Всё чётко

      Типичный спальный район: смесь серых панелек и узких лабиринтов подворотен, среди которых стоит старая детская площадка на металлических сваях.       Неподалёку два пиздюка всухомятку точат бичпакет у падика, дверь которого размагничена и припёрта кирпичом. Видать, пиздюки школу прогуливают. Да и хуй с ними, пусть только клей не нюхают, как те, что топчутся за заборами. Их ноги торчат из-под алюминиевой ребристой пластины. На ней свежий слой краски, скрывающий под собой что угодно — рекламу, нецензурную брань, координаты барыг — с раннего утра эту мазню закрасили коммунальные службы.       На площадке три здоровых лба и хлюпик. Один подтягивается на турнике, не выпуская сигу из зубов, двое других наблюдают за хлюпиком, пытающимся подтянуться.       — Ну, — цокает Борис, — эт несерьёзно.       Воха, стоящий рядом, подозрительно молчит.       Лёха падает на притоптанный снег и вскидывает башку. Смотрит раздражённо, выглядит измотано, будто хочет предъявить этим сударям. Ему нужно проявить характер. И надавить на них. Но от Лёхи снова несётся выхлоп:       — Можно я уже пойду?..       — Нельзя, — отвечает Витя, как только касается грудью перекладины. Тоже спрыгивает и гасит бычок о турник, и брата. Не о турник, а взглядом. — Подвести меня хочешь, или чё?       — Чем?       — Тем, что ты шнур, а не чёткий пацан.       — Сука, — Лёха корчит такую рожу, как будто ему в рот гвоздей накидали. Все понимают, что тот наглеет безмерно. — Сам себе ужин готовь тогда, — шепчет.       — Чё вякнул?       — Чё слышал.       Пиздит без умолку, и никаких тормозов.       Воха думает о том, чтобы вырубить их обоих тут же, на улице. Но только думает, ничего больше. В конце концов, они ж братья, тем более малолетние. И не суть, что Витя младше Вохи всего на три года. А Лёха, кажись, на все восемь.       — Пошёл ты.       — Сам сходи.       Так они и шепчутся, но всё равно их все слышат.       — Схлопнись, чёрт.       — Ща догавкаешься.       Они ещё немного препираются: Витя всё больше заводится, а Лёха всё больше успокаивается. Вохе это даже начинает нравиться. Редко можно застать Витю таким бешеным, обычно он ведёт себя как сухарь. Но потом в игру вступает Боря:       — Нам реально надо за этого борзого впрягаться? — Уж он-то тембр сбавляет, причём ощутимо, потому что слышит его только Воха. — Он же отбитый, — Боря ставит акцент в нужном месте, чтобы подчеркнуть, что отбит Лёха в плохом смысле.       — У пацана есть запал.       Как-то само вырывается. Как будто это правда. И Воха знает, что Боря ему поверит, потому что Воха сказал это так, без запары, как само собой разумеется.       — И нам понадобится не больше двух недель, чтобы все это поняли и отвалили.       Воха, ясен-красен, врёт.       В Лёхе нет того, что надо местным. Но это не проблема. Воха скроет эту ложь, как пятна на матрасе скрывают под одной и той же простынёй... долгие-долгие годы. Достаточно его застелить, раз и навсегда.       — Отскочу, побормочу, — предупреждает Воха и, покрепче вцепившись в костыли, двигает к падику.       Там он достаёт свою кнопочную мобилу и звякает корешу.       Ему будет нехило немного размяться. А Лёхе нужно набрать сил и уважухи, а не валяться на полу и ныть. С этой мыслью Воха приветствует Пашка:       — Здорова, брат. Дело есть на пять минут. — Он слегка ёжится. Угол сигаретной пачки упирается ему прямо в левое яйцо.       — Здорова, Вох, — рыгают в динамик. На фоне слышны чьи-то крики, кажись, парни мяч гоняют. — Чё почём?       Пашка Цветомузыка — один из тех пацанят, которые, до хуищи лет назад, воровали конфеты в магазине. А сегодня Цветомузыка ответственный за то, чтоб все новые доходяги держали себя в форме, и в этой же форме содержали район.       — Нужно разобраться с одним чуваком.       — Разобраться?       — Ну, да. Решить вопрос.       — Вопрос?       — Типа чуток поработать на благо общества.       Урчание в животе напоминает Вохе, что решать проблему нужно срочно.       — Минут через тридцать приведу пацана. Нагрузи его, как своего.       — А-а-а, ёпта, — облегчённо вздыхает Пашка. — Понял, брат, организуем.       Воха оглядывается назад, заставая двух братьев катающимися по земле в незамысловатой борьбе. Лёха проигрывает, но продолжает выёбываться.       Уголки рта Вохи тут же опускаются вниз. Но вскоре начинают снова ползти наверх.       Лучший способ заставить чувака нормально себя вести — отмудохать его накануне. Тогда он будет как шёлковый. Слишком умотанный, чтобы залупаться. Это именно то, что нужно Вохе. Так что даже хорошо, что Витя брата своего снегом кормит.       Кстати, о кормёжке. Воха пихает руку в карман и достаёт две сотки.

