Всё чётко

      — Гони на рынок, — сказал Воха, выдыхая дым лёжа на боку. Вокруг его кровати топчутся незрелые гопари. Как будто Воха вот-вот двинет кони, а все они — претендуют на наследство. Но какое у Вохи может быть наследство... жалкие бабурики на чёрный день, отработанная по-молодости мобила и залузганный гипс, а, ну, ещё коробка из-под пицули. Много коробок из-под пицули. — Шевели батонами!       Тощий олень приосанивается, недовольный таким расположением дел, но он на пару рангов ниже и обязан подчиниться авторитету. Воха — в данном случае — авторитет, и не ебёт, что у него температура тридцать семь и нога в заложниках.       Пашок косится на Воху неодобрительно, всё-таки это его пиздюки. Но Воха отвечает на его взгляд усмиряющим, внушительным рыгом. Паша с уважением кивает.       Эмоциональность, мягкость и доброжелательность — слабые места любого разводилы, а разводилой нужно оставаться в любой ситуации — иначе разведут тебя.       — Где головной убор? — Спрашивает Воха, глядя на другую кучку пацанов.       — Кепчка, — транслируют те, шарясь по пакетам. — Во, — они достают десять вариантов шапок с козырьком, и бутылку Клинского, чтоб задобрить Воху. Но Воха пить в их присутствии отказывается. Температура эта, ещё и жёлуди не дозрели, чтоб он, глава района, у них на глазах хмелел и добрел. Пить с Вохой — исключительная щедрость, почти благословение.       Подумав об этом, Воха косится на Лёху, сидящего на стуле с хмурой физиономией. Его прикид уже больше похож на человеческий: 7 из 10 баллов чёткости, если говорить о прикиде. Лёхе стоит держать рот на замке как можно дольше. И не соглашаться на уговоры мужиков, в случае успешного внедрения, на поход в баню. Но всё идёт нормально, ведь пока Лёха молчит. Молчит всё то время, что его раздевают и одевают: костюм спортивный, чёрный сверхчёткий Адик, правильная обувь, кепка-таблетка, и всё это из закромов. То бишь — благотворительность.       — Ну во, другое дело, — Витя подходит к брату и одёргивает полы олимпийки на нём. Аж сияет от радости, что своего брательника преобразил, теперь такого и в люди вывести не стрёмно. — Благодарочка, пацаны. А терь гуляйте, — машет остальным, чтоб шли своими делами заниматься. Ну, пацаны и уходят — те, которых он взглядом обдаёт.       Пашок передаёт Вохе часть денег, которые они с пацанами отработали в этом месяце, прежде чем двинуть за своей стаей.       Как только хата пустеет, Витя возвращается в комнату и открывает бутылку Клинского.       — Терь пусть только попробуют чё-то вякнуть, — говорит, передавая пузырь Вохе. Воха молча принимает бутылку пива.       — Пиздец, — вздыхает Лёха, разглядывая себя в отражении окна. — После стрижки я думал, что хуже быть не может. Оказалось, ещё как может.       — А пацаны не думают, — Витя открывает ещё одну бутылку пива. — Пацаны решают, — стучит ею о Вохину и делает два жадных глотка. — К слову, наши вчера с западными зацепились у Светофора. Эти уёбки кого-то вынюхивали ночью.       — И чё было? — Воха смотрит на живительный хмельной напиток в своей руке с несвойственным ему сомнением. Бытует мнение, что поило спасает от любой хвори. Но вчера ночью Лёха оттрахал ему мозг на эту тему, типа алкашка только усугубит проблему, и Воха расклеится сильней, и в кровати проваляется на три дня дольше, и чувствовать себя хуёвее будет больше.       Воха косится на Лёху, изучающего вид из окна, и делает глоток исподтишка.       — Да всё как всегда было, Санёк всёк одному, потом другому, всё там в пыли, люди, кони, мусора, — вещает Витя, смакуя Клинское. — Ну и разбежались, никто никого не пырнул, вроде, наши целёхонькие, чужих двоих в кпз увезли. Единственно, чё парит нас всех, так эт кого эти говнари по ночам на наших улицах так бесстрашно ищут... Вох, может дежурных назначишь? Чтоб крысы баб и стариков кирпичом не ёбнули в потёмках?       — Надо бы, — соглашается Воха. — Решим вопрос со дня на день.       — Там девчонка, — привлекает внимание Лёха, прервав мужской разговор.       — Чё с ней? — Витя раздражённо кивает башкой.       — Плачет.       Негоже тёлке хныкать у них во дворах.       Витя подрывается и подгребает к брату, кидая взгляд в окно.       — А, йопта, — хмыкает, не особо удивлённо, скорее озабоченно, и обращаясь к Вохе. — Там твоя баба ревёт.       — Да не моя она, — удручённо мычит Воха, вытянув ноги. — Больше не моя.       — Ага, лан, — Витя допивает пиво залпом и передаёт пустую банку брату, ему же заряжает бодрящий шлепок по роже. — Попилил я. Чё-нить тёлке твоей передать?       — Не моей, и не, ничё не надо. Всё равно, рано или поздно, жопа отмёрзнет.       Витя только плечами пожимает, собираясь свалить.       Тут Воха вспоминает слова покойного отца: «настоящий мужчина не капризен, сдержан и твёрд характером, но при этом обходителен с подругами и родственниками». Заявление алкаша, полжизни провалявшегося на нарах, знакомым прокуренным голосом прокручивается в набитой ватой голове, помогая Вохе принять решение. И Воха неожиданно кричит вслед Витьку:       — Хотя, знаешь, чё... проводи её домой, хули она мёрзнет.       Витя ничего не отвечает, но Воха знает, что он её проводит.       Не то что бы Воха беспокоился о Светкиной судьбе, ничего такого. Но ты не мужик, если позволяешь тёлке плакать у тебя под окнами. Особенно если эта тёлка чё-то к тебе испытывает. Особенно если эта тёлка уже не с тобой, но хочет за два руля. Такие дела.       — Твоя девушка? — Спрашивает Лёха, не отходя от окна. Чё он к нему приклеился, думает Воха, продолжая разглядывать пиво.       — Когда-то мы чирикались, но всё кончено. У неё новый ёбырь, — и делает глоток. Демонстративно и недовольно. Этот разговор ему не нравится.       — А чего она тогда у твоего подъезда плачет? — Лёха оборачивается, смотрит на Воху, присосавшемуся к горлышку бутылки. Тот сидит с задранным локтем пару секунд, прежде чем оторваться от поила под гнётом неодобрительно сощуренных глаз.       — Вот тебя это как ебёт? — Возражает Воха и бутылку ставит на край тумбы. Умеет ж студентик кайф попортить. Одного хмурого взгляда достаточно, чтоб бросить пить, или, наоборот, начать пить за двоих. Воха заваливается на спину, сцепив руки в замке и запихнув себе под затылок. — Ну, гуляли мы, ну, потом она пересела на другой хуй, ну, чё-то перемкнуло и она захотела обратно на мой, ну, я её и послал. Запросов больно дохуя. Хочет огромного розового зайца и пару воздушных шаров, типа в качестве извинений за мой тон. Хуйня это всё, короче.       — А по-моему очень даже мило, — выдаёт Лёха странное. — Кажется, ты ей действительно нравился... Так-то твой "тон" реально отпугивает, ты в курсе? — Эта фраза обрушивается на Воху как мешок с мусором. И снова он поначалу ничего не отвечает. Но время идёт, часы на стене громко тикают, ветер за окном воет, Лёха пристально смотрит, а Воха тянет руку к пиву. Пьёт назло, потому что чувствует себя так, будто ему снова пятнадцать и кто-то из старшаков его отчитывает. Хотя это он тут большой и умный взрослый, а Лёха — сопля, нуждающаяся в трёпке.       — Жига где? — Вохе приходится это сказать, потому что Лёха стоит там с мрачной мордой как статуя. Он даёт ему прикурить и снова возвращается к окну. — О любви кричат только бабы, и педики.       — А пацаны ваши любить не умеют, что ли?       — Может и умеют. Просто никто об этом не говорит, так не принято.       — А что в этом такого? — Заинтересованно спрашивает Лёха, медленно подступая к кровати Вохи. — Стыдно признаться в наличии слабости?       — Чё? Нет, — Сморщив лоб, Воха стучит зубами о горлышко бутылки, взгляд поднимает, следя за Лёхиным передвижением. — Просто. Так заведено, понятно тебе?       — Понятно, — Лёха садится на край кровати, не отрывая взгляда от лица Вохи, и чуть наклоняется к нему, переходя на шёпот. — Похуй — тоже чувство, так?       Воха усмехается. Пользуясь моментом, Лёха угоняет у него бутылку пива и допивает остатки под возмущённые Вохины речи, которые помогают Лёхе достичь сокровенных глубин мироздания быстрей, чем самогон деда.       У Вохи действительно богатый словарный запас, состоящий, преимущественно, из матов и оскорблений. Преподаватель по оперскому мастерству в Лёхином универе точно бы преисполнился.       Но Лёха уже два дня не показывается на занятиях, и дело не только в его прикиде.       Вообще-то все эти два дня Лёха тусуется у Вохи, обслуживая последнего по высшему разряду. Кажется, так Воху в бытовом плане не баловала даже родная мать: у Вохи на каждый обед сытные и тёплые харчи, в перерывах между приёмами пищи недочифиры, завтраки и ужины включены в уход. Полный олл инэксклюзив, ёпт.       И если по первости Воха имел чё-то против, то уже сейчас с охотой принимал всё, что Лёха ему подсовывал.       Легко, всё же, привыкнуть к роскоши. Вот и Воха привык. Ему даже не приходится пресс напрягать в обмен на чужие услуги, как приходилось, например, делать это с женщинами. Лёха ничего не просит, и не требует. И это полный улёт, считает Воха. А уж разделить с ним матрас или спортивки, или дать попариться в ванне, или надломить кусок хлеба — для Вохи — раз плюнуть. Даже отчасти приятно, как будто Воха живёт с недоразвитым младшим братом, который умеет делать всё то, что Воха не умеет; всякую хуйню, в общем. А Воха за это следит, чтоб Лёху никто не прессовал. Взаимовыгодный союз, или типа того.

***

      — Чем пахнет? — Очухавшись хрен знает когда и хрен знает почему, Воха гаркает как старый сторожевой пёс из будки на стройке. Дрыгает ногами, сбрасывая одеяло, и тянется к ложке на тумбе. Лёха специально её туда положил, дабы Воха мог постучать по батарее, когда Лёхи нет рядом. Именно этим Воха и занимается, призывая своего юного воспитанника для отчёта.       В комнату Вохи Лёха врывается через пару таких ударов. Застывает прям в дверях, ошалелый и перепуганный.       — Проснулся? Что-то болит? — Он осыпает Воху вопросами. Последний притягивает ложку к груди и требовательно заявляет:       — Жрать!       — Твою мать, — вздыхает Лёха. Он не включает свет и спокойненько проходит внутрь, протягивая руку и легко нащупывая чужую голову. Холодная ладонь припечатывается к коже, на лбу испарина, тело горячее. — Чёрт, да у тебя жар, — Лёха опускается на край кровати и касается Вохиного лица другой рукой.       — Ещё бы у меня жар, мудак, ты меня под одеялом похоронил, — странно и коротко ржёт Воха. Он привык к прикосновению холодной стали к горлу, или к удару кулаком в бубен, но к ладони на лбу... не-а.       — Тебя бы водкой обтереть, — размышляет Лёха, смахивая испарину с чужого лба.       — Лей сюда, детка, — Воха открывает рот и тычет в него пальцем. Странный и невменяемый вид, взгляд плывёт, глаза сверкают.       — Хватит вести себя так развязно, — шикает Лёха.       — А чё, низя?       — Нельзя. Я не твоя тёлка.       — Ты ваще не тёлка, — улыбается Воха, сгребая Лёхин локоть. — Но это ж ништяк. Знаешь, я б любую тёлку на тебя махнул. Ты ваще какой-то такой, знаешь, пиздатый, типа, но выёбистый, хотя чёт... — Воха не успевает закончить. Лёха резко опускается на локти и наклоняет голову. — ...