Я тебе не враг

За магом, приехавшим в Заячьи Топи на излете осени, Антон наблюдает с пристальным вниманием готовящего побег узника. От высокой, кажущейся худой фигуры так разит магией, что свербит в носу, а насмешливо прищуренные светло-голубые глаза шарят вокруг с неприятным, цепким вниманием. Даже затаившаяся в уголках узких губ мягкая улыбка не скрашивает ощущения забирающихся под шкуру пальцев. Антону с первой же встречи взглядами становится не по себе, и дело даже не в увешанной амулетами одежде, явно не раз побывавшему в стычке мечу в потертых кожаных ножнах или в кольце на пальце, при виде которого по загривку стекает необъяснимый ужас. «Странный», — настороженно думает Антон, наблюдая, как незнакомец общается с корчмарем, договариваясь об обеде для себя и корме для лошади. Будь он во второй ипостаси, уже вздыбил бы шерсть и зарычал, хотя на первый взгляд в ладной, чуть сутулящейся от усталости фигуре нет ничего необычного. — А чего, господин маг, надолго вы к нам? — профессионально оценив простую, но добротную одежду и количество амулетов, интересуется корчмарь. Он протирает пивные кружки, и Антон замечает полный брезгливости взгляд мага, когда тот понимает, что используемая для этого тряпка не видела воды со щелоком с тех самых пор, как ее перевели на эту почетную работу. — Как получится, — справившись с лицом, вежливо отвечает маг. Оглядывает полупустую корчму, мажет холодным взглядом по макушке Антона, а потом вдруг возвращается к нему, озадаченно хмурясь. Антон спешно скрывается за собственной кружкой, не желая привлекать внимания, но уже, кажется, поздно. В груди вспыхивает досада — ну не может же он с первого взгляда определить оборотня! Никто не может, он почти год жил в Камнедержце и ничем себя не выдал. Наверное, напомнил ему кого-то. Или просто профессиональная привычка подмечать детали. Правда, Антон и представить себе не может, чем способен зацепить взгляд: таких, как он, пруд пруди, выделяется разве что ростом. Русоволосый, с простым незапоминающимся лицом — с таким можно поболтать об урожае, спросить дорогу, уточнить, у кого из селян подковать лошадь, а после забыть как облик, так и голос. Ну и что он пялится?.. — Думаю, зазимую у вас, — отстраненный хрипловатый голос крепнет уверенностью. — А там и дальше можно ехать. На тракте всегда хватает работы. — Э, господин маг, — вздыхает корчмарь, сметая крошки и пыль со столешницы все той же тряпкой. Антон едва сдерживает нервный смешок, замечая страдальческий вид незнакомца. — Вы нам как благословение посланы, не иначе. — Почему? — любопытничает тот, наклоняясь чуть ниже. Мягкие на вид темные волосы вьются влажными кольцами — снаружи весь день накрапывает дождь. Антон покусывает нижнюю губу, разрываясь между интересом и здравым смыслом. Первый подбивает его посидеть подольше и разузнать побольше, второй — свалить подобру-поздорову, не искушать судьбу. Чем меньше он будет сталкиваться с магом, тем вернее сохранит шкуру целой. Интерес побеждает. — Да упыри... Но хуже всего — кровососы эти поганые, — доверительно сообщает корчмарь. — Совсем распоясались, вот бы их чесноком накормить... Пользуясь прикрытием кружки, Антон закатывает глаза и вгрызается в успевшие остыть бараньи ребрышки. Лично его соседство с Догевой устраивает: тихо, мирно, даже разбойники в Заячьи Топи особенно не суются — боятся. Вампиры из своей долины и носу не кажут: у них и так все хорошо. А что не пускают охотиться в свои леса — так кому нужны браконьеры и фанатики с осиновыми кольями и связками чеснока. С последними и то обходятся довольно вежливо: всего-то ловят у границы, отбирают «оружие» и выдают назидательного пинка, чтоб неповадно было. Хорошо тут, в Заячьих Топях, не в пример лучше, чем в Камнедержце. Особенно оборотню. Кровососов, пожалуй, ненавидят сильнее, и селиться рядом с их долиной ни один нормальный маг не станет. А этот, видать, ненормальный. Ишь, так и зыркает своими гляделками, все чаще возвращаясь взглядом в Антонов угол, как будто ему медом намазано. Антон быстрее пережевывает мясо, запихивает в рот остатки ароматного картофеля и запивает кисловатым, отдающим брагой пивом. Ему мысли о том, что кружку протирали той же тряпкой, аппетит не отбивают — бывало, и сырое мясо есть приходилось. Надо сваливать побыстрее, пока совсем не стемнело. И присмотреть осторожно за этим чертовым магом, кто знает, зачем он тут на самом деле. Охотников за нечистью в последнее время развелось как блох. Антону знакомо липкое чувство страха, когда за тобой по пятам следует смерть. Не хочется снова бежать, но если придется, лучше быть готовым. — Не занято? — мягко интересуется маг, возникая у его стола. Антон тяжело сглатывает вставший поперек горла ком и поднимает взгляд. Он видел, как тот подбирался ближе, но вскакивать и бежать было поздно. Вблизи маг выглядит скорее утомленным, чем пугающим, и все-таки от внимательного светлого взгляда из-под густых ресниц по хребту скользит ледяная дрожь. Антон угрюмо кивает и язвит: — Мест-то нет больше. Садись, если не шутишь. Пропустив шпильку мимо ушей, маг тяжело оседает на свободный табурет напротив. Кладет красивые незагорелые руки на столешницу, трет пальцем трещину на выскобленном дереве и как будто смущенно улыбается: — Почему же шучу. В хорошей компании и есть приятнее. — Почему ты решил, что моя — хорошая? — риторически хмыкает Антон, рассматривая ободок кольца поближе. — Я думал, вы, маги, одиночки. На вид простое, без камней, с кустарно выбитым символом наверху. Ничего особенного, но Антон ни за что не хотел бы коснуться его даже кончиком пальца. Словно прочитав его мысли, маг тонко улыбается и протягивает ладонь: — Арсений. Вот драконья отрыжка. Антон нервно вытирает руки о штаны, не отрывая взгляда от прищуренных голубых глаз в обрамлении смешливых морщинок. Собирает всю силу воли и коротко пожимает чужую ладонь, стараясь не контактировать с холодным металлическим ободком и, кажется, весь покрывается потом. — Антон, — от прикладываемых усилий голос становится ниже, и Арсений с непонятной эмоцией приподнимает темные брови. Ладонь у него сухая и твердая, касаться ее оказывается очень приятно. — Давно тут живешь? — интересуется он. — Пару лет, — уклончиво отвечает Антон, поспешно пряча руки под стол. Пальцы мелко подрагивают, и он цепляется за ткань. Чтоб его разорвало, сердце колотится так сильно, что вот-вот вылетит наружу. — Что, Арсений, небось и от вампиров нас избавишь? — прочистив горло, усмехается он. Бежать уже бесполезно: он чувствует, как мелкими крючками в шкуру вонзаются короткие заинтересованные взгляды прищуренных глаз. Какого лешего он вообще решил, что ужин в корчме — хорошая идея? Сроду сюда не ходил, поддерживая образ нелюдимого отшельника, и понесло же... — А вы от них правда страдаете? — с любопытством уточняет маг... Арсений. — На самой границе с долиной-то? Да не то чтобы. А чего тогда приехал? Маг фыркает, даже не пытаясь спрятать смешок. Видно, разговор с Антоном ему нравится куда больше беседы с корчмарем, и это одновременно настораживает и льстит. Он странный, страшный и при этом вызывающе обаятельный — с каждой минутой Антон все сильнее убеждается, что надо валить. Но задница как будто приросла к табуретке, хотя тарелка пуста, а в кружке совсем скоро покажется дно. — Слышал, у вас тут упыриное гнездо рядом, — признается Арсений. Антон понимающе качает головой, в то время как корчмарь приносит магу еду, и тот принимается за трапезу. Гнездо действительно есть, причем довольно крупное. Предыдущий маг обнес Заячьи Топи защитным контуром, запросив за услугу непомерные деньги, но зато после в деревне наконец стало спокойно. Иногда можно увидеть одного-двух мертвецов, уныло тыкающихся в прозрачную потрескивающую магическую завесу, но работу маг сделал действительно на совесть: внутрь пробраться еще никому не удалось. Как хорошо, что защита не включает в себя еще и отпугивание оборотней. Дальше разговор не клеится, и Антон, допив, сбегает из корчмы, едва не забыв кожух на криво прибитом к стене крючке. На улице неприятно моросит холодный дождь. После протопленного, пропахшего аппетитными запахами зала снаружи совсем тоскливо. Антон угрюмо супит нос и ежится, пробираясь по размякшей грязи к конюшне. В стойле рядом с его флегматичным Орешком устало топчется незнакомая рыже-белая кобыла — несложно угадать, чья. — Пойдем, мой хороший, — бормочет Антон ласково, вытягивая неохотно перебирающего копытами Орешка из теплой конюшни. Тот обреченно фыркает, но послушно идет следом, тычась носом то в волосы, то в шею. — Ну все, все, — Антон оглядывается напоследок на светящуюся уютными окнами корчму и хмурится, хотя не видит и силуэта оставшегося внутри мага. Добираясь до расположенной у самой кромки леса избы, Антон с надеждой думает: хоть бы этот чертов маг Арсений не задержался в Заячьих Топях надолго.

