Всё чётко

      Западные Люберцы — очко Сатаны. Бога тут нет. Давно. И все в курсе.       Золотые купола стоят, ну так, чисто для галочки, хотя никто в них не стучится. Даже самые отбитые почитатели Иисуса. Больше сотни лет ни один дед не раскладывал табурет у ворот дачи создателя, и ни одна старуха не просила милостыню, потому что каждый знает — от пиздюка до родителя — местным гопникам поебать, на ком срывать злобу.       — Нам пизда, — приговаривает Витя, у которого капля пота катится по виску. И невооружённым глазом видно, что пацан напряжён. Ещё бы. На западном районе даже Воха будет напряжён, но то раньше было, когда он сюда ходил с предложениями и предъявами. А сейчас ему люто голимо. Голимо — это когда в кармане только мелочь, когда тёлка не даёт или братки по вахтам разъехались, или мобилу заблокировали за неуплату, или ваще отжали. Но то просто голимо, а Вохе голимо люто — это пиздец помноженный на скорбь.       — Можешь высадить меня на обочине. Сам отсидишься, — бросает Воха не подумав.       — Чтоб я тебя киданул, и брата киданул? Я лайнер, бля, по твоему?       — Не лайнер, — Воха сжимает кулак и впечатывает его в панель, когда свет фар падает на тёмную улицу. Ни одного ёбанного фонаря. Самый опасный участок от остановки до гастронома. — Просто кому-то придётся опознать наши тела после ряда бесед, сам понимаешь. — У Вохи каждый мускул в напряге: брови сведены, губы стиснуты, все части тела поджаты.       Витёк слегка стремается. Шумно сглатывает и вырубает без того шептавшее радио.       Их там уже ждут. С пвх трубами, от которых остаются зачётные следы, что не проходят месяцами. И просто с битами. Для крикета или бейсбола. Хотя тут таким никто не занимается. Это всё отпечаток западной культуры. Иуда фанат американских боевиков. Нахватался понтов оттуда же, хуев позорник. Никакого почтения к традиционному русскому уличному махачу.       — Не ссы, — подбадривает кореша Воха, сам пихает в рот сигу и открывает дверь.       — Да хуй им, — тихонько бросает Витёк, прежде чем выйти следом. На улице его табло мгновенно искажается пугающим оскалом. Холод приводит в чувства. И вот, дрожащая тварь хватается за яйца, чтобы найти прежнего себя. А прежний Витя — чебурек психованный. И лучше бы западным с ним не иметь разборок.       Воха вбирает в лёгкие дым вместе с колючим сухим воздухом, осматривает присутствующих под дальним светом фар. Плохи их дела. Но Воха не даёт этой мысли завладеть своим сознанием. Если допустить хоть малейшую панику, эта сука тебя сожрёт.       — Где старшак? — Рявкает Витя, присев на бампер авто, который стырил погонять у Бори. В руках крутит кастет, примеряет его, устрашающе стучит металлическим сплавом по капоту. Ждать долго не приходится. Иуда выходит из тени, приветливо раскинув руки для поцелуев и объятий. Кажется, последний просмотренный им шедевр кинематографа — Крёстный отец.       — Хеллоу, май деар френдс, — говорит Иуда, голос у него севший, как у типичного пьянчуги. — А мы тут лясим-трясим, перетирая сюжеты. Уже решили, что вы не нагрянете.       — Где малой? — Воха выпускает дым ноздрями.       — Ху из малой?       — Харе туманить! — прикрикивает на него Витя. — Брательника моего куда дели, шакалы?!       Толпа заведённо гудит, потирает руки, гремит битами. Похоже, полгорода сбежалось посмотреть, как два восточных рыла превратят этой ночью в пиньяту. Но Иуда одним взмахом руки усмиряет истекающую слюной шпану. Воха тоже проявляет чудеса дипломатии, осадив своего кореша:       — Тихонько посиди.       