кий. — Это он выдыхает в чужой рот. Дыхание отражается и обдаёт обратной волной. Вкус колы застывает на губах. Воха знает этот вкус. С тех пор, как Лёха прописался тут, то в хату постоянно завозят бутылки с газировкой. И чаще всего это именно кола. Ядрёная сладкая шняга, которой тёлки запивают водку. Тёлки и Лёха. Тёлки, Лёха, кола. В башке как-то плывёт, но несмотря ни на что, Воха реагирует довольно скоро: не бросает слов на ветер и сразу бьёт в табло.       Лёху выбрасывает с кровати мощным локтевым ударом.       — Ты чё, — обомлев от таких движений, Воха вопрошает тихо, неверующе. — Ты чё?! — Со второй попытки выяснить, чё это ваще была за хуйня, он повышает голос и садится ровно, испепеляя Лёху ошеломлённым взглядом. — Блядь, скажи, что просто споткнулся...       Образовавшуюся тишину нарушает Лёхин низкий смех. Он поднимается на ноги и резко затыкается, пытаясь что-то стереть со своего лица. Может, безумие? Или неожиданный приступ пидорства? Воха надеется, что именно его.       — Скажи, блядь, что попутал, и замнём! Втащу тебе ещё разок, и точно замнём!       — Нет, — выдыхает Лёха, вытирая кровь с разбитой губы. — Я давно хотел, как это будет на вашем языке?..       — Не, сука, вздумай.       — А! Пососаться с тобой.       — Пошёл нахуй, — Воха хватает первое, что попадается ему под руку — нерабочий домашний телефон, пылящийся на тумбе — и швыряет его в Лёху. — Вали, сука, пока я тебе кабину не снёс! — Следом в Лёху летит костыль. Трудно понять, попадают в него гранаты или нет, когда света нихуя нет, но Воха трезво думать больше не может. Его охватывает ярость и разочарование. Он ревёт как Годзилла, намереваясь, в самом деле, укатать мудилу в асфальт. От горячки не остаётся и следа. Она проигрывает по всем параметрам тому оливье эмоций, которые руководят Вохой прямо сейчас. — Уёбывай, пидорас! — Снова раздаётся этот безумный рев.       — Как скажешь, — отвечает Лёха, но уже без всякого энтузиазма.       И он реально решает съебаться. Воха слышит, как открывается дверь. Включается свет. Он закрывает глаза — свет, хоть и в одном коридоре, слишком яркий. А Воха валяется здесь, в темноте, уже хрен знает сколько часов или что-то типа того. Как только дверь закрывается с хлопком, Воха сжимает кулаки и одним из них заряжает в ближайшую стену. Боль проносится по нервам, как смычок по струнам, и бьёт током в темечко. Это не помогает успокоиться, но немного приводит в себя.       — Сука, — рычит Воха, натирая свою коротко стриженную башку.       Какое-то время он ещё сидит в комнате и просто ощупывает голову. Тело под одеждой снова начинает отдавать тепло, так что в футболке и толстовке Вохе, довольно скоро, становится жарко, и он избавляется от последней.       Ещё чуть погодя он берёт костыль и притягивает к себе другой, валяющийся на полу, чтоб дойти до кухни, из которой тянет обалденный запашок. Свет чуть приглушён, так что Воха даже не морщится. На плите горячий суп, ещё чуть кипит, крышка запотела. На столе две пустые тарелки, на доске нарезанный чёрный хлеб и зубчик чеснока.       — Сука, — закусывает губы Воха, пытаясь раздербанить на них кожу.       Странное противоречие чувств: от прикосновения чужой ладони ко лбу было тепло, а от прикосновения губ к губам всё сгорело нахер.       — Сука.       «Чёткий» значит «правильный», «несомненный», «заслуживающий доверия». «Чёткость» — это непогрешимость. Знак качества в мире пацанов. К «чёткому» не стрёмно повернуться спиной в душе, потому что «чёткий» = проверенный, без говна за душой и чист помыслами. На таких равняются, и за таких впрягаются в махаче. «Чёткий» — не лох какой-то, а в натуре здравый тип, почти что кореш, за которого можно взъебать батальон.       — Сука, — Воха случайно прикусывает язык. Слишком быстро ест.       Лёха не напиздел тогда. И в правду... самый охуенный борщ в мире.       После ужина Воха кое-как добирается до своей комнаты и ложится на кровать. Тело не болит, но странно ломит, и мышцы как-то поднапряжены. Он уже думает завалиться спать на всю зиму в таком состоянии, но просто не успевает добазариться с Морфеем. Его выдёргивает звонок на полпути. И Воха переворачивается, достаёт мобилу из-под подушки и отвечает звонившему недоброжелательным:       — Хули надо?       — Воха, — жмутся пастью прям в динамик, отчего Воха ёжится. — Это Паша Цветомузыка, звоню с мобилы жены, моя села. Так вот, только что с пацанами разминулся. Те сказали, что западные снова у нас на районе...       — Хуй с ними, — огрызается Воха, будучи явно не в духе для поздних разборок.       — Не, Вох, не хуй. Они этого, как его, ну, твоего подопечного отработали и вывезли. В багажнике, такие дела.       Воха резко открывает глаза и пырит в потолок.       — Чё ты сказал?       — Да бля, твоего этого олуха. Как же его...       — Лёху?       — Да, да, Лёху. Парни его узнали, с утра же виделись.       — Ты уверен, что Лёху?       — Я те отвечаю.       «Отвечаю» — это клятва. Печать подлинности пацанского слова. Так что Воха инстинктивно напрягается, завладев этой самой клятвой, и садится, окончательно отряхнувшись от остатков сонливости. Всё внутри как-то странно поджимается.       Воха берёт в руки костыли и спрашивает, прижимая телефон ухом к плечу:       — Куда его повезли?       — Да хуй знает...       — Даю тебе минут двадцать, чтоб узнать, — припечатывает Воха и сбрасывает вызов.

***

      Прогулки — это для бродяг, домохозяек и ментов. Но этой ночью прогулка Вохе почти понравилась. Воздух чистый и не такой вонючий, как обычно. Хорошо, морозно, всё такое, у него аж ноздри болят, когда Воха вдыхает слишком глубоко и слишком быстро. Ну, дышать помедленнее и поспокойнее у него почему-то никак не выходит.       Может, потому что Воха слишком быстро идёт, или всё дело в говнюке Лёхе.       На то, чтоб всё обдумать, у Вохи просто нет времени. Он быстро гребёт к дому Лёхиной семьи и ещё издалека замечает тачку Витька с горящими фарами.       Воха за секунду подлетает к чёрному тазу и вскидывает костыль, заряжая тяжеленной махиной по гладкому кузову. Лобызавшиеся на переднем моментально отлипают друг от друга: Витя выпрямляется на водительском и цепляется за руль, его тёлочка начинает ёрзать, натягивая задравшуюся юбку. Заметив человека за бортом, Витя опускает окно:       — Воха, ты чё творишь, ёпта? — и кричит чуть строже обычного. Видать, хочет впечатлить тёлочку. Но щас Вохе не до чужих брачных игр. Может, в любой другой день он бы ему подыграл, но не сегодня.       Воха подходит к пассажирскому и бесцеремонно распахивает дверцу перед мамзелью:       — Подъём, цыпа. Иди пощипай травку где-нить, у нас важные тёрки.       — Да где я те найду травку в январе? — Спорит курица, тогда Воха помогает ей освободить место, сгребая снег с крыши и швыряя в неё. Чтоб чутка взбодрилась.       — Бля, братан, ты офигел? — Витя кипишует от таких движений.       — Ебанутый! — Девчонка орёт. Воха чуть ли не насильно вытягивает её.       Сразу после этого он заваливается на освободившееся место вместе с костылями. Витя смотрит на него, лишённый дара речи. Баба снаружи орёт, как будто её там режут.       — Гони, — приказывает Воха, заблокировав дверь.       — Какого хуя, Вох? — Витя в непонятках, ждёт хоть каких-то пояснений чужого беспредела. И Воха их ему даёт, уложив костыли и заглянув Витьку в лицо.       — Лёху забрали западные. Так что топи педаль газа в пол и вези меня к ним. Прямо сейчас.