***

У него редко бывают гости, а уж незваные тем более. Входная дверь пронзительно скрипит, а после слышится грохот и тихое незлое слово, которое приличным людям не то что говорить — знать не следует. Ворвавшийся в сени Антон замирает на пороге, столкнувшись взглядом с магом — тот виновато косится на опрокинутую им впотьмах кадушку с квашеной капустой, и та, растекаясь по полу ароматной жижей, в которой плавает не менее ароматная хрустящая куча, выдает его с головой. Дух в сенях стоит непередаваемый. — Прости? — покаянно тянет Арсений. Лужа рассола стремительно подбирается к ногам Антона, и тот пятится, до боли сжав зубы. В любое другое время он бы лишь посмеялся над чужой неуклюжестью, но теперь тревога топит его с головой. К нему никто никогда не приходит просто так, предпочитая обходить нелюдимого охотника стороной, а если кто-то и обращается, то только по делу: купить вяленой оленины, выделать шкуру, попросить подстрелить пару куропаток в следующий поход в лес, помочь заколоть свинью. Антон не чурается людей, но дружить ни с кем не планирует. Из близких у него в Заячьих Топях только Олеся да Журавлик с Димкой, и этого хватает. То, что Арсений оказался на пороге его дома — дурной знак. — Тебе чего? — недружелюбно интересуется Антон, с сожалением глядя на устроенный бардак. — Я все исправлю, — торопливо произносит тот, явно списав его недовольство на учиненный им погром. — Сейчас, сейчас. Он облизывает сухие обветренные губы и сосредоточенно хмурится, из-за чего между четко очерченных бровей появляется складка. Антон судорожно сглатывает, а когда тот машет рукой — по загривку бегут мурашки. Лицо окатывает покалывающим холодом, хочется низко, упреждающе зарычать. Капустная куча исчезает вместе с жижей, и куда Арсений их телепортирует — одному ему и известно. На полу не остается и пятнышка. Сам маг ослабленно пошатывается после сотворенного волшебства, торопливо хватаясь за деревянную трехногую вешалку, на которой висит Антонов кожух. Разумеется, с грохотом валит его на пол, и если бы там все еще блестела благоухающая лужа рассола, Антон бы взорвался. — Прости, — снова шепчет Арсений, поднимая виноватые голубые глаза. Антон хватает его за дрожащую руку, стараясь не коснуться пальцами кольца, и, мысленно поминая недобрыми словами всех его предков, отводит к лавке. Даже подспудно грызущая тревога отступает на несколько мгновений, так благодарно этот странный человек улыбается ему, ощутив твердую поверхность под пятой точкой. — Прости, — произносит он третий раз, и Антон не выдерживает: — Тебя прокляли, и ты забыл все слова, кроме этого? — ворчит он, отступая на шаг. — Не колдун, а сто кладней убытку. Тот опускает голову и тяжело вздыхает. — Я... — Если снова скажешь «прости» или «я все исправлю», я тебя ударю, — серьезно обещает Антон, отходит к вешалке и ставит ее на место. Отряхивает кожух, придирчиво принюхивается, силясь убедиться, не пахнет ли квашеной капустой. Мало ли. Он не доверяет волшебству и тем, кто его творит, особенно когда после у творца отливает с лица кровь, и тот становится похож на свеженького покойника. Вот совсем как этот. Арсений улыбается, прислонившись затылком к стене, и даже в полумраке сеней заметно, какой он бледный. А уж прерывистое дыхание Антон услышал бы и не будь он оборотнем. Куда он потратил так много сил?.. — Не жалко было вбухать остатки резерва в уборку? — ехидничает Антон, скрывая озадаченность и вновь всколыхнувшуюся тревогу. — Гляди, как бы тебя наизнанку от усилия не вывернуло. — Волнуешься за меня? — довольно улыбается Арсений. — Не хочу объяснять соседям, почему у меня в избе валяется дохлый маг, — отрезает Антон. — Так чего пришел? С лица Арсения мгновенно исчезает улыбка. Вопрос не праздный: до этого они держали вежливый нейтралитет, изредка нарушаемый попытками мага начать общаться. Первые несколько дней Антон пребывал в счастливой иллюзии: отсиживался в избе, ходил в лес, помогал Журавлику подковать лошадей. О том, что в деревне появился незнакомец, напоминал мягкий магический дух, который улавливал его чувствительный волчий нос. А спустя неделю маг осмелел. Здоровался с ним, увидев на улице, расспрашивал о защитном контуре, но больше интересовался самим Антоном, и это пугало сильнее всего. Теперь притащился к нему домой. — Хочу сделать доброе дело, — хрипловато произносит Арсений, и Антона снова пробирает неуютная дрожь. Плохо это пахнет. Все плохо пахнет: прибытие этого человека в тихие Заячьи Топи, то, что он как привязанный ходит за Антоном и, конечно же, его желание что-то сделать. Антон продолжает возиться с кожухом, делая вид, что все еще не отряхнул его от пыли. — А я при чем? — Сходи со мной на старое кладбище, в гнездо, — неожиданно просит Арсений. — На постоялом дворе говорят, что ты знаешь дорогу, а лес тебя не трогает. Глубоко втянув носом воздух, Антон разворачивается к магу и смотрит в спокойное лицо. А ведь красивый, паразит. Темные волнистые волосы с первыми, редкими пока серебряными нитями, худое выразительное лицо, плохо выбритый подбородок с пробивающейся щетиной. Смешной нос. Ясные глаза, глядящие внимательно и мягко. На открытых участках кожи не заметно ни единого шрама. Даже жаль, что такой красоте суждено сгинуть где-нибудь в лапах наводнивших лес упырей. Потому что Антон туда с ним и шагу не ступит. — Кто тебе сказал эту чушь? Арсений тонко улыбается, и его взгляд пронизывает насквозь. — Хочешь сказать, это неправда? — Хочу сказать, что нельзя слушать все, о чем говорят на постоялом дворе, — отрезает Антон. Переворачивает опрокинутую и высушенную магией пустую кадушку, толкает к стене, отставляет подальше вешалку. Оглядывается, не зная, чем еще занять руки, а после злится на себя: да чего он так разнервничался? Надо выгнать гхырова колдуна за порог и запретить приближаться. Да, невежливо, да, подозрительно. Но кто его осудит? Просьба откровенно странная, а аргумент притянут за уши. Антон не единственный охотник в Заячьих Топях, хотя, пожалуй, только у него нет семьи. И в чащу больше никто не ходит: остальные боятся расплодившейся за пределами магического круга нечисти. Иногда он и сам думает, что пора с этим что-то делать, но его вторая ипостась ни в какую не желает ввязываться: не хватало еще попортить шубу в сомнительной перспективе побыть героем. Тем более благодарные соседи поднимут «героя» на вилы, как только узнают, что он время от времени надевает серую шкуру. Арсений глядит ему в спину, и между лопаток начинает чесаться. Вот же... — Я не самоубийца, — повернувшись к нему, тихо произносит Антон. — И не герой, что, как мне кажется, одно и то же. Арсений не двигается, продолжая сидеть в расслабленной, обманчиво безобидной позе. Видно, что ему не нравится ответ, но он все еще не перестает надеяться. Наивный. — Сегодня я видел у границы круга двоих упырей, — отзывается он. — А завтра может выйти толпа. Пока что они довольствуются лесным зверьем, а что будет, когда твари оголодают настолько, что облепят круг по контуру? Антон отводит глаза. За окошком стремительно темнеет, в соломенной крыше тихо шуршит мышь. — Ты знаешь, сколько времени продержится защита? — продолжает настаивать Арсений, на эмоциях подавшись вперед. — Сколько ей осталось? Год? Месяц? Может, она рушится прямо сейчас, Антон. Надо что-то с этим делать. Я влил сколько мог сил, но это не решит проблему. Так вот почему он притащился такой слабый. Арсений говорит ровно то же, что крутится у Антона в голове последние два года — с его первого появления в Заячьих Топях. И оттого слушать становится еще неприятнее: своими увещеваниями Арсений будит дремлющую глубоко внутри совесть. — Я не герой, — снова напоминает Антон. — Хочешь сгинуть — пожалуйста, это твой выбор. Но не тяни за собой других. — Понял, — во внимательном взгляде затухает огонек и селится разочарование, которое неожиданно бьет по Антону сильнее, чем он мог подумать. — Что ж... Прости за капусту. Я... — «Все исправишь». Я помню, — неловко кивает Антон. — Вернешься — и поговорим. Когда собираешься отправляться? — Завтра утром, — тяжело поднявшись с лавки, Арсений стряхивает с одежды невидимую пыль. Наклоняет голову, неловко поджав губы. — Даже до опушки не проводишь? Антон качает головой. Ему не нужны неприятности. Лишнее время, проведенное бок о бок с магом, подвергает его опасности. Не верится, что маги способны вычислить оборотней без амулетов, но кто захочет рисковать? Должна же быть причина, по которой этот человек пытается приблизиться к нему с самой первой встречи, а теперь еще и зовет на прогулку в глухой опасный лес. Легко будет нашпиговать его там серебром, а потом вернуться в Заячьи Топи и сказать, что нелюдимый охотник был сожран упырями. Или и вовсе продемонстрировать всем желающим отрезанную оборотничью голову. Журавлик, наверное, расстроится: он почему-то считает Антона хорошим человеком. А если Антон не прав насчет Арсения, и тот действительно не подозревает его, то почему он должен ему помогать? Кто для него Арсений? Одна сплошная проблема. Сгинет — туда ему и дорога.

