Дороги сплелись

Первое его воспоминание – холодный пол Райской башни. Первый звук, который он услышал, когда очнулся от бархатного детского забвения – крик боли. Наверное, что-то было и до этого. Что-то отвратительно-кровавое и жестокое, такое, что ребёнок не сможет пережить. Наверное, он был бы несчастнее, не вырежи память этот фрагмент, как лишнюю деталь бумажной куклы. Но уже тогда, в детстве, он понял: ничто не уходит бесследно. И весь ужас, который он пережил в самые нежные годы, вернулся в его сознание. Первый сон, который он запомнил – кошмар. Это было совсем не похоже на те сны, что снятся ему сейчас. Это была пёстрая каша из криков и стонов, и перед глазами стояли монстры и тени. Части тела людей разрывались перед его взглядом, оголяя кости, а их ноги и руки искривлялись в неестественных позах. Огонь. Кровь. Смерть. Чудовища и призраки вальсировали с обезображенными трупами, а электрические разряды чернели где-то под потолком. Когда он просыпался от нового кошмара, сон продолжался. И под холодным потолком их рабской клетки кружили безобразные гарпии. Он смотрел на их кровавый танец и плакал, бесшумно всхлипывая. Среди спящих детей и взрослых, в самый холодный час до рассвета, он тихо плакал, не желая будить товарищей. Он был совсем маленьким мальчишкой, но уже тогда понимал. Это его кошмары. Его личные монстры. Если их кто-то и увидит, то только он. Если они кому-то навредят, то только ему. И когда сгущалась ночь, он съёживался на своём маленьком кусочке пространства и крепко закрывал глаза, чтобы не смотреть наверх. Когда Райская башня взбунтовалась, взорвалась маленьким вулканом, Макбет был далеко. Он не видел героев. Не видел того, кто победил всех разом, кто пронзил всех врагов сотней брошенных мечей и лопат. Кажется, у неё были красные волосы. Алые. В них отражались и кровь, и закат. Тихо и медленно собирались корабли – бедные истощенные рабы грузили на покачивающиеся палубы сохранившиеся вещи. Чужие изуродованные маски хрустели под ногами. Макбет тогда был маленьким запуганным мальчишкой, который и не смел мечтать о свободе. Изнуренный множеством кошмаров и их пугающими продолжениями, униженный высокими потолками и полуночными видениями, он мечтал лишь об одном. О крепком и долгом сне. Корабли взрывались как фейерверки, когда он, не успевший взойти на борт, спрятался за крупным обломком. В тот день их спасли. Дерзкий синеволосый мальчишка убедительно вещал о том, что бывает с людьми, когда магия просыпается в них слишком рано. Макбет не знал, что магия может просыпаться. Это всегда было оружием – оружием Тех людей против них, своих рабов. Он видел чужую магическую силу. Но это были взрослые и бородатые люди, которые прожили в этом жестоком мире не один десяток лет. Для маленького ребёнка нормально предполагать, что он никогда не станет взрослым, никогда не отрастит волос и бороды и не будет колдовать. Но у того парня с красной татуировкой была магия. И у той аловолосой девчонки, которая трусливо сбежала, украв лодку – тоже. И с этой магией, с этими фрагментами кошмара, отрезанные от всего мира, они остались там. В ту ночь все спали, не сняв кандалы. Им не дали ни ткани, ни новых одежд, но сытно покормили и напоили чистой водой. Ночь была тихой и лунной. Решётка треснула, но за её пределы никто не выходил. Может быть, это дело привычки, а может, они просто понимали: бежать некуда. Макбет сидел, прислонившись к холодной стене – после восстания она не стала теплее ни на мгновение, хотя впитала в себя всю жизнь и энергии взрывов. Он думал о свободе, которой их лишили, о сладких речах мальчишки и его широкой улыбке. Он думал