***

      Нет ничего лучше тёплой и сочной шавы в холодный декабрьский полдень. Благодать, всего за сто двадцать пять.       Но любую благодать может испоганить какой-нибудь дебил.       — А что там будет? — Не успокаивается Лёха, поравнявшись с Вохой.       — Чё ты докопался до меня? — Хрумкает Воха, умудряясь одновременно жевать и переставлять ходули. — Скоро сам увидишь.       — Не люблю сюрпризы.       — А меня ебёт?       — Кто-то уж точно ебёт, — огрызается Лёха. Воха награждает его смурным взглядом.       — Ну, — спешит пояснить Лёха, хлебнув чужого недовольства, — ты ж деловой, обосраться просто. Наверняка любая девушка на районе хочет оказаться на моём месте... чтобы ты с ней возился, как со мной. Я об этом.       С дебилами так обычно и бывает — они выглядят как чмошники, а оказываются очень даже ничего. И это, кстати, пиздато, потому что этот дебил оказался очень умным пацаном, когда разошелся.       Воха одобрительно кивает в ответ на справедливое Лёхино утверждение. Всё так. Каждая вторая тёлка района хочет оказаться под ним, и Вохе нравится думать о том, что его авторитет и сила открывает перед ним многие двери. Но у него есть принципы и убеждения, которые можно натягивать на член вместо гандона. А тёлкам, зачастую, резина не нравится.       — От баб одни геморы, — говорит Воха и кусает шаву, быстро переставляя костыли. В сотне метров уже маячит футбольное поле. Можно добежать, если бросить костыли, забить на боль и обрести мощь железного человека. Правда у железного человека броня из каких-то нано-чё-то там, а у Вохи самый обычный гипс.       — Ага, — кивает дебил. Затем подозрительно затихает.       Вохе приходится затормозить, чтобы проверить, не сбил ли Лёху камаз какой, пока они дорогу переходили. Но с Лёхой всё зашибись — стоит у светофора, правда не рядом, а через дорогу.       — Чё встал? — Выкрикивает Воха, глядя на Лёху, застрявшего на другой стороне.       — Так красный, — орёт ему в ответ Лёха и тычет пальцем в светофор.       Воха разворачивается чуть ли не полностью, так и застыв на краю бордюра, обречённый и озадаченный чужой правильностью. Пацаны его как орех раскусят и пивом запьют — думает Воха, тягостно мычит:       — Тут нет машин.       — Ага, я пойду, а из-за угла какой-нибудь псих выскочит, — препирается Лёха, пряча руки в карманах куртки брата, которую тот одолжил ему во имя интеграции этого дебила в общество жареных семок и треников.       — Не выскочит, — Воха заметно теряет терпение.       — А ты что, пророк?       — Ты чё, зассанец?       — Нет, просто жду зелёный.       — Тут светофор полетел.       — И я полетел, — улыбается Лёха, прячась в воротнике куртки до самого носа. — Покеда.       Воха вскидывает одну из своих ходуль и тычет ею в Лёху. Из-за Вохиной спины начинают доноситься голоса и звуки какой-то движухи. Везёт, что пацаны их замечают. Ну, Вохе уж точно везёт.       — Видишь это? — Спрашивает Воха, кивая на свой костыль. — Если побежишь, то он у тебя в жопе окажется.       Лёха секунду взвешивает шансы. Потом бочком, бочком отодвигается, не сводя с Вохи своих щенячьих глазок. Он пятится от Вохи, равнодушно вышедшего прямо на дорогу, задом, всё быстрее и быстрее, спотыкаясь и натыкаясь на фонарные столбы, но всё смотрит на Воху. Когда Лёха заворачивает за угол и, наконец, убегает, Воха поворачивается к огорошенным пацанам, которые стоят на другой стороне улицы.       — Притащите его сюда, — говорит.       Но пацаны только фарами светят. Тогда подходит Пашок, конкретно заряженный, который всё это наблюдал издалека, и рявкает:       — Быстро приволокли!       Пацаны как по щелчку срываются с места и вихрем кидаются за угол дома.       Пашок достигает Воху за пару секунд, чтоб по всем традициям поприветствовать главаря района:       — Как жизнь, браток? — и дать ему краба.       — Всё чётко, — отвечает Воха, крепко сжав чужую руку, — сам как?       — Покатит, — Паша тычет пальцем в костыли. — Обо что разъебался?       — Очень спешил на махач, — хмыкает Воха, не солгав, но и не выдав подробностей.       Врать Вохе вообще не нравится. Это ж пустая трата времени — пердёж в скафандр. Конечно, вряд ли пацану удастся нормально жить, говоря только правду, если только он не хочет себя угробить побыстрее. Но что-то более серьёзное, чем пиздёж о размере члена, в сторону другого пацана, который, рано или поздно, будет в курсе пиздежа…       Пиздун тут же получит пизды, ещё бы.       — Отвалите, черти! — Под песни начинающего гопника парни выводят несчастного из-за угла: всего растрёпанного и помятого, но несломленного Лёху. — Я вас засужу! — Орёт и брыкается, пока того под руки тащат обратно.       Паша маринует Лёху взглядом пару секунд, потом спрашивает:       — В чём дело, нах?       — Братан Витька, — откликается Воха. Паша настолько в ахуе, что не может выдавить ни слова. Воха продолжает вещать, пока к ним ведут их подопытного. — Перевоспитаем, как думаешь?       — А нах? — Закашлявшись, уточняет Паша.       От беды отвадить. Да и просто, жизнь показать. Какая она тут бывает, у других. Так думает Воха, а вслух говорит:       — Я за него поручился.       На полпути извивающегося Лёху валят мордой в кучу снега, так он загонял парней Пашка. Остудить типа. Лёха размахивает руками, стараясь убрать от себя парней. Они наваливаются со всех сторон, щипаются, тыкают его и толкают.       Воха сжимает кулаки. Поднимает один.       — Перевоспитаем, — запоздало отвечает Паша и закуривает. — Раз такое дело.       Воха опускает кулак. Странное мимолётное желание быстро уходит в тень.

***

      — Давай, ёпта, работай. Перерыва не будет, — орёт Пашка. Издержки профессии.       Где-то, может, на других районах, учат давать пиздюлей и отжимать бабки у малолеток, но не здесь, не в восточных Люберцах. Тут всё гораздо сложней, и эффективней.       Лёха с металлическим звоном тормозит рядом с лавкой, на которой с особым кайфом сидит Воха. Сидит и наслаждается видом, пока Лёха обливается седьмым потом: в руках черенок от лопаты, в глазах ярость дикого зверя, красные уши, щёки, нос, руки и километр застеленных сугробами пешеходных дорог, которые ему предстоит расчистить.       — Я тебя ненавижу, — признаётся измотанный Лёха.       — Чего надо? — Спрашивает Воха со смешком, продолжая жевать сигу.       — У меня пары... через полчаса.       — Тогда делай своё дело быстро, а не чеши со мной.       Лёха молчит. И у Вохи мелькает ощущение, что он ему сейчас вмажет. Раньше такого никогда не было. Ни разу, сколько бы там у них не случалось передряг. Как бы хреново ни было, всё равно, когда дребезжал звонок, за ним раздавался щелчок замка.       Воха шумно затягивается, не отводя взгляда.       Его подопечный немного оброс. Его бы снова побрить, чтоб всё по дресс-коду. И железо из соска вынуть, ну, к слову, прям первостепенно. Хотя до лета терпит. Если мужики его в баню с тёлками не позовут, конечно.       — Зайдёшь ко мне, — внезапно говорит Воха, выдав дружелюбную улыбку.       — Что?..       — Пиздуй работать, Лёха! — Звучит Пашин голос откуда-то сбоку.       Воха кривит рот, издевательски, довольно, пока Лёха светит счастливыми фарами и пытается прийти в себя. Никогда прежде его не приглашали. Напротив, только гнали прочь. А тут Воха сам, без просьб и угроз, предлагал, а не требовал. Но для радости время неподходящее.       — Я тебе щас всеку! — Орёт Паша.       — Во сколько? — Оглядывается Лёха, готовый припустить в любой момент, затем снова смотрит на Воху.       Тот молчит, как падла.       — Во сколько, ну?!       — Лёха, бля!       — В девять, — трёт подмёрзший нос Воха, прикрывая кулаком ухмылку.       Лёха стартует как какой-нибудь бегун, соскребая лопатой снег. Звук такой, будто от его шагов трескается асфальт. Паша его догоняет, но недолго, так, чисто припугнуть.