***

Олеся не магичка, но любит говорить, что чувствует магические потоки, а потому предлагает погадать каждому, кто не успевает сбежать. При этом у нее действительно хорошее чутье на целебные травы, и собирает их она в нужные фазы луны, поэтому Антон ходит за лекарствами именно к ней, хотя в деревне есть более уважаемый «официальный» лекарь Димка. Не в обиду Димке, конечно, его Антон тоже любит, но предпочитает не попадать в его добрые руки. С утра ударил первый морозец, пока еще робко прихватив ледяными пальцами жидкую грязь. Антон прячет чувствительный нос в воротнике, почесывает отросшую рыжеватую бороду и пританцовывает на пороге в ожидании, когда откроют. Олеся тоже живет на отшибе, только с противоположной от Антона стороны, и чтобы добраться до нее побыстрее, ему приходится уговаривать Орешка выйти из теплого сарая, маня то кусочком моркови, то половинкой яблока. Угощения Орешек принимает охотно, а вот по морозцу бредет с понурой головой, как бы безмолвно говоря, что нормальный хозяин дал бы доспать, а не погнал в холод на другой конец деревни. — Ну что ты там, — вздыхает Антон, перетаптываясь на улице. Обостренный волчий слух улавливает шорохи в глубине дома, и Антон стучит еще раз, настойчивее. Плечо оттягивает тяжелая сумка с добычей, и он хочет поскорее от нее избавиться, получив взамен свои лекарства. — Олеся! — не вытерпев, кричит он в слабеющей надежде быть услышанным, и на этот раз дверь распахивается спустя считанные мгновения. — Антон, — удивленно констатирует та, оглядывая его с головы до ног. — Что ты тут делаешь? Заспанной Олеся не кажется, скорее — забегавшейся. Густая коса выглядит так, будто ее заплетали вчера, под теплыми глазами залегли тени. Выглянув наружу и осмотревшись, Олеся угрюмо хватает его за рукав и втягивает в избу, с силой таща за собой. — Олесь, я же, — удивленно бормочет Антон. — Погоди, дай разуюсь, грязи натаскаю... — Да плевать мне на грязь, — отрезает она, увлеченно протаскивая его сквозь увешанные ароматными пучками трав сени. Под лавку прыскает худая серая кошка. — Приберу потом. Почему ты здесь? Она наконец тормозит, позволяя Антону отдышаться. Они находятся в ее маленькой «приемной», как она называет крохотную комнатку, где гадает желающим за символическую плату. На столе стоит таз с водой, несколько оплавившихся свечек, над плошкой, в которой еще недавно что-то горело, вьется удушливый дымок. Антон морщит нос и чихает в рукав. — Вот, — гундосит он, протягивая ей мешок с подстреленными утками. — Как обещал. — Это хорошо, спасибо, — не глядя на мешок, отзывается она. — Почему ты не в лесу? — А почему я должен быть в лесу? — непонимающе уточняет Антон. Пока он пристраивает мешок на стол, в голове начинает брезжить смутная догадка, но он надеется, что ему показалось. Невозможно, чтобы все это было связано со вчерашней просьбой Арсения. Всемилостивые боги, пожалуйста, пусть это будут абсолютно не связанные друг с другом вещи. Олеся разбивает его надежды, потому что всплескивает руками и сердито восклицает: — Но ведь ты должен был сопровождать Арсения! По плечам плещет холодом, как всегда, когда Олеся взволнована. Она не магичка, но определенно обладает каким-то даром. Во всяком случае, дар прищемлять Антону хвост у нее развит удивительно хорошо. — Так, — твердо говорит Антон. — Давай-ка ты мне расскажешь, в чем дело, и почему я должен сопровождать Арсения, а я об этом и не знаю. — Ну как же, — расстраивается Олеся, потерянно осматривается и садится на табурет возле стола. Глядит в плошку и брызжет на нее горстью взятой из таза воды, забивая дымок. Антон присаживается напротив, неприязненно тянет носом в сторону плошки и морщится. Олеся хихикает: — Вот и он скорчил такое же лицо, когда я... — Олеся. — Ой, ну ладно, ладно, — вздыхает та. — Все расскажу, а ты сам решай. Может, у него на роду написано там умереть, кто же знает, а я тут пытаюсь против судьбы идти. Обратно домой Антон скачет еще быстрее, не зная, как поступить. Совесть в нем борется с осторожностью, и пока что осторожность одерживает верх. В том, что затея одному разорять гнездо упырей больше похожа на затейливую попытку самоубийства, сомнений никаких — было бы это так просто, предыдущий маг, сотворивший защиту, избавил бы Заячьи Топи от этой заразы сразу же, заодно облегчив чужие кошельки. В том, что глупый маг Арсений не справится, тоже нет сомнений. Вчера он заявился к Антону с истощенным магическим резервом, а телепортация учиненного беспорядка едва не заставила его вывернуться наизнанку, так откуда бы ему за вечер и ночь взять достаточно сил на восстановление? Олеся, конечно, дала ему пучок трав, но разве это сравнится с полноценным отдыхом? — Ой, дурак, — бормочет Антон, задержавшись у постоялого двора. Заглянув в конюшню, он с немалой долей облегчения замечает уже примелькавшуюся кобылу Арсения, и внутри загорается надежда, что тот решил отложить задумку хотя бы на несколько дней. Худой конюх Саша приветливо машет ему рукой: — Сто лет тебя не видел! — обрадованно улыбается он, внимательно рассматривая запыхавшегося Антона. — А ты чего тут? — Мага ищу, — выдыхает Антон, и видит, как с Сашиного лица сползает улыбка. — Что? — Да он еще с утра ушел, сказал, чтобы за лошадью присмотрел. И... Саша сжимает губы, неловко отводя взгляд. Антон, кажется, уже догадывается, что услышит. Саша — один из немногих, кроме Олеси, Журавлика и Димы, кто хорошо к нему относится, хотя, видит волчий бог, Антон для этого ничего не сделал. — И?.. — И сказал, если не вернется, что я могу кобылу себе забрать, — неодобрительно вздохнув, заканчивает Саша. Вид у него делается смурной — ему чужого не надо. Маг с возу, оборотню легче. Маг с возу, оборотню легче. Маг с возу... — Еще кто-нибудь с ним вызвался? — угрюмо спрашивает Антон, уже зная ответ. Саша медленно качает головой.

