Дороги сплелись

С основания Греха ведьмы минуло два года. Славный город Аквилегия на северо-востоке Фиора дышал зимой. Мягкий белый снег прятал землю в своих объятиях, ложась толстым и холодным покрывалом. Декабрь медленно вступал в свои права, и уже минула его середина. Темная гильдия Коготь Левиафана, некогда зависимая от Орасион сейс, в этот мирный зимний день напоминала оживленный муравейник. Воздух был пропитан спиртом и эфиром, и полумрак магических ламп дрожал вдоль стен. Это был очередной удачный день для темных магов. – Мастер, разве мы не привлечем этим внимание Совета? Может, следует на время остановиться? – рыжеволосый мужчина с длинными ресницами, опускается на колено, кланяясь фигуре, скрытой в тени. – И что он сделает? – мастер гильдии едва сдерживает смех, – натравит на нас светлые гильдии? Дык им же нельзя нападать на нас. Совет держит их в клетке, как зверушек. Не будь глупцом, Роланд. – Но, Мастер, рунные рыцари, – начинает он, но осекается, – прошу прощения. Вы правы, такие слабаки нам не страшны. Я отправляюсь. И пусть магический мир содрогнется, услышав наши имена! Мужчина поворачивается к дверям, демонстрируя искаженное шрамом лицо. Сейчас. – Вспышка будущего! – многочисленные сферы взрываются перед его лицом, сбивая мага с ног. В последний момент он удерживает равновесие, – Как же меня бесит твоя рожа. – Вы, – он поднимается на ноги, – Созидание металла! Копье! Созидатель. Как скучно. Даже размяться не дают. Уртир отправляет металл в прошлое, и он рассыпается на сияющие хлопья эфира. Джерар и Мелди встают по обе руки и тоже вступают в бой, сразу поражая нескольких магов, ринувшихся в их сторону. И это страшные Левиафаны, терроризирующие Аквилегию? Смешно. – Левиафан – исполинский морской змей, – замечает Джерар, отталкивая заклинанием сразу троих, – сильное и благородное. А здесь нет ни силы, ни благородства. Плеяды! Вспышка ярких звезд окончательно сбивает нескольких врагов с ног. – Клинки чувств! – Мелди отбивается от длинноволосой девушки, что направляет на нее магию воды, – это последняя. Уртир гордо улыбается, замечая, как выросли способности ее подопечной. Розовая вспышка магии приятно рябит в глазах, приятное чувство греет опьяненное сражением сердце. Применять свои силы во благо всегда приятно. – Нет, – Джерар настороженно вглядывается в темноту, – остался мастер гильдии. – А не слишком ли дерзко с вашей стороны, – заливисто смеётся голос из тьмы, – так поступать с моими питомцами? Он выходит из тьмы, и вызывает вздох отвращение. Металлический доспех, обнимающий плечи, грузное мужское тело и лысая, обезображенная шрамами, голова. В ушах – металлические тоннели. По подбородку тонкой струёй стекает фиолетово-черная слюна. Уртир кривится – мастера темных гильдий все одинаково отвратительны, но некоторые все же отвратительнее. Мужчина складывает руки будто бы в молитве, и мгновенно все лежащие на полу маги шумно поднимаются и, покачиваясь, окружают троицу. Белки их черны, а языки вывалены, как у трупов. – Магия Левиафана! Возвращение Греха! – усмехается Мастер и облизывается. Какой ужас. – Это же… Вид некромантии, – Мелди удивленно открывает рот. Опять она игнорирует врага. – Мел, сзади! – Джерар отражает атаку всполохом желтых искр, – теперь все они владеют одним элементом. И, кажется, неубиваемы. – Что за черная вода? Какая мерзость! Укол ощущений! Вода левиафана – эфир заклинателя, наполняющий мертвецов вместо крови. Она окрашивает глаза, слюну и языки в едкий черный цвет и берет умирающий разум под контроль. Очередная мерзкая техника – тот вид запретной магии, которой Уртир сторонилась даже когда была членом Сердца Гримуара. Черная слизь, обезображенные