Витя недовольно стучит кастетом о машину с удвоенной силой, но больше не залупается.       — Не знаем мы никакого малого, — возобновляет тёрки Иуда, — но к нам доехал один кадр сегодня ночью. Экзакли, — он щёлкает пальцами и зовёт кого-то из своих. Что-то втихаря плетёт. Бьёт по плечу. Чувак уходит. А Иуда продолжает трепаться. — Падла тусовала булки у нас на районе. Клеилась к нашим пацанам, гнида пидорская. Ну, мы его и угондонили.       Сложно сказать, что там за движуха вдали разворачивается и кого тащат западные. Но Воха почти сразу понимает, кто там, сердцем чует. Ещё до того, как на сходняк выволакивают Лёху. Отметеленного.       Витя подскакивает, как на петарде. Воха хватает его за плечо и усаживает обратно. Самому сдерживаться неохота, но он на то и главный, чтобы себя легко укрощать. Хотя взгляд так и тянется к смазливой физиономии: разбитым губам, окровавленному подбородку, сломанному носу. Лёха сгибается под напором нескольких рук, сидя согнутым пополам на коленях у ног главы западного района. У Вохи кровь начинает течь быстрее от нахлынувшего гнева.       — Ваш пидор? — Ухмыляется Иуда. Вопросы с подвохом эта шваль любит, очевидно.       — С хуя ли пидор? — Воха щелчком пальцев отправляет окурок в сторону собеседника.       — Так наш пацан сказал. Приведите пацана, — приказ исполняется за полсекунды. Уже через мгновение рядом с Иудой сутулится патлатый полупетух, который не слишком тянет на ровного чувака. Воха чуть прищуривается, вспоминая этого говнюка. Кажется, именно его на днях они отпиздили. Его и ещё парочку западных. В общем, патлатый излагает свою мысль слегка заплетающимся языком:       — Да, в общем, Лёха... этот пидор меня домогался, — нервничает, оказавшись в гуще событий. — Телефон стрельнуть хотел. Чё-то втирал о новых встречах, на свиданку звал, — руки Иуды ложатся ему на плечи, когти, как у коршуна, впиваются в плоть, пробивая хилую ветровку.       — А ты чё, баба, что ли, чтоб он тебя домогался и на свиданку звал? Не мог решить всё на месте и прописать в жбан? — Интересуется Воха. Темнит этот гривастый.       — Ну, он всё приходил и приходил, заебал в какой-то момент... я ему дал в жбан. А он всё равно приходил... — под конец пацан совсем потух.       Иуда снова берёт дело в свои руки:       — Такие дела, Воха. Как решать будем? Предлагаю вам, чтоб не впрягаться зря за петушару, быстренько прыгнуть в тачку и съебаться с моего района. А, ну, ещё сорок кусков нам, и разбежимся.       — Отвечаешь? — Воха вскидывает один костыль, тыча им в патлатого. Страстная речь Иуды проходит сквозь него, как пение соловья через бетонную стену.       — Что?.. — вздрагивает малой.       — Отвечаешь, что так и было? Вот прям так, как ты пизданул.       — Воха, — настаивает на своём предложении Иуда. Но Воха наглухо закрыт. Глядит только на того ушлёпка, что на их пацана клевещет. Воха уверен, что клевещет. Не такой он, Лёха. Лёха он... не такой, в общем.       — Отвечаю.       Воха пристально смотрит на него. Но пацан не выдерживает его взгляд. На губах у Вохи появляется усмешка.       — Проотвечался.       — Давай мы не будим гнать на пиздюка... — начинает Иуда, сверкая широченной улыбкой. Воха его гасит одной фразой:       — Нихуя, — крепче берётся за костыли, перенося вес на больную ногу. Витя встаёт с тачки. Кастет сидит в его кулаке как вторая кожа. — Твой гнилой трёп меня больше не трогает.       