***

Защитный магический круг вокруг Заячьих Топей невидим глазу обычного человека, да и глаз оборотня тоже его не замечает. Замечает другое — если зажмуриться и прислушаться, можно услышать подрагивающий зудящий звук, как писк комара, только еще тоньше и куда опаснее. Каждый раз он выпускает Антона с ощутимой неохотой, словно при переходе хочет содрать с Антона его волчью шкуру. Возможно, пересекай он контур в своей второй ипостаси, и содрал бы. Но Антон предпочитает перекидываться уже в лесу, под защитой густого ельника, пусть это и не безопаснее и уж точно не приятнее, чем делать то же самое в протопленном теплом доме. Однако в лесу куда меньше свидетелей, а в дом могут нагрянуть гости, пусть для него это и редкое явление. И если бегающего по двору голого мужика еще можно объяснить причудами оного, то корчащегося в изменении оборотня — нет. Дальше только вилы и костер. Он распрягает Орешка, кормит его, вычесывает гриву, бормоча ласковые слова, а сам не может отделаться от мыслей о том, что маг там, в лесу. Возможно, он уже добрался до гнезда и бьется с превосходящим противником, не знающим боли и пощады. О том, чем закончится битва, и фантазировать не нужно: Антон уже видел, как выглядят растерзанные упырями трупы. Зрелище малоаппетитное, тем более от жертвы почти ничего не остается — эти твари любят свежее мясо, хотя и несвежим тоже не брезгуют. — Мать-волчица, да что же это такое, — вслух вздыхает Антон, уткнувшим лбом в мерно вздымающийся шерстяной бок Орешка. — Почему я вообще об этом думаю. Да потому что в мыслях мелькает ироничное лицо с поджатыми губами, мягкие завитки волос и лучики морщин у внимательных глаз. Неужели этот дурак действительно тот, за кого себя выдает — то есть идиот-самоубийца, всерьез решивший избавить людей от напасти? Таких ведь не бывает. Ни один маг не возьмется за дело, не убедившись в благоприятном исходе, не содрав с селян соответствующую плату и уж тем более не заручившись поддержкой мощного артефакта или десятка амулетов. Не бывает таких наивных справедливых дураков, они мрут в первые же вольные дни на тракте, не успев обзавестись седыми волосами. На гхыр это все. Он просто проверит. Посмотрит. Возможно, там уже и помогать некому: маг сгинул, а мертвецы поживились свежатинкой, насытившись и утратив к деревне интерес еще на пару-тройку недель. Он запирает дом и сарай, прихватывает охотничий нож для успокоения и решительно идет в сторону леса, то и дело оскальзываясь на жидкой грязи и жухлой траве. В голове набатом стучат слова Олеси: «на роду написано там умереть... на роду написано... на роду». Раз действительно написано — то и помрет, и вмешательство Антона никак на это не повлияет. Защитный круг выпускает Антона неохотно, обнимая за плечи ледяной прохладой, но он стряхивает ее словно воду. До гнезда идти часа два хорошим шагом, но это если шаг человечий. Оборотню — гораздо быстрее. Он не перекидывается раньше времени, не желая, чтобы на грязи отпечатались волчьи следы. Оборотня всегда легко отличить от обычного санитара леса: он массивнее, двигается по-человечески непредсказуемо, может лазать по деревьям, выпуская и втягивая когти. Если кто-то из деревенских увидит его следы, то Антону придется уехать, а он так устал бегать. В Заячьих Топях хорошо, тут еще никто не догадался, кто он. И пусть дальше остается так же. Над головой тревожно шумит ельник, и кроме вздохов раскачивающихся стволов и треска веток под сапогами не слышно ни звука: ни карканья ворон, ни деловитого шороха мышей в палой ржавой листве, ни писка белок. В нос, помимо влажного, свежего запаха прелой листвы, забирается сладковатый гнилостный душок разлагающейся плоти, ведущий за собой как на поводке. Упырями провоняло все вокруг, и Антон кривится, почти перейдя на бег. Спустя время его обволакивает неправдоподобная тишина, и он замедляет ход, ступая осторожнее. Слева, он знает, течет узенькая грязная речка, по правую руку — медвежья берлога, и пусть он не боится встретиться с косолапым, это сейчас некстати. Ему не страшно встретить по дороге хищника, потому что сейчас самый опасный хищник в лесу — он сам. До гнезда остается совсем чуть-чуть: запах гнилья усиливается, а еще появляются звуки. Прерывистый, сиплый рык. Влажный треск, который может принадлежать только разрываемой плоти. Хруст. Антон тихо сглатывает, готовясь к отвратительному зрелищу, и крадется вперед. С каждым шагом палитра запахов и звуков становится разнообразнее: в уже имеющуюся композицию вплетается металлический аромат крови, тонкий, неуловимый звон магии и хриплое, надсадное дыхание. Упыри так не дышат — прерывисто, с бульканьем влаги в глотке, с присвистом. Возможно, его уже жрут, но пока он жив. И тут снова возникает вопрос: Антону это надо? Он может с чистой совестью пройти мимо. Махнуть рукой на то, что еще способен спасти чужую жизнь, заткнуть уши, отвернуться, сделав вид, что опоздал на считанные мгновения, а уродливые монстры, пока что скрытые за деревьями, скоро доделают начатое. Сорванное, тяжелое, прерывистое дыхание, настойчиво вкручивающееся в уши, подсказывает, что долго маг не продержится. Столько уверенности в своих силах — а на деле пустой звук. Антону так было бы лучше. Маг под носом — вечный риск и перспектива раскрытия. Даже слабак с магическим резервом с наперсток рано или поздно воспользуется амулетом и поймет, что здоровается с оборотнем. А дальше пиши пропало: костер размером с избу, частокол вил от неравнодушных соседей, запах жареного мяса и гари. И боль. Много, много боли. Не нужно ему этого. Лучше сделать вид, что его тут нет, а после поохать в корчме под чужие рассказы о том, как маг сам себя погубил, пойдя сражаться с разбушевавшимися упырями в одиночку. Понаблюдать, как жадные мужики поделят оставшееся в комнате на постоялом дворе добро, хмыкнуть, отказавшись от выданного от чужих щедрот мелкого амулета и забыть все как страшный сон. Только вот проблема в том, что совесть Антону и не позволит. Будь это любой другой безымянный маг, которого он не знает, который не приходил к нему и не просил о помощи, похоже, искренне считая его способным эту помощь оказать — сумел бы. Но теперь это не просто маг. У мага есть имя и пронзительный взгляд. — Какого гхыра я делаю, — вздыхает Антон, отходя чуть дальше, под тень склонившейся до самой земли еловой лапы. За кожухом потом придется вернуться. И за штанами. И за всем остальным. Ежась, он голышом становится на колени на разложенную на земле одежду, несколько раз глубоко вдыхает и проваливается в бесконечную выворачивающую боль, которая сопровождает его всякий раз при переходе из одной ипостаси в другую. И поднимается уже на четыре лапы, встряхивая бурой в подпалинах густой шубой. Зрение становится хуже, зато особенное значение приобретают запахи, и гнилой запашок, ставший только ярче со сменой сущности, теперь кажется даже привлекательным. Антон мотает головой, усмиряя звериную часть, и напоминает себе, зачем он здесь. Низко пригнув к земле голову, он осторожно крадется на звуки битвы — судя по всему, уже затухающей. Маг явно выдохся, а его резерв на исходе, потому что речитатив заклинаний запинается, превращаясь скорее в попытку молодого служки прочитать священную книгу целиком — и звучит это довольно жалко. За поворотом открывается вид на поляну, где много столетий назад было кладбище, а теперь — упыриное гнездо. И — печальная картина битвы. Маг с возу, оборотню легче. Антон напоминает себе об этом, пока наблюдает за неуклюжими попытками Арсения отбиться от десятка мертвецов, не в пример более ловких, чем он. Облепив его со всех сторон, они рвут его одежду, грызут все, что попадается под зубы, тянут в разные стороны, а тот машет мечом, не справляясь с превосходящим противником. За гнилой толпой нельзя даже рассмотреть, есть ли на нем хоть одно живое место. Когда неустойчивые, подрагивающие колени подламываются, и маг неуклюже заваливается на бок, не прекращая хрипло выкрикивать заклинания, Антон судорожно втягивает воздух, зажмуривается и шепчет: — Так надо, так надо, так надо. Осипший, полный боли крик заставляет его вздрогнуть и открыть глаза. И, уже ни о чем не думая, Антон врезается в зловонную кучу мертвецов огромным зубасто-меховым снарядом, щелкая на ходу гнилые кости и выгрызая куски отстающей от них плоти. Пасть наполняет тошнотворный вкус, но он продолжает — грызет, оттаскивает, рычит, набрасывается, крушит. Арсений пробует подняться на одно колено, дико косясь на вылетевшую из ниоткуда подмогу, но бормотать волшебные слова не прекращает, хотя холодные волны магии настолько слабы, что Антон их почти не ощущает. Ему есть чем заняться: он бросается вперед, отгоняя от Арсения упырей, и, рыча, вздыбливает шерсть на загривке. Эти твари не самые умные, но умеют оценивать риски, и потому медлят. Здесь явно не все гнездо, а где-то четверть, поэтому надо уносить ноги, пока не поздно. Антон чихает, из пасти мелкими капельками разлетаются черная кровь. Арсений переводит на него пустой светлый взгляд и, сбившись на секунду, недоверчиво уточняет: — Ты?.. — Надо бежать, — напряженно рычит Антон, припадая на передние лапы и скаля клыки. Арсений сжимает губы, словно собираясь с силами, а потом вдруг валится лицом вниз в смешанную с кровью и гнилью грязь, и Антон остается с противниками один на один.