о девочке с красными волосами, которая бросила на этом островке всех своих друзей и думал о людях, мечтавших вырваться из этого жуткого мира. Их реальность изменилась. Они больше не были рабами, но и не были свободны. Однако люди вокруг улыбались и смеялись, они медленно продолжали жить дальше, забывая о том, что их никто не освободил. «Мы достроим Райскую башню!» Макбет подумал, что ничто не имеет значения, если он сможет уснуть. Лёг на холодный пол и смело посмотрел наверх, под самый купол каменного потолка. Злодеев больше нет. Они здесь, но они спасены. Кошмар должен закончиться. И весь потолок был в крови. Это воспоминание – самое яркое. Может быть, потому что за один день случилось слишком много, а может, от того, что парень с оттопыренными ушами и змеёй на плече тихо прошептал ему на ухо: «Я слышу все твои кошмары». И указал на потолок. Макбет часто вспоминал первую встречу с Эриком и посмеивался над своей судьбой. Тогда они были рабами, жестоко обманутыми детьми без права голоса. Эрик – не Кобра, не ядовитый убийца драконов. Просто парень, мечтающий услышать голос тонкой змейки, всегда обвившейся вокруг его запястья. Макбет же был обычным мальчишкой, слишком рано пробудившем в себе силу. Магия, искажающая действительность – редкий дар. Редкий и очень, очень жестокий. Особенно когда ты – маленький плененный ребёнок, и все твои воспоминания состоят лишь из огня и луж липкой крови. Они познакомились позже, когда их, как самых сильных магов рабской башни, собрали вместе и познакомили друг с другом. Они были одного возраста: все, как один, щуплые, напуганные и отчаянно желающие свободы. Этот день он тоже хорошо помнит – широкая спина Брэйна, выводящего их на свет. Макбет думал, что в тот момент этот незнакомый мужчина ужасно походил на отца. Это прижилось, к его собственному отвращению. Он не знал ничего о семье, отцах и матерях, хотя они у него, конечно, были, но смешались с огнём и лезвиями и исчезли, так и не показав Макбету своих лиц. Он думал об этом холодными вечерами, кутаясь в пушистую шубу, подаренную Брэйном, нещадно пытаясь уснуть. Он надеялся увидеть любимые черты хотя бы во сне, прочитать по губам слова любви, броситься в тёплые объятия. Он думал о братьях и сёстрах и гадал, были ли в его жизни такие, остался ли в этом ломающемся мире хоть кто-то, кто был бы ему близок. Ричард, которого прозвали Хотэем, денно, нощно и бесконечно занудно твердил о своём маленьком братишке, а Сорано, которую теперь называли Ангелом, переживала о маленькой сестрёнке, что теперь осталась совсем одна. Эрик, теперь Кобра, и Гонщик, которого когда-то звали Савьер, были одни. Но они помнили лица своих матерей и братьев, и знали, в какой части света стоит искать их могилы. Они вспоминали лица некогда дорогих людей, делились блекнущими воспоминаниями. И под их ровный, тоскливый гул, Макбет, которого теперь все называли Миднайтом, прислонялся к стене, или к мягкой обивке дивана и пытался вспомнить. Но в его памяти были лишь иллюзии и кошмары. Позже они перестали спрашивать, а потом и сами больше не вспоминали. Кажется, они получили выговор от Брэйна. Он прочитал в старой книге о старинной пытке водой. Тебя связывают по рукам и ногам так, что ты не можешь пошевелиться, а на голову непрерывно капает вода. По одной капле – резкое прикосновение к макушке. По одной капле. Постоянно. Неизменно. Это кажется глупой мелочью, незначительным неудобством. Но постепенно это неудобство разрастается зловонной опухолью и медленно, методично сводит с ума. По одной капле. Тихо, ненавязчиво. По одной капле. Его каплями были кошмары. Бесконечная боль, что возвращалась