Обе стороны резко замолкают. Но это не та тишина, когда два друга могут быть рядом и не париться по поводу происходящего. Тишина, заполненная тестостероном и дымом выхлопной трубы.       — Окей, — улыбку с лица Иуды как хуём сметает. — Ле-етсгоу, — он одним взмахом руки приводит в действие все процессы — каждого своего шакала спускает с цепи.       И все они, гурьбой, кидаются к чёрной тонированной тачке. Витя вылетает вперёд с рёвом. Он полон энтузиазма, решительно валит с ноги двоих по встречке. Работать кулаками для него плёвое дело. Он в этом невъебенно хорош, как Майк Тайсон в свои лучшие годы. Пожалуй, круче него только Воха, но сейчас от него толку мало. Хотя металлических костылей эти псы боятся, как огня.       Когда один из говнарей бросается на Воху, тот обрушивает на него тяжеленный удар по хребту хромированной массой. Следующего, кто подходит к нему слишком близко и бьёт в лицо, Воха хватает за грудки и вырубает лобешником в рожу. Вот и всё, если вдуматься. Вплоть до этого момента Воха умудряется держать натиск, но его берут количеством и валят наземь. Удары приходятся ногами по лицу и почкам. Но как-то незачётно они его пиздят. Ребята с запада просто не созданы для битья. Они могут выкаблучиваться как угодно, больно Вохе не будет.       Зажжённый конец сигареты, торчащий из снежной кучи где-то в дюйме от его лица, начинает светиться ярче, когда Воха смеётся и выдыхает носом. Иуда одаривает его мерзотным взглядом. Но в этот раз Воха смотрит снизу-вверх, а не как привык. Хотя хуже от этого себя не чувствует. Напротив, его переполняет небывалое превосходство, потому что эти паскуды нихуя не могут сделать ему.       Он так думает, пока его не вырубают ударом в голову.

***

      Секунды идут, и Воха потихоньку приходит в себя.       Лёха хлопает его по щекам, реанимируя окончательно.       — Очнулся! — Кричит, и Воха вздрагивает, затем жмурится от боли. Рёбра у него болят просто пиздец. Он пытается вдохнуть поглубже, но становится безумно больно.       — Ништяк, — откликается Витя, продолжая крутить свою баранку.       — Не ништяк. Едь в травмпункт.       — Нахуй травмпункт, — мычит Воха, как только снова может разговаривать.       — Я ж сказал — ништяк — Воха не любит травмпункты. У нас с ним типа взаимопонимание, — весело заявляет Витя, сворачивая на знакомые ему улицы. Одно окно в его тачке безжалостно выбили, так что ветер в салоне гуляет такой, что волосы дубеют.       — Пожалуйста, не шевелись, — умоляет Лёха, но Воха всё равно приподнимается, чтобы выглянуть в окно.       — Как мы выбрались? — спрашивает контуженный, разглядывая ускользающие пейзажи. Кажись, его слегка мутит от скорости.       — Просто мы львы. У нас девять жизней, нам везёт, — нервно ржёт Витя. — Звиняй, я немного не в себе сейчас.       — У Вити с собой был нож, — безрадостно сообщает Лёха.       Воха поднапрягается, спрашивает:       — Ты кого-то пырнул?       — Ага, — и замолкает. Воха поворачивается, чтобы посмотреть на Лёху. Что старший, что младший — оба особо не треплются, будто в сговоре.       — Тормозни у обочины, — велит Воха.       — Вох, тебе надо в больницу, у тебя голова разбита... и температура, — снова встревает Лёха, который своей долбаной заботой сейчас только докучает. Но Воха ему не отвечает. На фоне обильного снегопада начинают появляться линии, которые превращаются в большую каменную стену, которая тянется вверх, в стороны, вперёд и назад, на веки вечные, аминь. И резко просвет, улица, фонарь, ларёк. Воха ударяет в водительское сиденье кулаком.       — Тормози.       Витя останавливается, без лишних вопросов. Воха соскребает себя с кресла, хватает костыли и вываливается наружу.       — Воха, блядь! — Преследует его обеспокоенный голос Лёхи.       — Оставь его, — советует Витя, весьма мудро и поистине заботливо с его стороны. Вохе хочется побыть наедине с самим собой. Но карты уже разыграны. И все не в его пользу.       За спиной у Вохи разносится хлопок двери. Он слышит отголосками:       — Езжай, я его провожу!       Воха ускоряется, мечтая съебаться быстрее, чем его догонят. Но скорость на костылях небольшая. Либо Лёха невъебенно быстрый — хотя Воха раньше этого не замечал.       Проходит немного времени, и эта заноза в заднице его догоняет, поравнявшись шагом. Воха сбавляет ритм и устало вздыхает. Смирение и принятие неизбежности. Измождённый и заёбанный, он поворачивается к Лёхе, кивает башкой.       — Купи пузырь, — говорит.       Лёха закусывает губы. Затем пожимает плечами с грустным видом. Это на него не похоже. Но Воха рад уже тому, что малой не выделывается.       — Какой пузырь?       — Шампанского, блядь, сегодня ж праздник, — срывается Воха, но быстро попускается. Трёт ноющую переносицу, поясняет. — Водяры купи.       И Лёха удаляется, быстро достигая ближайшего ларька, что, как оазис в пустыне, дарит надежду на лучшее будущее.       Обратно Вохин посыльный возвращается без задержек, светя горючим. Когда тот подходит совсем близко, Воха понимает, что что-то не так.       — Это чё? — облокотившись на костыль, он забирает водку и пробует схватить Лёху за руку, но тот быстро прячет её в карман.       — Ты о чём?       — Руку покажи.       — Зачем?       — Показывай.       Воха думает, он сейчас начнёт по новой выделываться, но вместо этого Лёха тыкает пальцем ему в грудь.       — Чтобы было честно, я покажу тебе, а ты мне. Идёт?       — Ты о чём ваще?       — О последствиях... ваших разборок.       Воха, не задумываясь, кивает. И Лёха достаёт из кармана руку. Вся его кисть перемотана чем-то типа бинта, только это никакой не бинт, а просто отрезок одежды, пропитанный кровью. Воха смотрит на это, чуть толкая Лёхино запястье, чтобы тот раскрыл ладонь пошире.       — Кто тебя так?       — Витя, — сухо отчитывается пиздюк. — Достал нож и полетел на толпу. Я перехватил. Не хотел, чтобы его ментам сдали. А его бы точно сдали.       Ну и дела, думает Воха. Стучит холодными пальцами по чужому запястью, пытаясь нащупать пульс. Пульс есть, всё пучком. Но слов никак не отыскать. Хотя похвалить Лёху следует. Так самозабвенно сигануть под лезвие может или смельчак, или отморозок. Так что да, стоит обмозговать как следует, что говорить дальше. Поэтому Воха не торопится и изо всех сил думает, большим пальцем пальпируя Лёхину вену. Жмёт на его запястье. Всё хорошо, типа, можешь руку опустить; клятва на мизинце, только по-взрослому, что кричать не буду. Как-то так.       Но Лёха нарушает тишину первым.       — Тот парень... с длинными волосами... соврал.       — Знаю.       — У нас всё по согласию было.       — Ага, — тише отзывается Воха, не глядя собеседнику в глаза.       — И я ему нравился.       — Понятно, Лёх.       Воздух восточных Люберец тут же заполняет лёгкие. А рот — дешёвая водка. Парни возвращаются домой в могильной тишине. И ни одна собака на районе не гавкает им.