***

Арсений горит в лихорадочном бреду две ночи, не просыпаясь даже для того, чтобы поесть или справить нужду. Притащив его на себе в избу, Антон несколько раз успевает пожалеть, что не оставил гхырова мага на поживу упырям: все равно те уже и так почти его сожрали. Из него так себе лекарь, поэтому он просит мать-волчицу о благословении и полагается на силу воли мага, который с маниакальным упорством шел навстречу смерти — да так настойчиво, что почти добился цели. Все равно он ничего не может сделать, кроме как обмыть искусанную кожу, наложить мазь и, сочувственно сморщившись, сложить сломанную ногу в лубок, надеясь, что та срастется правильно. Первые несколько часов он мечется в панике, не зная, настолько ли доверяет Димке, чтобы привести его в избу и попросить что-нибудь сделать, а потом решает — была не была, все равно Антон подзадержался на одном месте. Но тот только сдержанно хвалит его за уже проделанную работу, оставляет несколько склянок и, поджав губы, осторожно замечает: — Дальше все зависит от его желания жить, Шаст. Тут мы бессильны. — Желания жить? — нервно посмеивается Антон. — Поз, о чем ты. Этот гхыров... потащился в гнездо. Один. Дима стоит на пороге, хмуря белесые брови, и кидает задумчивые взгляды на лес. Тот отвечает ему скрипом и оханьем полулысых высоких стволов и далекой вороньей перекличкой. — Я скорее удивлен, что ты сумел его вытащить, — признается он. — А ты даже не маг. — Да что я, — осторожно отзывается Антон. — Ты знаешь, что у меня опыт. — Опыт, — соглашается Дима, но тему не развивает. Когда он уходит, Антон решает больше никого не звать: с Димой и так было рискованно, а уж когда маг проснется, то, можно считать, дни Антона сочтены. Стоило оставить его умирать в лесу: не упыри, так холод завершил бы начатое. А теперь Антон смотрит на мечущееся в лихорадке поломанное стонущее тело и отчетливо осознает, что маг знает. Он его узнал. Ситуация — хуже не придумаешь. Если волчица-мать будет добра — Арсений умрет, не очнувшись. Если волчица-мать будет добра — Арсений выплывет из лихорадочного марева. Антон тихонько стонет сквозь судорожно сжатые зубы, сидя возле временно чужой постели и чутко следя за тем, чтобы маг дышал. Так пролетают ночь, день и снова ночь. Антон пичкает Арсения отварами Олесиных трав, капает ему в рот содержимое оставленных Димой склянок, протирает воспаленные и местами гноящиеся раны, накладывает новые повязки и так по кругу. Когда его самого валит усталость, он забирается на постель и вытягивается рядом с пышущим огнем худым телом, сквозь сон следя за тем, чтобы никто из них не свалился на пол. В деревню в эти дни он почти не выходит, курсируя между сараем, где скучает Орешек, колодцем и домом, чутко прислушиваясь к доносящемуся из спальни надсадному дыханию. Все это время в голове непрестанно крутятся мысли о том, что будет дальше. Как поступить, если Арсений выживет и вспомнит, кто помог ему не быть съеденным заживо? Выйдет ли убедить его, что говорящий огромный волк, пришедший на выручку, был плодом умирающего разума? — Зачем я только сунулся, — стонет не в первый раз Антон, прижимаясь лбом к неподвижной ледяной кисти — той, на которой нет продирающего ознобом кольца. — Зачем я только сунулся. — Наверное, потому что... ты... — шелестит откуда-то сверху, и Антон вздрагивает, мгновенно выпрямляясь. Глаза Арсения тускло поблескивают в теплом огоньке свечи. Открытые. Открытые! Антон замирает, поймав мутный взгляд на осунувшемся сером лице. — Что? — недоверчиво шепчет он. Закашлявшись, Арсений хрипло, едва слышно заканчивает: — ...хороший человек. От этих слов хочется расхохотаться — но Антон давит в себе первый порыв, не веря, что так легко отделался. Не может ему настолько сильно повезти, что у едва живого мага еще и отшибло память, и он не помнит, что видел перед тем, как отключиться. Поэтому Антон выпрямляется, отпустив невесть когда сжатую в своих руках чужую, и деловито мечется по избе, пытаясь сделать все и сразу: принести воды, чтобы смочить больному пересохшее горло, снова обтереть восковое лицо, поменять повязки, влить в него лекарственный настой. Мать-волчица, конечно, любит пошутить: ответив на просьбу о помощи таким образом, она ставит его в куда более сложное положение. Что теперь делать. Что делать? — Твои вещи у меня здесь, — стараясь казаться спокойным, информирует его Антон, проверяя лубок на поломанной ноге. Арсений явно хочет вытерпеть экзекуцию молча, однако сквозь сомкнутые губы все равно рвутся стоны — и Антона затапливает смесью раздражения, вины и жалости. Это у него перелом срастается за пару дней, а хрупкие люди страдают и мучаются неделями. Правда, маг может помочь себе магией, но, по ощущениям, тот сейчас настолько слаб, что и муху не прихлопнет. Упыриные укусы и царапины наверняка болят и зудят, ушибы ноют, и в целом, примерно представляя, что тот чувствует, Антон предпочел бы на его месте не просыпаться еще хотя бы неделю. — Кобыла на постоялом дворе, я заплатил, чтобы за ней еще присмотрели, — произносит он настолько размеренно и спокойно, насколько совсем себя не чувствует. — Лекарь сказал, выздоровление во многом зависит от тебя. Так что уж не подведи. — Антон, — тихо шелестит Арсений, пытаясь поймать его взгляд. Антон не хочет. И хочет. Как же хочет отмотать время назад и не ходить по его следу в лес. Почему он вообще решил, что волком будет лучше? Можно было прихватить меч вместо охотничьего ножа, все равно он так им и не воспользовался. Зачем было раскрываться? Зачем? — Выпей еще это, — приказывает он, помогая магу проглотить отдающее мятой и древесной горечью лекарство. Тот хмурит брови, послушно принимая все, что Антон в него вливает, а Антон старается не думать, что теперь на красивом лице прибавится шрамов, и даже они его не сумеют испортить.

