House of the Fish

Кажется, дожди шли здесь всегда. Антон уже успел позабыть, каким прекрасным был цветущий сад в солнечную погоду или как во дворе всегда можно было полюбоваться фонтаном — сейчас эти величественные статуи потемнели, а вода выливалась из наполненных чаш прямо на каменные дорожки, от которых тоже мало что осталось. Все было покрыто слоем вымытой с клумб почвы и стоячей водой. Иногда бывали просветления, как несколько дней назад, когда шел лишь легкий моросящий дождик, который уже воспринимался народом как подношение Богов. Но чаще было именно так, как сейчас. Вода не успевала стекать вниз с пола террасы, а крыши ближайших зданий было сложно различить из-за подающей с неба стены дождя.   — Достаточно, спасибо, — слышится голос Арсения, и Антон спешит покинуть террасу и вернуться в покои.    Серые Дамы забирают чемоданчик для рукоделия, кланяются и Арсению, и подошедшему Антону, и удаляются восвояси, пока двери им придерживают стражники, в течение последних нескольких недель круглосуточно дежурящие под этой дверью. Хотя прецедентов больше не было и наконец-то было принято решение, что больше тянуть и не сообщать новость народу нельзя.   — Отвратительно, — бурчит Арсений, и Антон в целом с ним абсолютно согласен, разве что думают они сейчас о разных вещах.   — Потрясающе, — но если думать о том же самом, о чем сейчас думает Арсений, то вывод напрашивается крайне противоположный. — Тебе очень идет.   Арсений фыркает, как недовольный еж, которого тычут палочкой, и продолжает вертеться перед большим напольным зеркалом. Антон проходит в комнату и останавливается за спиной мужа, все-таки Арсений невероятно высокий для омеги, за ним видно лишь часть головы альфы, и, пожалуй, в случае Антона это только плюс. Так Арсений не видит, с какой улыбкой на него смотрят. Он бы обязательно называл ее снисходительной или насмехающейся, хотя у Антона нет для нее названия. Ему просто хочется улыбаться, что в последнее время явление нечастое.   — Не могу понять, в каком веке это было модно. И было ли модно вообще, — Арсений разворачивается к зеркалу боком, снова фыркает и поворачивается анфас, но то, что он видит в отражении, явно его не устраивает, с какого угла не взгляни. — Почему я должен идти в таком виде, а ты одет нормально?   Ну, Антон бы не сказал, что совсем нормально. На нем парадный комплект, и от повседневного он отличается лишь тем, что пуговицы сделаны из чистейшего золота. В остальном же он в стандартной темно-зеленой цветовой гамме их Дома. На Арсении же традиционная блуза с рюшами, вышитая зеленым орнаментом, под стать тому, который украшает костюм Антона, и если кто-то и мог выглядеть в таком наряде гармонично, так это Арсений. Правда, блузу пришлось перешить, сделав небольшие вставки в области талии, чтобы при затяжке корсет не давил на живот — все-таки с объявлением они тянули сильнее, чем теперь Серые Дамы могли себе позволить разгуляться с завязками на корсете. Хотя за два месяца Арсений внешне совершенно не изменился, он был все таким же статным и грациозным, и на это никак не влияло одеяние, в которое он был облачен.    — Она же сразу промокнет, — Арсений поднимает руку и легко ей трясет, позволяя воланам красиво колыхаться в ответ на движение.   — Ты слишком переживаешь о том, как выглядишь, — Антон продолжает наблюдать за ним в отражении зеркала, и Арсений это замечает, замирая и теперь смотря не на свое отражение, а чуть поверх него. — Я мог бы перечислить десяток причин для переживаний, и среди них точно не будет той, что ты слишком красив в этом одеянии.   — Многие сегодня могут увидеть меня в первый и в последний раз, а потом погибнуть, тем самым внеся этот день в историю, а мое имя наградив каким-нибудь прилагательным. И буду я Арсений Кровожадный. Или просто Арсений Тупой, — он резко разворачивается лицом к Антону и пользуется моментом, пока тот просто пялится, чтобы продолжить: — Чья эта преглупейшая идея организовать праздничный ужин для народа в условиях голода на периферии и резкой экономии даже в стенах замка? Этот кто-то не знал историю? Не думаешь, что голодный народ может не понять этого широкого жеста?    — Это традиция. О наследниках нашего рода всегда объявляли вот так. Вопрос даже не был вынесен на обсуждение.   — А еще омеги выходили на улицу вот в таких блузах, — Арсений снова поднимает руку, демонстрируя рукава, которые, похоже, впечатлили его больше всего остального в этом наряде. — И не становились в следующую же секунду мокрыми как мышь.   — Мы не пройдем дальше балкона. Просто поприветствуем всех, кто собрался на площади, а дальше будет праздничная трапеза в замке.   — Пока люди будут устраивать разборки на улице, кому достанется кусок пирога.   — У тебя были иные предложения? Почему ты не озвучил? — Антон скрещивает руки на груди, чтобы только случайно не пойти у них на поводу в желании коснуться рюшей на чужой блузе.    — Потому что никто не спрашивал. Все говорили про какие-то традиции, но я не знал, что традиции включают в себя вот это, — Арсений копирует жест альфы, но делает это скорее из-за негодования, чем по тем же причинам, что Антон, и его руки вряд ли тянутся к золотым пуговицам. — Это может плохо закончиться, Антон.    — Я не думал, что тебя интересуют детали… — начинает альфа беззлобно, но Арсений в ответ награждает его таким злобным взглядом, что в ту же секунду пробуждает неизвестно откуда взявшееся чувство вины, хотя Антон и не понимает, за что. — После официальной части всем будет приказано разойтись по домам, продукты будут разносить и выдавать лично в руки, чтобы избежать большого столпотворения на улицах. Из запасов прошлогоднего зерна получилось выделить по мешочку на каждый дом. Я не считаю, что мы можем заметно сгладить ситуацию, но этот день должен дать людям надежду на то, что скоро наступят светлые времена.    — Ложную надежду, — дополняет Арсений, но тем не менее уже не выглядит таким колючим, каким был еще минуту назад, а скрещенные ранее руки внезапно тянутся к пуговицам на груди Антона. — Потому что наличие ребенка ничего не меняет. Как и его отсутствие.    — Многие не согласятся с тобой.   — А ты? — Почему-то переходит на шепот Арсений, отпуская пуговицу, но продолжая внимательно изучать взглядом изображенный на ней герб Дома. — Ты тоже считаешь, что можно доверять старинным легендам?   Антон считает, что от повышенной влажности челка Арсения образует забавные волны, которые очень ему идут. И еще считает, что его запах, ставший более ровным и приглушенным, чем был до первой совместной течки, невероятно приятный. В последнее время Арсений вообще словно сгладил все свои острые углы, видимо, наконец-то приняв то, что Антон ему не враг. Они оба оказались в одной лодке, причем из-за постоянных дождей кажется, что это сравнение совсем не образное. И Антон ловит себя на мыслях, что с таким Арсением ему общаться сложнее, чем с тем, какой только появился в их доме. Тогда они изредка обменивались взаимными «любезностями» и старались пересекаться как можно реже, если иного не требовала ситуация. Сейчас же Антон понимает, что порой засматривается и просто теряет нить того, о чем они ведут диалог.  Он где-то на той стадии, когда уже не может представить в роли своего омеги кого-то другого, пусть даже их отношения далеки от тех, какими они должны быть в статусе супругов. И Антон бы соврал, сказав, что Арсений не привлекает его как омега, что ему не хотелось бы делить с ним постель и что не хотелось бы завершать вот такие непростые диалоги целомудренным поцелуем. Но, кажется, спрашивали Антона о чем-то другом.   — Я вырос в другом мире, — в итоге что-то ответить все же надо, ведь Арсения даже перестают интересовать пуговицы, и теперь он смотрит Антону в глаза. Причем ничем хорошим от этого взгляда не веет, и, чтобы хоть как-то спасти себя от участи быть испепеленным на месте, Антону приходится точно так же смотреть в ответ. — Среди ныне живых никто не видел людей, обладающих даром. Да и нам было это не нужно, прадед был грамотным полководцем, дед сумел восстановить земли после кровопролитной войны, отец видел ее последствия, поэтому готов любой ценой сохранить мир, но между тем не забывает и о том, что прадед выиграл войну, благодаря своей армии. Наш с тобой союз ничуть не отличается от тех, что заключали раньше. Корабли и флот — основное условие. А не то что где-то когда-то твой пра-пра-пра… кто-то там… мог предсказывать будущее на пару лет вперед. Честно говоря, я вообще узнал об этом только после того, как мы поженились.    — Очень похоже на тебя. Все в самый последний момент, — замечает Арсений, на что получает от Антона согласный кивок. Это верно, подноготная омеги, которого уже выбрал для него отец и решение было неоспоримым, его мало волновала.   — Зато… сюрприз, — улыбается Антон, хотя Арсений все еще серьезен и попытки перейти на другую тему не разделяет. — Все ждут чуда, а я бы предпочел, чтобы мой ребенок не имел никакого отношения к чужим завышенным ожиданиям.    — Они будут в любом случае, однажды ему придется занять трон.   — И он сделает это вне зависимости от того, будет обладать каким-то даром или же нет.    Арсений больше ничего не говорит. Просто продолжает смотреть, и по этому его взгляду сложно сказать, устроило его то, что сказал Антон, или же он надеялся услышать в точности противоположное. Но Антон сказал именно так, как есть, ему плевать на божественный дар и все прочее, он даже сомневается в том, существовало ли когда-то нечто подобное. Но даже если и существовало, он бы не хотел, чтобы это как-то касалось ребенка, на которого и без того будут возлагать больше, чем он будет способен на себя взять. Антон знает, о чем говорит. Может быть он сам уже вырос, но чувство это так и не смогло остаться в прошлом.   — Когда я познакомился с тобой, — начинает Арсений, и Антон невольно морщится, ведь это явно не начало какой-то хвалебной речи, которую можно произнести на застолье в честь дня рождения, — я подумал, что ты самый несобранный и беспечный из всех, кого я только встречал. Не только среди принцев, а среди вообще всех людей на земле. И не мог поверить, что мой отец мог выбрать именно тебя на роль моего альфы. Хотя потом понял, что он выбрал не тебя, а твой титул, но ситуацию это не поменяло.   — Тут где-то должно быть «но», — Антон надеется, что звучит не особо умоляюще, хотя все, что сказал Арсений, попадает в точку.   — Тут есть «но», — брови Антона удивленно ползут вверх, хотя сам он знает, что обольщаться не стоит, вряд ли Арсений вдруг начал считать альфу собранным и разумным. — Но я тебе доверяю.   Это даже лучше, чем вдруг стать разумным. Антон открывает рот, чтобы сказать хоть что-то, но вместо этого замирает со странным удивленным выражением на лице, что даже Арсений перестает хмуриться и наконец-то легко усмехается. Может быть сам омега и не вкладывал в эти слова столько же смысла, сколько сейчас вложил Антон, но общего впечатления это не меняло. Наоборот. Теперь нельзя ударить в грязь лицом, чтобы однажды Арсений не смотрел на него точно так же и не сказал, что в Антоне разочаровался. А если идея с праздником для горожан и зерном провалится? Или кто-то снова решит покуситься на жизнь Арсения и их будущего ребенка, а Антон в этот момент будет зевать где-нибудь на очередном собрании Совета. И когда закончатся эти чертовы дожди? Или вдруг они не закончатся вообще никогда, и их владения с райскими садами и фермерскими угодьями превратятся в подобие владений Короля Рыбьего Косяка.   