каждую ночь, медленно сводила Макбета с ума. Он спал днём, чтобы не видеть картины, рисуемые разумом, а ночами сидел на одном месте, пытаясь не смотреть вокруг, пока часы бьют полночь. И с каждым биением стрелок,с каждой новой иллюзией, мир его менялся. Друзья превращались во врагов, враги – в чудовищ, а чудовища становились чем-то, что нельзя было описать человеческим языком. Тогда он и начал приносить людям боль. Каждый чужой крик о помощи, каждое падение, каждая новая кровь, может, и не избавляла его от кошмаров, но приносила облегчение. Чужая боль – облегчение. Какая банальность. Никогда бы не подумал, что у него будет такая глупая мотивация. Но это работало, а значит, помогало жить. До ареста его жизнь была замкнутым кругом. Тёмная дневная дремота. Сражения. Кошмары. И вновь сражения. Каждую ночь колокол звенел, и все кошмары, что успел запомнить Макбет, вновь и вновь становились явью. Когда его арестовали, сражения исчезли, и жизнь стала унылым чередованием снов, воспоминаний и кошмаров. И воспоминания были кошмарами, а сны – воспоминаниями. Где-то с другой стороны бормотал Брэйн, и Хотэй с другой стороны шептал что-то о своем дорогом братце. Было холодно и невыносимо, и Макбет закрывал глаза, вновь превращаясь в полуночный кошмар. Но всё кончилось. Он сидит на краю пропасти, и вчерашний синеволосый мальчишка – теперь высокий и задумчивый молодой человек – тоскливо смотрит в звездное небо. Полночь миновала, но кошмар не наступил. Макбет пока не знает, является ли это последствиями тренировок, или же банальной случайностью. Или, этот парнишка так странно на него влияет? И почему он пошел за ним? Джерар одинок, как и он. Джерар тоже жертва, пусть и считает иначе. Наверное, потому что не всем снятся кошмары, напоминающие всё то, что он пережил. – Всё хорошо? – спрашивает Джерар, не глядя на Макбета. – Странный вопрос. – Другого не придумал. – Чувствуешь вину? – Макбет посмеивается, – не стоит. Ты теряешься во всей той боли, которую мы испытали. – Но, к сожалению, я помню каждого, кому навредил. В каком-то смысле мой поступок – абсолютное проявление эгоизма. – То есть, ты признаешь некоторую корыстность своих намерений? Как интересно. – Я и сам иногда не пойму, зачем это делаю. Загладить вину или изменить мир? Одолеть зло или найти в себе смелость посмотреть в глаза любимой девушке? Не знаю. Бывают дни, когда я вижу себя благодетелем, а иногда, как сегодня, чувствую внутри лишь вину и трусость. Так что, в каком-то смысле, я до сих пор не решил. Зло я или добро. Не знаю. – Но ведь ты и то, и другое, – Макбет вздыхает, – мы почти незнакомцы, но, в сущности, все люди одинаковые. – Не соглашусь. Все люди очень разные, и у каждого на душе что-то своё. – Но на душе есть и свет, и тьма, и у тебя, и у меня, и у каждого из нашей гильдии, – он специально выделяет голосом последние слова, и тоже не знает, зачем. Чтобы втереться в доверие, или потому что действительно доверяет? – Наверное. Но я боюсь своей тьмы. Мне казалось, что я принял её целиком, но на самом деле ненавижу её всем сердцем. С тех пор, как я проснулся в вашем гроте, с тех пор как почти уничтожил Нирвану, я больше всего на свете боюсь вновь пасть во тьму. Снова сделать больно. Снова почувствовать удовольствие от боли, которую я приношу. Посмеяться, увидев чужую смерть. – Симон? – И он тоже. – Мы похожи. Они молчат, смотря в бескрайние ночные небеса. Щербатая луна медленно плывёт к самому краю небесного купола и зависает там одинокой серьгой. Облака застилают мягкий лунный свет дымчатой рябью. И колокола, и кровь, и гарпии – всё медленно, большим кораблём, отплывает от старого