***

Арсений знает, что Антон боится разговора и того, к чему он может привести. Если сразу после пробуждения он еще пытается что-то сказать, то после нескольких безуспешных попыток перестает, угрюмо отворачиваясь, когда Антон приходит с новой порцией повязок и лекарств. Пусть так. Им не нужны эти бессмысленные попытки казаться теми, кем не являются: Антон не добрый радушный хозяин, а Арсений не защитник нечисти и особенно оборотней. Первые робкие заморозки сменяются уверенными морозами, грязь на дворе схватывается ледяной коркой, а выпавший за ночь снег уже не тает днем. Идя по похрустывающему ледку из сарая в избу, Антон лихорадочно думает, как быть дальше. Для человека маг выздоравливает быстро — не без стараний самого Антона. Он добросовестно делает для этого все возможное, не жалея ни лекарственных трав, ни новой простыни на перевязки, ни запасов еды, чтобы тот ел досыта и восполнял силы. Сам себе Антон свое поведение объяснить не может, потому что нет ничего глупее создавшейся ситуации: Антон знает, что Арсений знает, что Антон знает. Разве есть что-то более нелепое, чем охотник и добыча, пытающиеся подружиться? Разве что охотник и добыча, уверенно отыгрывающие роли обычных людей: попавшего в беду и недовольного спасителя. А недовольный спаситель тонет в яснеющем с каждым днем внимательном взгляде, с обреченной отчетливостью осознавая, что именно такого цвета глаза у его погибели. Они почти не общаются, потому что тогда придется обсуждать сложившееся положение, и Антон искренне не представляет, как из него выходить. — Ох, Орешек, — тяжело вздыхает он, гладя бархатистую морду с чуткими подвижными губами и умными темными глазами. — Как поступить? Я так не хочу отсюда убегать. И все же — придется. И желательно до того, как окончательно выздоровевший Арсений уверенно встанет на обе ноги. Антон не знает, куда подастся дальше. Возвращаться в Камнедержец, где до сих пор остался крошечный дом на окраине, не хочется. В Стармин не хочется еще сильнее. Чем крупнее город, тем легче в нем затеряться, и в то же время выше шанс напороться на арбалетный болт с серебряным наконечником. Помимо огромного количества магов крупные города наводняют наемники-тролли, высокомерные эльфы, гномы, у которых везде родня. Кругом мешанина запахов, магия, подозрительные взгляды. Надо достать из сундука запылившуюся карту, зажмуриться и ткнуть пальцем в случайное место, туда и отправиться. В зиму, конечно, та еще задача. Но если встает вопрос между выживанием и сохранением насиженного места, то выбор очевиден. Вернувшись в избу, он принимается заново разогревать успевшую настыть печь и раздергивает шторы, чтобы впустить в темную комнату побольше света. За окном завывает злой ветер, иссиня-черные тучи извергают то косые капли дождя, то холодную снежную крупу. Антон проверяет, как там Арсений, и тот внимательно смотрит на него, пытаясь поймать взгляд. — Что-то беспокоит? — ради проформы спрашивает Антон, хотя, конечно же, беспокоит: и раны, и подживающие укусы, и наверняка мучительно зудящая кожа под лубком на ноге. И сама нога, наверное, нестерпимо ноет. Глубоко и прерывисто вздохнув, маг хватает Антона за руку и тянет ближе к себе, заставив наклониться. — Беспокоит, — сипит он, настойчиво заглядывая в глаза. — Очень беспокоит. За проведенное в болезни время он осунулся, точеное лицо выглядит изможденным, возле рта появляются две новые горькие морщины, а под глазами — усталые мешки. Антон тяжело сглатывает, переведя взгляд на вцепившуюся в запястье худую кисть и моргает, не обнаружив на пальце кольца. — Снял, когда понял, что оно тебя отпугивает, — признается Арсений. — Лежит под подушкой. Я бы попросил тебя убрать его, да боюсь, ты его и палкой не захочешь коснуться. Как только хватило смелости тогда мне руку пожать. — А были варианты? — хмыкает Антон, с любопытством разглядывая ободок светлой кожи на пальце. — Ты бы сразу догадался, в чем дело. — Догадался бы, — эхом отзывается Арсений, лихорадочно всматриваясь в его лицо. — Антон… — Вот давай без этого, — мгновенно выдергивает он пальцы из чужой хватки. — Так что не так-то? — Все не так, — отрезает он. — Ты там, в лесу, еще и головой ударился? Или до сих пор не до конца понял? — Ты оборотень, — с убийственным спокойствием констатирует Арсений. — И если думаешь, что до меня дошло только в лесу, то ошибаешься. Антон молча смотрит на него. Хочется отступить — куда угодно, занять чем-нибудь руки. А еще лучше — отмотать время и не ходить в корчму, не привлекать к себе внимание новоприбывшего любопытного колдуна. Арсений с усилием приподнимается на руках, и Антон со вздохом помогает ему сесть, подоткнув под спину подушку. Тот благодарно прислоняется к нему лбом и с гримасой боли перекладывает сломанную ногу поудобнее. — Почему не задействуешь магию? — Потому что иначе ты меня выгонишь, и мы не поговорим, — то ли в шутку, то ли всерьез отвечает Арсений. — А нам есть о чем? — Есть. Не убегай, пожалуйста. Я уже с ума схожу от одиночества и бездействия, а ты надумал себе всякой хешни и дуешься. По лицу вижу. — Я думал, благородные маги таких слов знать не знают, — невольно улыбается Антон. — А где ты увидел благородного мага? — отвечает улыбкой Арсений. — Да сидит тут один, на графа похож. Перед таким и нос рукавом не вытрешь — постесняешься. — Фу, Антон! Настороженное молчание последних дней тает, как первый выпавший снежок. Антон присаживается на край постели, стараясь не потревожить мага, и сутулится, выдохнув сковывающее его все это долгое время напряжение. — Ну так и что дальше? — интересуется он уже серьезно. А сам загадывает: если Арсений сделает непонимающий вид в попытке притвориться, что ничего не происходит, он тихо соберет вещи, запряжет Орешка и сбежит этой же ночью. Арсений уже не совсем беспомощный, сможет скакать на одной ноге, и уж до Димки как-нибудь доберется. Пока он выздоровеет, Антон будет уже далеко. Однако Арсений тоже серьезнеет и сжимает пальцами одеяло. Спутанные отросшие волосы падают на исхудавшее заострившееся лицо, и Антон заставляет себя сидеть неподвижно, хотя рука сама тянется отвести со лба мешающую прядь. — Во-первых, — медленно и мягко начинает Арсений, и не подозревая о мучительной борьбе, происходящей в душе Антона. — Во-первых, я сразу понял, что с тобой что-то не так. — Да уж конечно, — фыркает Антон. — Да уж конечно, — передразнивает Арсений. — Ты почувствовал мое кольцо, а кольцо почувствовало тебя. Думаешь, у меня настолько низкий уровень, чтобы не понять, что я разговариваю не совсем с человеком? — Почему тогда не напал сразу? — недоумевает Антон. Маги так не делают. Может, и не пытаются убить сразу, но уж точно не пробуют завести дружбу с тем, на кого охотятся: предрассудки мешают. Да и сам Антон не стал бы церемониться с добычей, которую выслеживал в лесу. Арсений задумчиво кусает губы, кидая на него неожиданно оценивающие взгляды, от которых по загривку стекают мурашки. — Маг, поздно отступать, — нахмурившись, напоминает Антон. — Если говорим — то говорим открыто и честно. Если нет… Арсений кивает. На его лице появляются лихорадочные пятна румянца, и Антон тянется потрогать его лоб, обеспокоенный, как бы не вернулась болезнь, но Арсений отклоняется назад. — Я поспрашивал о тебе, — признается он, глядит на повисшую в воздухе руку Антона и, вздохнув, все-таки прижимается к ней — только не лбом, а заросшей щекой. Кожа теплая, влажная, но явно не лихорадочно-болезненная. Антон озадаченно наблюдает, как краснота расползается на все лицо, и с опозданием осознает — Арсений смутился. «Вот это да», — вспыхивает в голове неожиданное осознание. Антон осторожно ведет ладонью по заострившейся скуле, мягко гладит висок и все-таки зачесывает пятерней мешающиеся спутанные волосы, отводя их со лба. Громко сглотнув, маг прикрывает глаза, с затаившимся дыханием принимая неловкую ласку. — А во-вторых? — почему-то шепотом спрашивает Антон, продолжая прочесывать пальцами мягкие темные пряди. — Что?.. — Ты сказал, во-первых, сразу заподозрил меня в неладном. А во-вторых? — Забыл, — признается Арсений, завороженный мерными движениями его руки. — Все забыл. А если ты продолжишь гладить меня по голове, еще и разговаривать разучусь.