Теплая ладонь обхватывает сжатую в кулак руку. Ответа от Антона Арсений так и не дожидается, поэтому решает привлечь внимание касанием, на которое альфа отзывается с некоторой задержкой. Он осторожно разжимает кулак и обхватывает ладонь Арсения, хотя стоило бы выразить свою признательность за проявленное доверие какими-нибудь словами. Но в голове нет ничего, кроме внезапно появившейся мысли о том, что на церемонии бракосочетания их так и не смогли заставить взяться за руки.   Несмотря на то, что дождь и не думал заканчиваться, народу на площади собралось больше, чем Антон мог себе представить. И Арсений, чью руку Антон не отпускал с тех самых пор, как они покинули свои покои, точно был с ним солидарен, хотя они успели лишь безмолвно переглянуться, прежде чем ступили на балкон перед ликующей толпой. Из-за стены дождя было сложно разглядеть, где заканчивается поток людей, которым больше не хватало места на площади, но это не мешало им продолжать восхождение, чтобы хотя бы издалека взглянуть на королевскую чету и возрадоваться новости. Новости, о которой между делом уже давно все догадывались.   Пока звучит гимн их Дома и поднимаются знамена, Антон смотрит сверху вниз на толпу и думает только о том, что среди всех этих людей может быть тот, кто оказался способен пробраться в замок. И что Арсений лишь по случайному стечению обстоятельств не смог выпить тот чай. Омеги Красного Подземелья оказались плохими собеседниками, предпочитающими не запоминать, с кем проводят ночи. Антон их за это не осуждает, но, к сожалению, из-за этого никто не смог сказать наверняка, появлялся ли кто-то подозрительный в Подземелье. Дима, проверивший запасы в Лекарии, тоже твердо заявил, что у них ничего не пропадало, как и никто в замке не знал, каким образом в кувшин принца могло попасть как-то левое снадобье. И чем сильнее затягивались попытки что-то выяснить, тем дальше за горизонт отходила вся эта ситуация, ведь охрана была усилена, без ведома в замок не могла прокрасться даже мышь, а чувство безопасности, как известно, усыпляет бдительность.   Толпа ликует, когда озвучивают месяц, в котором должен появиться наследный принц, и Арсений сжимает чужую руку чуть крепче. Страшно, Антон это понимает, но хотя бы основная часть сегодняшнего выступления для них двоих вот-вот будет закончена. Еще пару минут торжественно помахать людям с балкона, пусть даже есть сомнения, что они вообще их видят из-за проливного дождя, и можно вернуться в замок, когда глашатай гордо объявляет, что из-за непогоды праздничный пир будет ожидать каждого в их домах.   Антон надеется, что все пройдет гладко. Без столпотворений и драк на улицах, а зерно в домах станет доброй благодетелю и поможет пережить темные времена в ожидании солнца. А то ему доверяют, а он вообще ничего не контролирует, разве что может лишь сам начать молиться Богам и попросить о помощи.   Пир в королевском замке же отличается от того, который будет в домах у простых людей. Столы в большом тронном зале ломятся от яств, а Высокопоставленные Чины и их семьи приветствуют родителей будущего наследника стоя.   — Видел, Мастер над Письменами аплодировал не нам, а жареному ягненку на столе? — Подает голос Арсений, когда перед ним отодвигают стул в центре стола.   — Он хотя бы мог попасть одной своей ладонью по другой. В отличие от Умачей, — Антон присаживается рядом и показывает взглядом туда, где сидят Великие Умы, и Арсений даже вынужден прикрыть рот ладошкой, чтобы скрыть улыбку.   