***

      Пока Воха добирался до дома, замудохался как чёрт.       Он терпеть не мог ходить. Это ниже его достоинства. Но у него выбора нет. С гипсом особо не порулишь. На свою ладу, сверкающую чёрную ласточку, Воха может только облизываться. Сел бы внутрь, ручник подёргал, да потом хер выберешься из неё с дополнительным весом. А отсиживать зад в чужих тачках стрёмно. Он не тёлка, чтобы все его подвозили. Хотя иногда можно булки расслабить.       Народ мешается под ногами больше чем обычно. Некоторые идут шатаясь, как деревца в бурю, опрометчиво приняв на грудь в разгар дня. Остальные подлетают с вопросами, предложениями, предостережениями. Последнее беспокоит больше всего:       — Западных сегодня на районе застали, — докладывает один из пацанов, проходя мимо. — Разогнали. Они, кажись, тебя ищут.       — Ещё б они не зассали ко мне подвалить, — хмыкает Воха, продолжая идти вперёд.       Ещё через пару минут ему по пути встречается парочка голубков. Обоих Воха знает не первый день.       — Здоров, Тим, — говорит Воха, тот аж подпрыгивает. Воха забыл, что без очков этот тип совсем слепой. А на улицу он в них не ходит, это портит имидж.       — Здоров, Вох, — отзывается Тим, недоверчиво глядя на хозяина района.       Воха смещает взгляд на тёлку рядом с ним и кивает Светке в знак приветствия.       — Привет, Влад, — говорит она, нервно улыбнувшись. — Как ты?       Он не отвечает. Хотя её улыбка — приятный сюрприз, в прошлый раз она, помнится, в него плевалась.       — Чё тут трётесь? — Воха обращается к Тимофею, игнорируя Светкину попытку сгладить острые углы. Ещё бы, углы острые. Она трясётся с новым ёбарем чуть ли не напротив Вохиного подъезда, видать, назло, и зло Воха чувствует. Небольшое.       — Да так, гуляем, — отвечает Тим, мельком оценив Вохины костыли.       — А, гуляете, — кивает Воха, прикуривая. Он протягивает Тиму пачку, но тот отказывается. — Ясно. Давно?       — Боже, Влад, чё за допрос? Иди дальше по своим делам, — Светка закатывает глаза и берёт Тимофея под руку, впечатавшись своими нехуёвыми буферами в его острый локоть.       Воха пялится на Тима в ожидании ответов, держа сигарету в углу рта. Это уже дело авторитета.       — Ну, — Тим приподнимает уголок губы, не сводя с Вохи глаз. — Месяцев семь. И у нас всё по-серьёзке, круто. Небольшая ссора была, но это пустяк.       — Неужели? — Воха жуёт табак, который обнаружился между зубами, и косится на довольную ответом Светку. Та расцветает, как с Вохой не цвела.       — Да, всё так.       Воха бы на них забил и пошёл дальше, если бы они не загораживали путь. Он бы по-любому это сделал, не устраивая разборок, тут же всё-таки народ снаружи, дети, типа, старики.       — Спасиб, что подменил меня, конечно... но, кажись, забивать голы у тебя не особо выходит, — добавляет Тимофей чуть погодя.       Воха скоренько прикидывает в голове кое-какие ответы, но очень быстро перестаёт думать. Ещё на середине чужой фразы он сжимает костыли и подходит к Тиме ближе.       — Может, когда гипс снимут, у тебя чё-то и полу...       Тима как раз думает, что, может, это и не самое умное, что можно было сказать, когда Воха засвечивает ему прямо в нос чугунной башкой. Тимофей складывается вдвое и хватается за хобот.       — Тимофей! — Верещит Светка. Сперва обрушивается к своему суженому, затем кидается к Вохе и колотит его в плечо. — Ушлёпок! Катись отсюда!       