лица, безумные зрачки заклинателя, все это было слишком мерзким и неправильным. Магия не должна выглядеть отвратительно. И в забытой иллюзии совершенного магического мира, медленно уходящей в прошлое, и в их серой, но справедливой реальности. – Он что, убил их, чтобы применить эту магию? – догадывается она, отталкивая чужое напряженное тело. – А ты умная, красотка, – левиафан вновь заливисто смеется и вызывает у Уртир легкую тошноту. – Ур, Мелди, отвлеките их, старик на мне, – Джерар встает в уже знакомую позу. – Как скажешь, Мастер, – Мелди выговаривает каждую букву последнего слова, произнося его с шутливой издевкой. Уртир снова не может сдержать улыбки. Розовый браслет сверкает на руке, и магия в теле становится ощутимей и мощней. – Я – справа, ты – слева, – волшебница поворачивается к своим врагам и направляет в них многочисленные сферы. Джерар делает шаг в сторону некроманта. – Какой смелый мальчик. А я тебя знаю, ты же тот сбежавший преступник. Тот, что почти воскресил Зерефа, почти дошел до истины, но зачем-то отказался от нее. Может, передумаешь? Не хочешь стать новым Левиафаном? Моя гильдия метит на освободившееся место в Союзе Баллам. – Обойдусь, – Уртир не видит его лицо, но по интонации чувствует, он тоже скривился от отвращения, – семь звезд вынесут приговор. Великая колесница! На секунду гильдию окружает прекрасное звездное небо, но вскоре иллюзия рассеивается, и гильдия взрывается под натиском огромной волшебной силы. Мастер Левиафана падает без сил, и все его слуги с грохотом валятся на землю, и из ртов течет черная вода. Уртир вздыхает и нехотя восстанавливает здание – им лишние разрушения не нужны. Она думает, Джерар мог бы использовать что-то менее разрушительное – некроманты слабы без своей армии. – Мы их сделали! – Мелди радостно прижимает руки к груди, – теперь жители Аквилегии свободны от террора! – Действительно, – улыбается Джерар, и вновь его лицо выражает пугающую нежность и спокойствие, будто бы это не он только уничтожил здание. Пугающий человек. – Ты, между прочим, мог бы использовать что-то менее разрушительное, Мастер, – Уртир вздыхает, – в тебя что, Нацу Драгнил вселился? – Никто в меня не вселялся, просто этот тип очень меня разозлил. К тому же, как вспомню, что он сделал с теми детьми… В дрожь бросает. Впрочем, теперь это не имеет значения. Кстати, вы что, назначили меня мастером нашей гильдии, чтобы издеваться? – А как иначе! – смеется Мелди. – Кто вы, – бывший мастер Левиафана шепчет это одними губами, жадно хватая воздух, задыхаясь от собственной магии. Любое взаимодействие с мертвыми людьми в итоге разрушает изнутри. – Мы, – Уртир смакует каждое слово, хитро улыбаясь. Ее любимый момент, – мы Ведьмы. *** – Как я устала, – Мелди зевает, растягиваясь на кровати во всю длину, – вроде ничего сложного, но так утомляет. – Это потому что зима на улице, зимой всегда такое ощущение. Они ютятся в маленьком номере на окраине Аквилегии и пьют горячий шоколад. На тепловой лакриме сушатся промокшие плащи, а на ветхом журнальном столике дымятся три кружки. Снежный день переходит в вечер, легкий снегопад – во вьюгу. Она жалобно скулит за окном, звеня промерзшим стеклом. Джерар задумчиво молчит, Мелди лежит с закрытыми глазами и греет замерзшие ноги в мягкости одеяла. Уртир считает деньги. – Удивительно, почти вдвое больше, чем за прошлый раз, – говорит она вслух, – это нормально, что мы приняли такое щедрое вознаграждение? – Они дали нам столько, сколько смогли, – Джерар задумчиво оглядывает четыре образовавшиеся горки монет. На троих и в общий бюджет, – навероятно добрые люди. Еще и гостиницу предоставили. Еще год назад такое искреннее добродушие местных жителей показалось