берега, на поиски нового пристанища. Джерар опускает руки в траву, и та звенит росой. Макбет сидит в позе лотоса, расслабив плечи и спину, и ему кажется, что сосны, возвышающиеся вдали, напоминают деревянные мачты кораблей. Любопытно. Всю свою жизнь он преломлял свет, создавая самые удивительные визуальные иллюзии. Но все они были кошмарами: чужими или личными. А если попробовать что-то другое? Расслабленно и лениво он крепит к соснам-мачтам паруса, палубу и корму, поднимает в воздух, как в бескрайний океан и отправляет за горизонт. Корабли, сотканные из леса и лунного света, летят к звёздам, стремительно исчезая у самого небесного основания. Он такой же. Его магия – и свет, и тьма. Его магия – красота небесных иллюзий и сказочное ночное небо. Она была кошмаром только от того, что он видел в своей жизни лишь кошмары. Джерар, улыбаясь, провожает корабли. – Красивая магия, – улыбается он. Макбет раздражённо выдыхает. Ещё вообразит, что это представление для него, – слушай, а о чём ты мечтаешь? Кроме той молитвы. Чего хочешь? – Я хочу, – Макбет задумывается. Он хотел спать и хотел свободы, и он хотел победить врага, который стоял перед ним в те минуты. Он много чего хотел, – я бы очень хотел вспомнить что-то хорошее. Что-то из того, что было до Райской башни. Я ведь очнулся уже там, не помня ничего, кроме своего имени. Но были те, кто мне его дал и те, с кем я был счастлив. Наверное, нечто подобное. Джерар раздражающе нежно, почти по-отцовски улыбается, и Макбет, не выдерживая, поднимается на ноги и решительно бредет к палатке. – Что-то я расчувствовался перед незнакомым человеком. Пора спать. Спокойной ночи. – И тебе, – маг небесных тел по-доброму усмехается. Макбет раздраженно протискивается к спальному мешку. Тепло приятно обнимает со всех сторон, согревая его бедное продрогшее тело. Сквозь тонкие стены палатки пробивается ласковый и кроткий лунный свет, и несколько звезд пронзают пространство своим светом. Где-то далеко, наверное, кто-то рыдает, скорбя о потере. Кто-то сегодня не доживет до утра, а кого-то убьют на рассвете. Но здесь, среди высоких деревьев и бархатных туманов, он слышит лишь навязчивый свист козодоя и ветер, мягко с ним перекликающийся. И эта оглушающая тишина уже которую ночь ужасно успокаивает. Он проваливается в беспокойную пустоту. Розовый свет слепит его неожиданно и почти сиюминутно. В месте, где он оказывается как только закрывает глаза, все залито этим нежным и бархатным освещением. Он снова маленький мальчик, младше, чем он когда-либо себя помнил, младше своего самого раннего воплощения. Он тянет свои маленькие детские ладони к этому свету и почти видит чужие лица – у нее широкие черные глаза и белые волосы. Такое странное, но прекрасное сочетание. У него нет лица вовсе, вместо него теплый световой блик. На руках у них – кричащий сверток, тоже блик без очертаний. – Мама, – восклицает он и тянет руки, но видение рассыпается пятнами света и раскалывает эту сладкую розовую иллюзию. Но женщина еще звала его сквозь пелену блеска и света, звала, и голос ее постепенно становился грубее и резче. – Макбет, – Савьер энергично тряс его за плечо, – какого дьявола ты не просыпаешься? Откинулся что-ли? – Он уже секунды три как открыл глаза, перестань его трясти, – Сорано вальяжно распласталась вдоль их общей палатки и пилила ноготочки, – мы собираемся есть и уходить. – Оставьте его, – послышался голос Эрика откуда-то снаружи. Он, как всегда, выручает, вместе со своим сверхслухом, – лучше помогите мне с завтраком. Нет, Сорано, не ты, после твоих кулинарных экспериментов люди долго не живут. Позовите Ричарда. – Все во