У Вохи нет сил спорить. Он огибает придурков и двигает к подъезду.       Всю дорогу ему в спину кричит проклятья местная ведьма. Удивительно, как Воха вообще на неё повёлся. Наверное, нужно меньше пить, или почистить фильтр на баб, а то он прохудился.       На улице свежий воздух и светит солнце. Люди идут по своим делам. Лают собаки. Веселятся и шумят дети. Но враждебность разных мыслей пристала к Вохе, как сажа к дымоходу.       Он быстро идёт к подъезду, планируя завалиться спать. Сон всегда спасает его, когда хочется кого-нибудь укатать в асфальт.

***

      Воха не знает, как он оказался на кровати, но он там оказался. А ещё его башка ломится надвое от стука, или типа того. Он косится на бутылку, стоящую на тумбе у кровати. Ёпта. Иногда ожидания не совпадают с действительностью. Ну, принять на грудь перед сном — не стыдно. Стыдно принять на грудь и пойти пугать прохожих. В этом плане Воха порядочный член общества.       К слову, выпил он не так уж и мало, как ему думалось. Во рту не пахнет. И стучит не у него в голове. Это кто-то долбится в дверь.       Он дотаскивает свою усталую задницу до прихожей и открывает. Там стоит Лёха, всё в той же куртке своего брата.       И чё-то он ни хера не доволен.       — Я тут уже минут тридцать долблюсь. Думал, ты кони двинул, — облегчённо вздыхает Лёха. — А ты... спал?       Воха горестно икает. Глядит прямо, затем по сторонам.       — Уже вечер? — Спрашивает чуть потеряно.       — Девять часов, — сообщает Лёха, осматривая хозяина квартиры. — Ну, девять тридцать, так-то. Ты в порядке?       — Да, то есть не. Чё-то... хреново. Перебрал.       Лёха делает шаг внутрь и прикрывает за собой дверь. Воха, чуть шатаясь, остаётся в прихожей, и даже не вздрагивает, когда Лёха подходит и нагло кладёт ладонь ему на лоб.       — Чё? Пусти меня, слышь, — бормочет Воха, чувствуя колючий холод чужой кожи.       — Да ты не перебрал, походу.       Воха берётся за чужое запястье и стоит так пару секунд. Потом берёт себя в руки и делает шаг назад. Крайне неудачный, потому что в моменте начинает заваливаться в сторону.       — Осторожно! — Лёха подлетает с криком.       Костыли с грохотом падают на пол. Из грудной клетки Вохи вырывается сдавленное мычание. Его впечатывает в стену ебучий сопляк, повадившийся гонять чаи в его же берлоге. Но без этого сопляка Воха бы наебнулся — как пить дать — потому что в глазах ненадолго темнеет, и тело кажется поролоновым, будто знатно перебрал, а не чутка пригубил. Но Воха не помнит, чтобы пил. Хотя легче поверить в это, чем в то, что Лёха шепчет:       — У тебя жар, кажется, — каждое слово бьёт тёплым дыханием по бритому виску. Воха ведёт плечом, ему неловко и стрёмно от близости, но он как на коноплях, необычайно податлив.       — Херня, — отвечает тихо, пока Лёха его придерживает и пытается поднять хотя бы один костыль.       — Не спорь, ладно?       У Вохи в арсенале куча «но». У него настолько до хуя «но» что он даже не уверен, какое из них лучше. Но так получается, что ни одно не идёт в ход.       — Тебе надо лечь, — Лёха непривычно строг и самоуверен. Держится за Воху цепко, как хитоны за камни. В руке сжимает костыль, о чём-то думает, прежде чем протянуть его хозяину гнёздышка. Смотрит упрямо. Воха недовольно пырит в ответ. Спорить с Лёхой бесполезняк. Выиграть всё равно нереально. А даже если выиграешь, всё равно ничего с этого не поимеешь.       — Хуй с тобой, — вздыхает Воха и двигает в спальню, но на одном костыле убежать от навязчивого гостя не выходит. Лёха прибивается сбоку, желая помочь. — Отвяжись, а...       — Заткнись, ладно? — Этот чувак в натуре путает берега.       — Чё ты сказал? — Переспрашивает Воха и изо всех сил стискивает челюсти. Он кидает взгляд на своего ночного посетителя, прижигая взглядом острый профиль говнаря: по чётким отрезкам скул несётся к выступающему подбородку, не по-мужски крупным губам, длинному носу. Фартануло чуваку с внешкой в натуре. Таких в модели зовут, в журналах печатают. Воха не считает себя уродом, ничего такого, но морда у него самая обычная. Вообще ничего особенного.       — Ты меня сейчас сожрёшь, — шевелятся губы Лёхи, который медленно поворачивается, чтобы беззастенчиво столкнуться с пристальным вниманием. — Взглядом, — договаривает, уже глядя в чужие глаза. — Понравился, что ли?       Есть просто взгляд, а есть взгляд, который превращает кровь в чёрный пудинг. И именно так Лёха пялится на Воху уже секунд десять. Воха почти забывает, что нужно переставлять ногами.       — Херню не неси, — запоздало отвечает Воха и толкает рукой Лёхину морду подальше от своей. Но Лёха мстительный тип, не церемонится, бросает Воху на кровать. Тот орёт. Коротко и недолго, но орёт. А уже лёжа на матрасе начинает крыть матом Витин аппендикс:       — Бля, вот ты сраный говножуй.       За это время Лёха успевает подойти к тумбе, чтобы заглянуть в бутылку.       — Говоришь, пил?       — Пил.       — А бутылка сухая.       Воха переворачивается на спину и кидает на Лёху взгляд, полный вселенской тяжести бытия, после чего медленно переводит его на бутылку. Вполне возможно, что он не пил. Во рту нет привкуса кошачьего лотка, который обычно бывает после ночи буйства и пьянства. Но отчего же ему тогда так паршиво? И морда горит, и тело, и ужас просто чё творится.       — Ты точно заболел, — подчёркивает своё предположение Лёха.       — Я никогда не болел.       — Тогда поздравляю с первой болезнью. Где у тебя лежит градусник?       — Скажем так — такому мужику, как я, который занимается тем, чем занимаюсь я, градусник не нужен.       Лёха трогает свой затылок, затем лоб. Охуительно странный чувак, думает Воха, пока жарится в футболке и толстовке. Снять их сейчас — кажется каким-то ёбанным испытанием. Круче, чем на «Русском ниндзя». Он тихонько смеётся над этой мыслью и ненадолго прикрывает глаза. Всего лишь на минуту, потому что лампа в комнате светит ярче, чем обычно...       Когда Воха открывает глаза, то уже лежит не поперёк, а вдоль кровати, и под одеялом, и в одних трусах, и с градусником под мышкой, и в темноте.       Он едва поворачивает голову, натыкаясь взглядом на сидящего рядом Лёху. Хотя не сразу узнаёт в неразборчивой фигуре именно Лёху. Но тот начинает шевелиться, бьётся обо что-то рукой, матюкается, и Воха его признаёт, даже расслабляет кулак.       — На вот, — суетится Лёха, протягивая Вохе ложку. — Открой рот.       — Чё...       — Это бульон. Тихонько лежи, с открытым ртом.       Воха открывает рот, но не по приказу, а от безмерного изумления. И пока, с каждой новой ложкой, его пустой желудок наполняется бульоном, в голове колеблется лишь одна мысль: «этого говнюка родители не отчитывали. И не пороли. Поэтому его прислали ко мне. Уж я-то научу его уважать старших».