***

      В квартире темно, как в жопе у негра. Когда Лёха тянется к переключателю, чтобы врубить свет, Воха ударяет по нему в ту же секунду, что лампа вспыхивает. И снова гаснет.       — Ты чего?..       — Глаза болят, — поясняет Воха, выбираясь из ботинок путём соскабливания тех друг об друга. Каждое его движение отзывается адской болью в мышцах. Завтрашнее утро будет невыносимым. Но об этом Воха подумает завтра, а сейчас главней всего добраться до комнаты и забиться в какой-нибудь угол.       Углы — важная часть в жизни любого пацана. Это что-то типа зова природы. В моменты депрессии или физических страданий каждый мужик забирается в самую узкую нору, чтобы восстановить силы. А всего лишь надо просто лечь мордой вниз и пытаться думать о чём-нить приятном, типа о том, как бабу ебёшь или о том, как ешь здоровую тарелку сибирской ухи.       Но до угла Воха не доходит, и на кровать взобраться сил у него нет.       Он прибивается к стене в своей спальне плечом и скатывается на пол, растеряв костыли. Под конец скольжения Воха садится ровно, прижавшись позвоночником к опоре. Вытягивает ногу в гипсе, а вторую нет. Она ему нужна для баланса.       К нему присоединяется Лёха, вернее, заходит в комнату, когда Воха пихает в зубы сигарету. Сложно удержать и сигарету, и водку в руках одновременно, когда у тебя тело как бифштекс и температура, и ещё ты бухой, и сотрясение, вполне вероятно. Но в остальном всё заебись. Кроме того, что Лёха садится напротив, легко держась без опоры. Воха морщит нос, глядя на то, как у Лёхи легко получается сидеть на заднице ровно, даже не пошатываясь.       — Тебе надо нос вправить, — говорит Воха, затягивается, водку передаёт.       Лёха очень долго и с сомнением глядит на священный напиток. Воха даже в какой-то момент теряет запал гостеприимства, отдёргивает руку. Но Лёха успевает перенять у него бутылку. Делает два хороших глотка. Ёжится весь. Не пацан, а так, пацанёнок. Воху веселит эта мысль. Он коротко и глупо ржёт, расчёсывая губы фильтром.       Глаза постепенно привыкают к темноте, а конечности к холоду. Но алкоголь делает своё дело, разливаясь внутри благодатным теплом. Оба слышат, как сливают воду в сортире этажом выше. Обмениваются ухмылками.       Из задёрнутых окон слегка виднеется уличный фонарь, косые лучи которого добивают даже до этой комнаты. Так что не так уж и темно здесь. Достаточно светло, чтобы рассмотреть соседа. И Воха рассматривает, смакуя дым с нереальным кайфом. Лёха покачивает бутылкой, водка плескается в стеклянной таре. За спиной у него что-то вспыхивает синим светом, раздаются гудки, весьма настойчивые.       — Ответь, — низкий требовательный голос, почти хрип.       Лёха делает ещё один глоток. Его труба разрывается от звонков.       Дно бутылки соприкасается с холодным полом, Лёха отставляет водку в сторону.       Медленно, как крадущийся заяц по снежным вершинам, он переносит вес с пятки на носок и падает на руки. Встаёт на четвереньки и ползёт в сторону Вохи. По шажку. С оттяжкой. Взгляд пристальный, напористый. Он подбирается слишком близко. Воха упирается ладонью ему в грудь. Дистанция, вот о чём он думает, когда Лёха опускает башку и опаляет дыханием шею. Разбитые губы врезаются в кожу. Табун мурашек проносится по рёбрам, как пальцы виртуоза по клавишам. Нежнейший поцелуй. Близость напирающего тела. Лёха касается так, словно в чём-то хочет убедиться. Поцелуи в шею эти. Дыхание. Запах от чужого воротника. Скрип половиц.       Ведёт себя как девчонка, думает Воха, когда Лёха отстраняется.       Воха смотрит на него, не слишком врубаясь, как это понимать.       — Какого хе...       — Хватит себе пиздеть, — шепчет Лёха. Морозец бежит по коже от его голоса.       Воха исступленно глядит несколько секунд, а затем чувствует чужие пальцы на локте. Грубовато, без всякого «можно» или «позволь». Нетипично.       Лёха толкает его в сторону. И вот это уже беспредел конкретный.       