бы крайне подозрительным и походило на ловушку. Бывало, первое время она напрягалась всем телом и вслушивалась в каждый шорох, ожидая увидеть в ближайшем переулке готового к их аресту рунного рыцаря или заметить блеск лакримы для слежки в высокой каменной стене. В тот год, когда Грех ведьмы был гильдией лишь номинально, когда их знали скорее как сбежавших преступников, каждый выход в город был испытанием. Спали они на камнях и траве, грелись у незаметного костра, зашивали спальные мешки и строили шалаши. Но время идет, слава разрастается, и реальность неожиданно оказывается приятнее догадок. Никто их не ловит. По крайней мере, никто не ставит ловушки, не нанимает шпионов и не поджидает их за каждым углом. Может, если они однажды попадутся на глаза Совету, их и попробуют поймать, но специально их маленькой гильдией никто не занимается. Приятный и забавный сюрприз. Грех ведьмы теперь настоящая гильдия, настолько, насколько вообще в их положении можно так называться. Однако, у них есть заказчики, задания и награды. У них есть герб, девиз, и их название на слуху у многих светлых гильдий. Законные маги относятся к ним как к коллегам, а мирные жители едва ли не боготворят. Не все, конечно, однако их большинство, и остальным с этим приходится лишь смириться. Их последний заказ вновь связан с уничтожением тёмной гильдии, подчиняющейся Орасион сейс, ныне отбывающим свое наказание в магической тюрьме. Коготь Левиафана, как многие, похожие на него организации, метил на освободившееся место в союзе темных гильдий, а также мечтал заполучить в свои руки темного мага Зерефа. Как они когда-то. Все темные гильдии одинаковы. Мечтая о силе и власти, они эгоистично считают свои цели великими и благородными, а путь, по которому они идут, не имеет значения, даже если он усеян чужими костями и запятнан кровью невинных людей. Методы, которые они используют, чтобы привлечь внимание темного мага, разные, но всегда отвратительные. Левиафаны приносили в жертву детей каждое шестнадцатое число месяца, веря, что их методичные страдания привлекут в их гильдию Зерефа. Глупости, конечно. Зереф – не бог, и не дьявол. Это человек, обладающий разрушительной силой и ненавидящий ее. Человек, презирающий всех людей, всех магов, и темных, и светлых. Уртир и Мелди знают это лучше всех. Они его видели. Они видели это печальное лицо, в одночасье искривленное и тоской, и отвращением. – Забирайте свои части, – отстраненно говорит Уртир, делая глоток из своей кружки и прижимая ноги к груди. Горячая жидкость растекается по телу. Джерар берет две и одну убирает в аккуратную и уже тяжелую шкатулку – их общий бюджет. – Такая вьюга на дворе, – он всматривается в темнеющее окно и тоскливо вздыхает, – а ведь сегодня три года с их смерти. Он прав. Время течет издевательски быстро, и с каждым годом их надежда медленно гаснет, как тлеющая спичка. Сначала они верили, что Хвост феи лишь задерживается, пребывая в очередном параллельном мире вроде Эдоласа. Потом они надеялись, что остров Тенрю спрятали, скрыли от посторонних глаз, и он вот-вот вновь покажется над водой, блеснет своей причудливой кроной и вернет им эту удивительную гильдию – пусть несколько одичавшую и потрепанную. Но постепенно и эта надежда исчезала, впуская в их мир роковое принятие – холодное, как снег и черное, как ночь. Уртир было тяжело об этом думать. Ей всегда казалась, что это их вина, вина Сердца Гримуара, отчаянно искавшего на том острове Зерефа. Они поселяли на нем отчаяние и страх, они избавили Хвост феи от его верного защитника, и они привлекли к священному древу Акнологию, черного дракона. Уртир было тяжело, ведь там, на острове Тенрю, начался ее новый путь. И в тот