имя любви, правда? – мужчина поднимает свое крупное тело и с кошачьей аккуратностью вылезает из палатки. Макбет остается в тишине. – Ты улыбался, – Сорано, как обычно, не поднимает глаз. Теперь она мажет кремом лицо, – ты спал, улыбаясь. Я не видела подобного никогда, а мы с тобой знакомы неполные двадцать лет. – Мне самому трудно в это поверить. Но, кажется, я могу видеть хорошие сны в этой гильдии. – Это потому что на нас теперь это клеймо? – усмехается волшебница, демонстрируя узорчатый герб на животе. – Кто знает, – Макбет разводит руками, – но я начинаю получать удовольствие от этой дороги. – Доброе утро, – розововолосое чудо по имени Мелди поднимает ткань, заменяющую им дверь, и протяжный зевок прерывает ее речь, – если хотите кофе, можете выходить. – Мой можешь оставить себе. Кофе портит кожу. – Я на тебя и не готовила, – усмехается волшебница. Забавно. При первой встрече она показалась Макбету ужасной размазней, и он даже испугался. Неужели Грех ведьмы настолько сильно меняет темных магов? Но, кажется, у этого цветочка все же есть шипы. Сорано показывает ей язык и поспешно выходит следом. Савьер перемещается за ними – его пугающую манеру ходить никак не назовешь бегом. И вот, палатка пустеет. Макбет оглядывает свое спальное место и приятно подтягивается – необыкновенная бодрость разрастается по телу. Многолетний недосып все еще давит всеми силами мира, но теперь, сквозь все его трещины, розовым лучом светит надежда. Рядом с ним – розовый волос. Странно. Она же спала на другом конце палатки, рядом с Джераром. Наверное, зацепился за одежду. Он наконец-то выходит на улицу. Ветер свежей волной треплет за щеки, а внизу, у спускающихся в долину холмов, клубится сверкающий золотистый туман. – Доброе утро, – Джерар греет руки о кружку кофе, – как спалось? – Хорошо, – выпаливает он и стыдливо отводит взгляд, будто бы это заявление его бесконечно смущает, – до исцеления моего вечного недосыпа, конечно, как до луны, но… – Фернандес! – выкрикивает Эрик, перебивая товарища, – какая связь у Луны и Эрзы, скажи на милость! Твои мысли меня жутко бесят. – Ой, прости, что думаю, – не менее возмущенно выдыхает Джерар и тоже смущается. – Наш Эрик никогда не был влюблен, правда? – Ричард нежно хлопает его по спине. Гонщик и Сорано, переглядываясь, издают громкий смешок. Джерар и Эрик, каждый на своем краю поляны, заливаются краской и посмеиваются. Мелди клюет носом, сонно разглядывая свое отражение в чашке с пугающе черным кофе. – Словом, спал ты хорошо, – переводит тему она, снова зевая, – Джерар рассказывал мне о твоей молитве, так что я рада. Странная, но искренняя улыбка. До чего позитивный ребёнок. Глупо сейчас и думать о том, что когда-то она была членом темной гильдии. Неожиданно Эрик удивленно оглядывает Мелди, а затем переводит взгляд на Макбета и лукаво улыбается. Тот удивленно приподнимает брови. А потом – вспоминает. Розоватые всполохи в его сне. Волос рядом со спальником. Невыспавшийся вид. Какая… Полезная магия. Судя по довольному взгляду товарища, Макбет правильно понял посыл. Что же, он никогда не был недостаточно догадлив. Но каковы ее мотивы? Зачем она,жертвуя своим сном, решила успокоить его сознание? И так ли это важно? Он ловит сонный взгляд волшебницы и, украдкой ей улыбаясь, шепчет: – Спасибо за сон. Она улыбается и радостно кивает. И почему он пошел за этой гильдией? Зачем думает о Зерефе и его демонах, хотя раньше они были ему глубоко безразличны? Отчего не повернет к свободе, не пойдет другой дорогой? Грех ведьмы дал ему надежду на свет в конце его пути и подарил первые в его жизни приятные воспоминания. Наверное, поэтому.