В силу нетрезвости и целой кучи других обстоятельств, Воха сворачивается в клубок, а его пятка резво приближается к Лёхиному лицу. Но он его не бьёт.       Вместо этого Воха заваливается, натянув Лёхин воротник до удушья.       Когда этот говнюк успел сделаться таким большим? Когда его успело сделаться так много?       — Я, — слова застревают у Вохи в горле. Мысли быстрее, чем то, что держит их на привязи. Сжатые кулаки дрожат. Ткань под ними трещит от натяжения. — Заебался.       Надо было бить в нос и бежать, думает Воха, притягивая Лёху к себе. Губами бьётся о губы. Соприкоснувшись до упора, как в самой обычной драке. Только акцент другой. И смысл. И всё остальное тоже. Но жар и боль точно такие же.       Лёха приоткрывает рот, скользит языком по Вохиным губам. Собирает подзапёкшуюся кровь и размазывает вдоль пасти. Вкус металла катает во рту, разделяет его пополам, быстро теряя в отдушке перегара. Лёха обалденно целуется. Вдумчиво, с наслаждением, как будто всю жизнь оттачивал навык на персиках, или помидорах. И его дохуя. Дохуя его запаха, тела, рук. Он сползает ниже, задирая Вохин олимпос.       Проезжается носом по груди, где изобилие гематом, целуя каждую встречную ему на пути. Слащавый мелкий засранец. Воха выдыхает носом жар, тянет дотлевшую сигарету к губам, чтобы запечатать вкус поцелуя. Вид у него просто потрясный. Лёха трётся лицом о пах. Разминает член под спортивками. Прихватывает губами, прикидывая размеры. Воха отводит руку в сторону. Ввинчивает окурок в стену. Искры сыплются ему на грудь. Лёха всё залижет, так? Повезло, что у него такой заботливый друг. Никакая баба не сравнится.       Пальцами Лёха оттягивает резинку спортивок и спускает пониже. Нихуя не видно. Нихуя непонятно. Воха хочет, чтобы никто нихуя не видел и не понял. Ведь у него, матёрого кобеля, в лучшие свои годы не упускавшего ни единой пилотки, стояк на пацана. Хотя Лёха нихуя не сделал, просто, блядь, появился на горизонте, разок накормил борщом, разок коснулся, разок заполнил своим ебучим запахом Вохины ноздри.       И Лёха молчит. Просто ведёт кончиком языка от яиц снизу вверх.       Воха пальцем давит ему в десну, пропихиваю фалангу меж зубов. И сразу следом — собственный член, прокатывается по его языку.       — Только попробуй зубами задеть, — хрипло предупреждает Воха и двигает бёдрами на пробу так, чтобы сменить траекторию. Упереться головкой в мягкую щёку. Приятно. Сука. Он выдыхает сквозь стиснутые зубы, пока глядит на то, как Лёхина щека натягивается. Воха пристреливается. Зазря, правда. Лёха улавливает его настроение, опускает голову ниже, выгибаясь как самая ебливая тёлка на районе, и берёт сразу в горло. Улёт полнейший. Воха зажимает рот кулаком. Другим ударяет в стену.       Лёха сосёт, и сосёт правильно. Ладонь Вохи тянется к его затылку. Пальцы сжимают воздух в поиске шевелюры, но там всё прискорбно. Он кладёт руку на затылок. Колючая щетина. Но недостаток волос восполняется умениями, дивными и неожиданными. Язык скользит по всей длине, головка тарабанит в гланды, до предела и, блядь, навылет.       В этот момент телефон у Лёхи в кармане взрывается очередным гудком. Воха выныривает как из проруби, только из внезапного голубого наваждения. Одним резким движением руки сбрасывает с себя Лёху и садится. Дыхалка подводит. Кажется, так жадно Воха не дышал даже на той разборке. Он снова прислоняет к губам кулак. Всё произошедшее вспышками проносится у него перед глазами, напоминая об ошибке.       — Вох? — Подаёт голос Лёха, тревожно и взволнованно. Но Воха на него даже не смотрит, сходу отшивая:       — Уходи.       — Я сделал что-то не так?       — Вали к себе, Лёха! — Рявкает Воха, разворачивается и заносит руку. Но не бьёт. Не может. Тело пробивает дрожью. Воха качает головой и поджимает губы, будто сожалеет. Но всё нормально. Он ошибся всего раз. Один раз — как говорится... — И никому, слышишь? — Его трясёт. От возбуждения, ужаса, злости на себя самого. — Никому.