момент ей казалось, что весь мир сияет непривычно яркими красками, и отвращение от своего существования тянулось легкой дымкой, не захватывая поразительно чистое сознание. Грей. Он открыл ей правду, правду, что давно уже ждала отчаянную волшебницу в водах океана, проглотившего в себя лёд, коим однажды стала ее бедная обманутая мать. Она думала, Грей отобрал ее мать. Она думала, что они с Леоном были ее заменой, что они, по какой-то причине были предпочтительнее и сильнее маленькой девочки, не умеющей контролировать свою магию. А теперь, когда Уртир знала правду, она, бывало, не спала ночами, думая об ошибках прошлого. А когда засыпала – чувствовала ногами холодный снег, и снова была продрогшей маленькой девочкой, со злостью и обидой смотрящей на мать, ярко улыбающуюся двум полуголым мальчишкам. Тогда она кричала, но не могла произнести ни звука, пыталась выбежать к ним, броситься на шею матери и громко заплакать. Но она стояла неподвижно, и это нельзя было изменить. Оно уже случилось. Отплывая от Тенрю, она думала о том, что потом снова свяжется с Греем. Спросит, какой была ее мама, послушает истории из его детства. Узнает его получше и разделит с ним всю скорбь, которая все это время умело притворялась злобой. А потом они, может быть, подружатся. И это будут теплые и мягкие отношения, как она мечтала в раннем детстве. Но Грея нет. Она и его потеряла, хотя, казалось, только обрела. Она не грустила слишком часто. У Уртир была Мелди – добрая и энергичная Мелди, простившая ей все грехи, принявшая ее такой, какой она есть, со всей ее злобой, тоской и неуместной саркастичностью. Этого хватало. А теперь у них был и Джерар – добрый и спокойный парень, любящий сильные заклинания и красивые слова. Вписавшись в их маленькую компанию, он стал и Уртир, и Мелди близким и понимающим другом. Только вот, ему было тяжелее. Уртир и Мелди потеряли на Тенрю возможных друзей, которые только могли стать таковыми. А он – потерял любимую девушку. Девушку, которую так отчаянно стремился защитить даже в моменты своей злобы и одержимости, девушку, о которой помнил, даже потеряв память, и которую мечтал увидеть вновь, сидя в своей одинокой камере. Он никогда об этом не говорил, но все всё понимали. Уртир могла лишь предположить, где края его горечи. Но, наблюдая, как Джерар отворачивает лицо от алеющего заката, думала, что эта тоска напоминает вечность. – А мы на севере, – вздыхает Уртир, – даже цветы на воду не спустишь. Их маленькая традиция. Алые и голубые венки спускаются на воду и плывут в вечность горизонта каждое шестнадцатое декабря. Но в этом году на эту дату выпало срочное задание. Молчание привычно накрывает комнату. – Да не мертвы они, – выдыхает Мелди, и ее щеки алеют, – ненавижу, когда вы так говорите. – Мел, – мягко вздыхает Джерар, – их нет уже три года. – А я считаю, нет трупов, значит, ничего не доказано, – она скрещивает руки на груди, – вы просто не умеете надеяться, вот и все. – Мы просто не строим иллюзий, – Уртир надеется , что звучит твердо, но не злобно, – ты же видела. Акнология уничтожил остров целиком. Кто после такого выживет? – Они виживут! Ты же тоже сражалась с ними, Ур, ты видела эту силу, эту энергию! Как они могли не выстоять? – Они не всесильны, Мелди, – Джерар опускает голову. – И все равно! Они живы, я в это верю! Для меня они всегда будут живы, а вы сколько угодно хороните их и рыдайте! Но это все глупость и пессимизм. – Прекрати, – шепчет Уртир без сил. Мелди хлопает дверью, наскоро накинув все еще мокрый плащ. Утрир чувствует укол вины, но Джерар, будто бы зная о ее ощущениях, кладет руку на плечо. – Не переживай. Я понимаю ее чувства, но это не значит, что наша тоска – глупость. – Я