К счастью, с официальной частью было покончено. Конечно, то и дело с разных мест за столами были слышны громкие речи и пожелания будущему наследнику, что со стороны выглядело довольно нелепо, ведь тот еще мало того, что даже не появился на свет, в целом вообще ничем не давал о себе знать. Разве что тем, что Арсений налегал на бараньи ребрышки, в то время как раньше удивлялся, как Антон вообще может это есть. Ребрышки были и по части Антона, поэтому их наличие на столе было само собой разумеющимся и не удивляло так сильно, как количество рыбы в различных ее вариациях. Это даже чем-то напомнило Антону их свадьбу, когда рыбы было столько, что на столе с трудом смогли уместиться другие блюда, а Арсений весь вечер воротил нос не только от своего новоявленного супруга, но и от праздничного стола. Какая ирония, но оказалось, что принц Рыбьего Косяка ненавидит рыбу. Кажется, тогда об этом узнали все, но почему-то не учли этот факт сейчас. Либо же просто посчитали, что вкусы принца в положении вдруг могли измениться.   — Карпа будешь? — В шутку спрашивает Антон, притягивая ближе тарелку с ребрышками.   — Им очень удобно дать кому-нибудь по лицу. Ты знал? — Арсений занят, уминает пирог с вишней, без косточек, разумеется, и снова тянется к ребрышку.   — Откуда? Это же не я рыбий принц. Ай, — под столом что-то происходит, словно гусь щипает Антона за колено. — Смотри, какие они все счастливые. Королевство будет процветать еще долгие века. Ура-ура.   — И ягненок такой вкусный, подумать только, — Антон снова смотрит на Мастера по Письменам и легко усмехается.   — Утром прилетел ворон из Рыбьего Косяка, — начинает Антон, и Арсений вдруг резко теряет весь интерес к еде. — Удивительно, но только он один и прилетел. Наученные они у вас летать в такую погоду. Твой отец выражает огромную радость, проявляет обеспокоенность твоим здоровьем и просит быть к нему повнимательней.   — Прямо так и пишет? — Почему-то удивляется Арсений стандартному набору фраз, которые они сегодня слышали от разных людей уже ни один десяток раз. — Вряд ли это отец. Скорее, папа.   — Не знаю. Вот моя мама редко отправляет письма, мне кажется…   Что там Антону кажется, узнать не удается из-за странного низкого гула, который удается распознать даже среди отголосков чужих разговоров и звона бокалов. Антон оглядывается по сторонам, как и стражники за его спиной, пока один из гостей, как раз в той части стола, где сидят Великие Умы, не вскакивает с места, держа в руках лук с уже натянутой стрелой, и не запускает стрелу в их сторону. Дело в выпитом вине или в чем-то еще, стрела летит высоко, но и Антон сам не низкий, тем более когда замечает опасность и решает резко соскочить с места, чтобы в случае чего закрыть собой Арсения. Ведь Арсений ему доверяет, и подвести его нельзя ни в коем случае.   Но лучше бы Антон так же хорошо играл в дворовые игры. Он мог пропустить мяч между ног или броситься за ним в противоположную сторону. Никогда не было так, чтобы он ловил его на ровном месте и абсолютно неподготовленным. Точно так же, как сейчас ловит стрелу.   Всю правую половину тела прожигает резкой болью, пока Антон пытается рассмотреть что-то впереди себя невидящим взглядом. В зале начинается паника, гости соскакивают со своих мест, перемешиваясь со стражей, которая тут же влетает в церемониальный зал. Антона со всех сторон цепляют чьи-то руки и им очень сложно сопротивляться. Они тянут вниз, хотя укрываться под столом поздно. Ткань парадного наряда уже не может впитывать кровь, становится липко и неприятно, зато пелена перед глазами рассеивается, когда рукам наконец-то удается утянуть Антона на пол. Или это он падает сам, разобрать уже сложновато. Зато он видит Арсения, тот тоже на полу, подползает ближе и смотрит на Антона глазами полными ужаса. Он что-то говорит, касается, но его быстро оттаскивают в сторону, грозно приказывая ни в коем случае не трогать стрелу. Это Дима, теперь именно он склоняется над принцем, и Антон успевает испытать горькое чувство сожаления, что теперь его Лекарь — это последнее, что он видит перед смертью.   ***   Дожди не прекратились. Странно было надеяться, что смерть одного единственного человека, пусть даже он наследник престола и уже какое-то время замещает Короля в его отсутствие, способна каким-то образом повлиять на погоду. Но вдруг…   Нет, ничего не поменялось. Антон чувствует холодную влагу на своем лице, и капли с него почему-то стекают не вниз, а в стороны. Точно, мертвые ведь обычно лежат на спине, прежде чем их предадут холодной сырой земле. Правда, Антону сейчас совсем не холодно, наоборот. Ему очень тепло, мягко, словно сырая тяжелая земля, которой его вот-вот придадут, успела высохнуть, а запах вокруг приятный, чуть сладковатый, словно Арсений тоже умер и лежит рядом с ним.   Нет.   Антон резко распахивает глаза. Арсений не лежит, а сидит рядом, у него в руках мокрое полотенце, которым он обтирал лицо Антона, и такой странно напуганный вид, словно его поймали за чем-то неприличным. Правда, он существует лишь мгновение, в следующее Арсений уже ласково улыбается и смотрит так, как не смотрел на Антона еще никогда. Разве что, возможно, в ту самую течку, которую Антон плохо помнит, но взгляд у Арсения тогда должен был быть примерно вот таким. Счастливым.   — А кто это проснулся? — По влажным щекам теперь скользят чужие пальцы, что оказывается намного приятнее, особенно в совокупности с тем, каким голосом разговаривает с ним Арсений. — Водички? Или в туалет? Давай на всякий случай сразу подставим утку, чтобы не получилось как в прошлый раз. Сейчас мы с тобой…   — Арсений, — получается хрипло, словно Антон не говорил уже несколько десятилетий, но Арсений его не слышит, продолжает что-то ворковать и задирает ночную рубашку Антона по самую грудь. — Арсений, погоди.   Арсений замирает, опускает рубашку и смотрит на Антона уже не как на умалишенного. Или смертельно больного. Он осторожно придвигается ближе и смотрит все так же ласково, но внимательно, и Антону хотелось бы запомнить этот взгляд навсегда. По крайней мере с Арсением все в порядке. Антон не помнит, почему может быть наоборот, видимо, какое-то шестое чувство или что-то вроде того. Или это он внебрачный одаренный принц Рыбьего Косяка.   — Антон? — Осторожно спрашивает Арсений, заставляя Антона перепугаться тому, что произошло что-то, заставившее лекарей пересадить ему чужое лицо, и теперь его личность вызывает сомнения даже у собственного супруга. — Это ты?   — Мне пришили чужое лицо?   — Ты, — заключает Арсений, снова возвращая в руки полотенце и прикасаясь им к лицу Антона, хотя пальцами он справлялся куда успешнее и приятнее. — Тебе лучше? Больше не пытаешься заставить птицу заниматься с тобой любовью?   — Чего? — Антон пытается приподняться, стонет от боли в правом плече, но Арсений почему-то выглядит так, словно рад всему вот этому.   — Слава Богам. То ты всю ночь просил журавля раздать в очко, — теперь радость Арсения можно понять, если Антон и правда говорил вот это, то любая ситуация, в которой он этого не говорит, уже автоматически воспринимается как хорошая.   — Это мой страшный сон. Журавль лучший в игре в кости. А вот в картах летит только так. Прошу, можно воды? — Арсений подрывается с места, тут же возвращаясь с бокалом воды, из которого помогает испить, осторожно придерживая Антона за голову.   — Ты помнишь, что произошло? — Осторожно спрашивает Арсений, и Антон, конечно же, помнит.   — Я поймал стрелу. Кто-то из Великих Умов выстрелил в нашу сторону. Их задержали? Что это такое было вообще?   — Ты сработал мастерски. Если бы были соревнования по ловле стрелы на лету, тебе бы не было равных, — Арсений хоть и пытается шутить, его лицо выдает волнение и тревогу, а пальцы невольно поглаживают запястье Антона. Он даже сам не замечает, что делает это, а Антон не рискует сказать, потому что боится, что при таком раскладе Арсений уберет руку. — Это были не Великие Умы. Кто-то в такой же одежде присел за их стол, а сами Умы, похоже, не так часто отрывают головы от книг, чтобы посмотреть на лица друг друга и заметить, что с ними кто-то лишний.   — Не такие уж они и умы. Мне даже стыдно называть их этим словом, — морщится Антон, ведь боль в плече усиливается прямо пропорционально тому, как светлеет его сознание. — Тогда кто это был, наемник? Зачем это все?   — Наемник, думаю, — отвечает Арсений, и эта его неуверенность совсем не радует. — Он перерезал себе горло сразу после того, как попал в тебя. Зачем ты вообще вздумал именно в тот момент встать с места?!   Очевидно, что это именно тот вопрос, который волновал Арсения больше всего. Подробностей Антон не помнил, за свой порыв ничего сказать не мог, но даже при таком раскладе глазомер у стрелка был не очень, ведь Антон жив, и это несмотря на свою невезучесть.   — Даже если он мертв, — начинает альфа и пытается приподняться чуть выше, превозмогая боль. — Выяснили, откуда он взялся в замке? Или чего хотел изначально? Хоть что-нибудь… Сколько я уже здесь валяюсь?   — Почти неделю, — Антон разочарованно стонет и валится обратно, в то время как Арсений, наоборот, пытается помочь мужу устроиться повыше уже вместе с подушками. — У тебя несколько дней был жар после того, как прижгли рану. Я отпаивал тебя маковым молоком, но вчера Дмитрий Темурович сказал, что больше его пить нельзя. Ты начал бредить, ночью снова начался жар, я обтирал тебя холодной водой, чтобы хоть как-то помочь, и вот ты…   — Ты все это время был со мной? — Почему-то это кажется Антону наиболее важным из всего сказанного, но Арсений словно не понимает вопроса, ответ на который и так очевиден, но в итоге все же согласно кивает. — Спасибо. Ты сам как?   — Отделался легким испугом. Конечно, твоего Лекаря хлебом не корми, дай что-нибудь в кого-нибудь вставить, но я отказался от осмотра, а он не стал настаивать, — отвечает Арсений, и от этих новостей часть груза падает с груди Антона. — С нами все хорошо.   Расслабленно закрыть глаза оказывается плохой идеей, ведь открывает их повторно Антон далеко не сразу. За окном уже успевает стемнеть, плечо все еще болит, но в голове проясняется. Первым делом Антон просит ужин. Арсений тут же подрывается с места, но альфа успевает поймать его за руку своей здоровой рукой и напомнить, что за дверью сразу три стражника. Пусть кто-нибудь из них распорядится, пока Арсений посидит рядом.   И Арсений сидит, потом помогает поужинать, ведь оказывается, что Антон без своей правой руки практически совсем беспомощный, и даже сходить в туалет, по пути несколько раз упомянув, что стесняться Антону уже совсем нечего. Антон шутит про то что вряд ли Арсений за эти несколько дней видел его стояк, за что в ответ получает лишь неловкую тишину и, разумеется, нет никакого стояка, пока, опираясь здоровой рукой об стену, Антон пытается попасть не сильно мимо ночного горшка.   