!