***

После этого разговора незаметно меняется все. Стены не разрушаются в один миг: Антон все еще помнит, что в его постели маг, причем, судя по всему, довольно сильный, а Арсений едва ли забывает, что отлеживается в логове оборотня. И все же дни становятся короче и холоднее, а вечера — длиннее и теплее благодаря уютному теплу печи, мягкому свету свечи и иногда — магическому шарику света, который зажигает на ладони и подбрасывает в воздух Арсений. — А как же твой резерв? — с неодобрением интересуется Антон, щурясь на яркий, но холодный пульсар. — Разве это не расточительство? — Могу себе позволить, пока ты обо мне заботишься, — с мягкой усмешкой отзывается Арсений. — Так читать удобнее, свет ярче. На коленях у него потрепанная книга в мягком кожаном переплете, переехавшая в избу Антона вместе с его остальными пожитками из постоялого двора. В деревне судачили о безуспешной вылазке Арсения — сначала бурно, с осуждением и сочувствием, мол, хилый попался какой-то колдун, попытался откусить больше, чем полагалось. Потом обсуждения стали стихать, и к моменту, когда дворы и улицы укрыло плотным ледяным одеялом, закончились совсем, изредка вспыхивая и тут же прогорая. О том, что мага приютил нелюдимый, живущий на отшибе охотник, тоже сплетничали, но стоило Антону показаться — и разговоры тут же стихали. Обостренный слух изредка улавливал шепотки, но в целом как будто не произошло ничего особенного. Выскочившая, словно тать из темноты, зима занимала человеческие сердца куда сильнее. Осмелевший же маг, с каждым днем все веселее скачущий по избе на заживающей ноге, наглеет настолько, что смеет посылать Антона с поручениями в разные концы Заячьих Топей, беззастенчиво округляя глаза в притворной печали: — Антоша, ну очень волнуюсь. Проверь, пожалуйста, контур — вдруг где какая брешь. — С каких это пор я тебе Антоша, а не мерзкая нечисть? — так же притворно возмущается Антон, а сам уже со вздохом натягивает шапку. — Ты никогда не был для меня мерзкой нечистью, — неожиданно серьезно поправляет его Арсений, поджимая губы. «С чего бы такая честь», — в смятении думает Антон, а сам выскальзывает наружу, кутаясь в кожух и натягивая шарф так, чтобы наружу торчали только глаза. Морозы бьют сильные, трескучие, до спертого в легких дыхания. Антон жалеет Орешка, поэтому идет в сторону леса пешком, коротко выдыхая в покрывшийся инеем шарф и растирая на ходу руки, упакованные в толстые рукавицы. Контур слегка подрагивает, привычно обнимая его за плечи, и Антона передергивает. Он идет вдоль невидимой границы, внимательно всматриваясь в быстро сгущающиеся сумерки, снег хрустит под ногами, и лес кажется ему обманчиво уютным и безобидным — не топорщится частоколом черных голых стволов, а красиво белеет снежными шапками. Вдали, между елок, покачивается худая фигура — упыри в такую погоду должны тихо лежать в гнезде, дожидаясь, пока спадут морозы, а этот почему-то шатается, как голодный медведь. Антон щурится, не переступая границы круга, оглядывается, убеждаясь, что рядом никого нет, а потом тихо, упреждающе рычит. Серая пошатывающаяся фигура мгновенно скрывается между деревьев. Нехорошо. Видно, твари совсем оголодали, раз выбираются среди зимы из леса, и даже контур их не останавливает — тычутся то тут, то там в надежде найти лазейку. К сожалению, Арсений прав: защита не вечная и не идеальная, но что делать и как поступить? И почему вампиры не разделаются с опасностью, которая поселилась прямо у них под носом? Антон поджимает губы и идет дальше, все сильнее мрачнея с каждым шагом. В избу он приходит уставший, еле сгибающий околевшие ноги. Скидывает верхнюю одежду и тут же подсаживается к печи, шмыгая оттаивающим носом. — Ну что там? — сверкает глазами от стола Арсений. Он деловито смешивает позаимствованные у Антона травы, расталкивая их в ступке и нарезая корешки. Антон ведет заложенным носом, не уверенный, что сейчас сможет определить, что там. — Хочу попробовать свести шрамы с лица, — поясняет Арсений, заметив его интерес. — Пока они не застарелые, это еще возможно. — А не проще прикрыть магией? Слышал, есть чары... — Но я же буду знать, что они есть, — усмехается маг. — Да, есть среди магов любители навести на себя морок, но я... — Ты и так красивый, со шрамами или без, — не подумав, произносит Антон. И, чтобы последовавшее за этим молчание стало еще более неловким, добавляет: — Но если тебе будет спокойнее без них, то почему бы не попробовать, конечно. Арсений перестает стучать ножом, и Антон жалобно смотрит на него, бессловесно умоляя сделать вид, что ничего не услышал. Однако Арсений, оказывается, тот еще козел, потому что польщенно улыбается и, затрепетав ресницами, мягко выдыхает: — Ты считаешь меня красивым? И есть в этой насмешливости что-то искреннее, заставляющее сердце биться сильнее обычного. Антон тяжело сглатывает и хрипит: — Я не нашел брешей в контуре, однако упыря на границе видел. Пока что одного. Арсений глядит на него, поджав губы. Игривость в его взгляде сменяется на озабоченность, и Антон почти жалеет, что испортил момент. С другой стороны, какой еще момент? Не стоит забывать, что они все еще по разные стороны баррикад, и по-другому никогда не станет. Даже если в данный момент у них что-то вроде странного, неустойчивого, дикого перемирия, замешанного то ли на симпатии, то ли на обоюдном сумасшествии. Даже если ироничное лицо с мягкой улыбкой ему снится — особенно в тех обжигающих снах, где он сцеловывает эту самую улыбку с подрагивающих узких губ. — Слушай... — нахмурившись, начинает Арсений. — Весной, — прерывает его Антон. — Я понимаю, ты хочешь попытаться снова. Давай подождем, когда ты будешь здоров. — Ты мне поможешь? — недоверчиво уточняет Арсений. — А что насчет «я не герой и не самоубийца»? Тяжело вздохнув, Антон поднимается с лавки и подходит к столу, за которым обосновался Арсений. Смотрит на него сверху вниз — на отросшие волосы, на заросшее щетиной лицо, на добрые морщинки у глаз. Худые руки под закатанными рукавами домашней мягкой рубахи крепко удерживают нож и забытый корешок. За окном завывает начавшаяся вьюга, и Антон уже в который раз думает: ему тут слишком хорошо. И это его пугает. — Если ты не планируешь убить двух зайцев разом... — начинает он, и Арсений вскидывается, возмущенно округлив глаза. — Ты все еще думаешь... — ...а ты явно не планируешь, — с нажимом прерывает его Антон, и Арсений смущенно прикусывает губу. — То я бы хотел помочь. Без меня ты снова потащишься к ним с истощенным резервом. До сих пор не понимаю, почему ты так поступил. — У меня были амулеты, — буркает Арсений. — И лунная фаза была как никогда удачная, они должны были быть вялые. Его исполосованная шрамами щека дергается, и Антон наклоняется через стол, как зачарованный. — Я не рад, что так вышло, но рад, что успел вовремя, — говорит он, пытаясь поймать чужой взгляд. Арсений коротко выдыхает, а потом со звоном бросает нож, откидывает измочаленный корешок и хватает его за ворот рубахи, притягивая еще ближе. Поцелуй обжигающий, словно пощечина. Антон больно врезается в губы Арсения и стонет, когда тот настойчиво размыкает его губы языком. У него не так чтобы много времени подумать, насколько разумно то, что сейчас происходит, но Антон отбрасывает эти мысли и встречает его на полпути. Арсений жадно хватается за его шею, углубляя поцелуй. Стол между ними врезается в живот, когда Антон наклоняется сильнее, и им приходится отстраниться друг от друга. Арсений тяжело дышит, дико сверкая глазами. — Ну? — выдыхает он, облизывает покрасневшие губы и разводит руками. — Иди сюда? Антон зажмуривается, тяжело сглатывает, а после обходит стол. Арсений неустойчиво покачивается, стараясь не опираться на больную ногу, но продолжает настырно тянуться к нему. Невозможно. Антон коротко смотрит на его лицо, смягчается, заметив, как нервно Арсений покусывает губы, и осторожно подхватывает его, приподнимая. Охнув, Арсений крепко обхватывает его за плечи и не мешает тащить в спальню. — Ты сильнее, чем кажешься, — очарованно шепчет он, когда Антон аккуратно опускает его на неприбранную с утра постель. — А ты красивый, — мягко касается исполосованной щеки Антон. Руки сами ползут по его телу, жадно хватаясь за все, до чего удается добраться: сжимают худые плечи, задирают до шеи рубаху, гладят открывшуюся взгляду грудь с маленькими розовыми сосками, играючи проходят по ребрам, ныряют в тонкие штаны, нащупывая под ними горячее и твердое. Арсений ахает в его губы, толкаясь в ладонь. Он весь в испарине, ко лбу липнут мягкие вьющиеся пряди. Его руки хаотично гладят в ответ — то сжимают на затылке волосы, то гладят взмокшую шею, то пытаются пробраться под одежду, настойчиво дергая пуговицы и завязки. Антон наваливается на него, утыкается носом в шею, втягивает запах трав, пота и магии и разочарованно мычит. — Что? — тут же взволнованно спрашивает Арсений. — Что не так? — Твоя нога, — лижет солоноватую кожу Антон. Его рука продолжает сжимать и гладить Арсения ниже, и тот дрожит, податливо разводя ноги. — Ох, — мягко отзывается он. — Мы сейчас... Иди-ка сюда. Прижмись ко мне крепче. Он сдергивает штаны до колен, и Антона пробирает дрожь, когда он понимает, что сейчас будет происходить. Так же стянув с себя лишнее, он перекатывает Арсения набок, притирается к нему бедрами и задыхается, когда тот обхватывает оба члена разом. Антон целует его лицо, не разбирая, куда попадет, и осторожно толкается, проезжаясь по нежному и твердому, и снова ловит ласковые губы своими. На лбу выступает испарина, становится жарко, и Антон оплетает движущуюся ладонь Арсения своей, отчего тот выдает такой протяжный высокий стон, что с ума сойти можно. Антон и сходит: толкается в переплетение их пальцев все более беспорядочно, и теперь они больше лижутся, чем целуются. Спустя несколько особенно удачных движений кистью Арсений изливается, и лицо у него такое изумленное и открытое, такое красивое, что Антон замирает, желая, чтобы этот момент никогда не заканчивался. Он смотрит в распахнутые блестящие глаза, выдаивая все до последней капли, и шепчет в мягкие расслабленные губы: — Так вот ты какой. Арсений недоверчиво смеется, вздрагивает от последних спазмов и тянется к нему: — А ты?.. — А я прямо сейчас, — шепчет в его влажные зацелованные губы Антон и содрогается.