и не переживаю, – девушка откидывается на на спинку дивана. – Я же вижу, что переживаешь. И о Мелди, и о своих чувствах. Но отчего-то скрываешь это в своем сердце. – Кто бы говорил, мистер “не переношу всё алое, но я в порядке.” – Ошибаешься. Я признаю, что всё далеко не в порядке. – Что же с тобой делать, – волшебница вздыхает, – я переживаю за Мелди. Она принимает все слишком близко к сердцу, поэтому строит нереалистичные иллюзии. Но любая иллюзия однажды рассеется, и осознание может ее сломать. Оно может быть в тысячи раз ужаснее нашей с тобой скорби. – Ты сейчас говоришь о девушке, которая в детстве потеряла родителей и друзей? О ребенке, который искренне полюбил человека, уничтожившего ее город? Мелди сильная. Думаю, она знает, как сильно ее расколет осознание, но не отказывается от своей веры. В каком-то смысле достойно восхищения. – Какой ты правильный, аж тошнит, – Уртир улыбается уголком губ, – тогда, нам следует сделать как она? – Никак нет. У каждого своя дорога, и главное на этом пути быть честным с собой и своими чувствами. Уртир замолчала. Как она могла однажды испортить такого доброго мальчика? Как же им с ним повезло. И с Мелди ей повезло. Пусть она по-детски упряма, но, может, из-за ее непоколебимой веры и они с Джераром не погрузились в отчаяние. – Скажи, Джерар. Ты ведь с детства любил Эрзу? Все это время? – Я не любил ее. Я ее люблю, – он задумчиво посмотрел на вьюгу, – и буду любить так долго, как смогу. Даже если ее больше нет. – Ты не ответил на вопрос. – Думаю, да. Не с первого дня знакомства, конечно, но почти сразу. Я уже не помню, когда именно во мне возникло это чувство, и когда я его осознал. Просто она всегда была такой яркой, смелой и доброй и заражала меня своей добротой. Ее улыбка придавала мне смелости и некоторого отчаяния. Казалось, если она смотрит на меня, я могу любые горы свернуть, – он замолчал. – Прости, тебе, наверное, очень больно об этом говорить. – Не извиняйся. Благодаря тебе я сейчас кое-что осознал. Мне казалось, что, когда я был под твоим контролем, то не любил Эрзу. Но это не так. Каждый раз, когда она появлялась в моей жизни, что-то внутри будто бы оживало, загоралось, и, пусть и на несколько мгновений, но я становился светлей. Приятно знать, что где-то под слоями тьмы и ненависти я все еще любил ее. Жаль, что эта любовь не была достаточно сильной, чтобы расколоть темноту. – Это моя вина… – Но и моя тоже. На твоем месте мог быть кто угодно, даже сам Зереф. Может, я и был тогда не совсем собой, но все те решения принимались мной и только мной. Я сам отказался бороться и поддался твоему влиянию. – Зато теперь ты безнадежный упрямец. – Возможно, – он снова улыбнулся, – раз я открылся, может, ты ответишь мне тем же? Я ведь никогда не интересовался, что именно заставило тебя изменить отношение к Ур и Грею? – Ох, это… Ладно, не уговаривай дальше, сейчас расскажу. Только подожди, соберусь с мыслями. Дверь снова раскрылась, лишь на мгновение впуская в теплый гостиничный номер скулящий декабрь. Уртир поднимает глаза и видит Мелди. Румяную от мороза, с тающим снегом на худых плечах. Из-под плаща она вытаскивает пышный букет незабудок. – Я знаю, что это не те цветы, но… Какие нашла. Извините за мои слова. Вы имеете право грустить. – Не извиняйся. Ты имеешь право верить. – Сейчас же декабрь! Откуда у тебя весенние полевые цветы? Это же просто невозможно. – Ну, – Мелди улыбается, – чудеса иногда случаются. Ур, расскажи и мне про свою маму. Я хочу еще раз послушать. Она улыбается и смахивает блестящие в ярко-зеленых глазах слезы. – Еще раз? Ты же даже воспоминания мои видела, – улыбается Уртир, – ладно, иди сюда. И сними мокрую одежду, простудишься.