***

Весной, когда по дорогам бегут веселые прозрачные ручьи, а в проталинах становится видна замерзшая земля с пучками сухой травы, в Заячьи Топи приезжает целая делегация магов из Стармина. Антон с трудом отрывается от льнущего к нему сонного и разнеженного Арсения, когда в дверь начинают громко и настойчиво стучать. — Что... — бормочет Арсений, и Антон замирает, уловив обостренным слухом тяжелое дыхание явно спешившего человека снаружи. Он не любит гостей, к нему редко ходят люди, а вот так — почти никогда. Быстро ввинтившись в рубаху и штаны, Антон босиком идет в сени. Отпирая дверь, он уже знает, что снаружи нервно перетаптывается Дима. Увидев его, тот коротко зажмуривается и выдыхает, а потом, не дав Антону сказать и слова, толкает его внутрь и сам заходит следом. — Да что такое-то? — хмурится Антон. — Пора валить, Шаст, — коротко отзывается Дима, шаря внимательным взглядом по сеням. — Там целая толпа, и выглядят они не как твой колдун: эти разбираться, кто есть кто, не станут. — Да о чем... Дима затыкает его внимательным, цепким взглядом, и у Антона внутри все обрывается. — Ты знаешь, — непослушными губами выговаривает он. Хочется начать панически пятиться, но что-то его останавливает — возможно, то, что от Димы совсем не пахнет страхом. Тот хмурит белесые брови и идет мимо Антона в основную часть дома. Антон как привязанный тащится за ним, не зная, что и думать. — Дим?.. — Да все знают, Шаст, — недовольно вздыхает тот. — Ты просто до ужаса наивный, если думаешь, что так хорошо скрываешься. — А... — Потому что ты хороший мужик, — отрезает тот. — Арсений, ты тут? Выходи, надо решить, что делать. Арсений выходит из спальни сосредоточенный, полностью одетый и как будто не удивленный. Дальше все превращается в калейдоскоп разрозненных событий: судорожные сборы, Димино белое от напряжения лицо, легший на кожу светящийся защитный знак, ломкая улыбка, с которой Арсений шепчет последние слова заклинания. Через час Антон уже едет через безопасную кромку леса, уходя из Заячьих Топей — растерянный, оглушенный, с ноющим сердцем.

***

Приехавшего в начале лета в Малое Городище мага сложно назвать непримечательным: высокий, темноволосый и светлоглазый, он мог бы разбивать сердца направо и налево, если бы не белесые шрамы на щеке и холодный пронизывающий взгляд, от которого мороз бежит по коже. Он едет по главной улице на бело-рыжей кобыле, и люди стараются убраться с его дороги, а те, что остаются позади, плюют через плечо и творят отводящие порчу знаки — кто их, колдунов, знает. Лето в Малом Городище буйное, радостное, многоцветное. В воздухе витает запах цветов, от нагретой за день земли исходит тепло, и только за магом как будто остается ледяная тропка: такое чувство, что позади него трава схватывается инеем. Корчма тут — одно название, маленький зал на пару столов да предприимчивый дедок за стойкой. Маг заказывает обед и тяжело садится, морщась, когда вытягивает левую ногу. Кладет руку ниже колена и явно неосознанно трет, хмурясь от застарелой боли. Выглядит он усталым, и корчмарь участливо интересуется: — Надолго к нам, господин маг? Встрепенувшись, тот кривовато усмехается. — Как получится. Надеюсь, найду здесь того, кого ищу. Корчмарь кивает, уходя на кухню. С этими магами никогда не поймешь — странные они. Лучше не лезть в чужие дела, целее будешь. Час идет за часом, появившаяся перед магом тарелка остывает, так и не тронутая. Вечером маг тяжело поднимается на ноги и идет к выходу. Корчмарь желает ему доброй дороги, на что маг улыбается краем рта, но светлые глаза его остаются холодными. Он отвязывает от колышка перед входом кобылу, что-то шепчет в умную морду и ведет ее за собой, все ощутимее прихрамывая на больную ногу. А потом вдруг замирает. Напротив него стоит высокий худой человек, словно соткавшийся из серых летних теней. Копна русых кудрей растрепана, лицо застывшее, но глаза — теплые. — Стоило немного опоздать, так уже и ждать не обязательно? — мягким голосом пеняет магу человек и тут же расплывается в широкой улыбке, от которой все его лицо мгновенно становится очень красивым. Маг недоверчиво шагает вперед, и забытый повод выскальзывает из разжавшихся пальцев. — Антон, — шелестит он тихо. — Арсений, — улыбается тот. — Ты что, плакать собрался? Брось. Иди лучше я тебя обниму. И обнимает.