Единственная хорошая новость приходит от Димы, который появляется ближе к полуночи и мучает руку Антона, приходя к выводу, что самые худшие опасения не оправдались, и в скором времени она обязательно восстановится. Почему-то новости этой больше всех радуется именно Арсений, наверно, просто Антон не успел свыкнуться с мыслью о том, что его рука всегда будет приносить ему только ощущение боли. Самого же Антона больше волновало то, что он потерял дни, чтобы выяснить, откуда взялся этот наемник и предотвратить будущую угрозу. Что там успел выяснить Совет во главе с Главным Советником, можно было лишь догадываться, но скорее всего это было нечто из разряда «смеркалось, вороны сбились с пути», ведь, судя по размеренному стуку капель за окном, погода меняться не собирается.   ***   Единственное, с чем Совет был единогласен — наемник был родом с западных земель. Это не говорило ровным счетом ни о чем, такие люди могли ошиваться где угодно и так же согласиться на какое угодно условие, в обмен на деньги. Антон уточняет, что деньги тому, кто в конце дела должен оказаться мертв от собственной же руки, уже вряд ли настолько важны, но продвинуться в рассуждениях дальше не сильно выходит. Ворота все еще закрыты, продовольствие продолжает закономерно заканчиваться, а от отца все еще нет вестей. Последнее угнетает Антона особенно сильно, ведь пока он чувствует себя так, словно не готов нести все на своих плечах. Хотя за последние несколько недель его рука почти полностью восстановилась, и Антон продолжал упорно ее тренировать, даже на собрании Совета сжимая в руке резиновый мячик.   — Почему бы нам не попробовать отправить с письмом ворона Рыбьего Косяка? — Вдруг вспоминает Антон мысль, которая уже давно проскакивала в его голове, но тут откуда ни возьмись появилась стрела, больная рука, тренировки по четыре часа в день и личные заседания с Главным Советником и Мастером Съестного Дела, где пытались рассчитать и выдать народу новую порцию прошлогодних запасов. — Насколько я знаю, Арсений Сергеевич ответное письмо домой не отправлял. Их ворон показал отличную стойкость, я думаю, что мой дорогой свекор будет не против, если мы используем его для того, чтобы связаться с Королем.   — Но у нас нет их воронов, Ваше Высочество, — Мастер над Письменами нервно крутит перстень на большом пальце, хотя раньше Антон за ним такой привычки не замечал.   — Письмо из Рыбьего Косяка прямо перед пиром в честь моего будущего ребенка. Помните? Вы сказали, что он прислал письмо и даже зачитали его вслух, — напоминает Антон, если Мастер над Письменами тоже пьет маковое молоко по вечерам и потом имеет небольшие провалы в памяти.   — Верно, письмо было, но его доставил наш ворон. Хотя должен отметить, что вы правы насчет стойкости. Вот узнать бы только, кто именно туда летал.   — Откуда у них наш ворон? — Антон забывает про свой мячик, тот катится по столу и падает на пол, начиная подпрыгивать, чем привлекает внимания Мастера больше, чем заданный ему вопрос. — Я спросил, откуда у них наш ворон?   — Наверно, Арсений Сергеевич отправлял весть о себе…   — Наверно? Вы, Мастер, только и делаете, что контролируете отправку и прием писем, и в ответ на свою прямую обязанность говорите «наверно»?   — Ваш супруг своенравный, Ваше Высочество, он вполне мог использовать воронов тайно, — подает голос Главный Советник, когда понимает, что от Мастера над Письменами уже ждать нечего.   — Своенравный, значит… — повторяет Антон с легкой иронией, хотя это слово более чем хорошо описывает Арсения. — Я попрошу Вас задержаться после собрания, Главный Советник.   Наверно, это Собрание Совета можно было назвать самым динамичным на памяти Антона. И он бы обязательно пришел и поделился этой новостью с Арсением, если бы так не спешил поговорить о другом. Три стража стабильно стоят перед дверью, а Арсений за ней, теперь уже тоже стабильно, сидит на кровати Антона и даже не подскакивает с места, как это было еще пару недель назад, когда его застукивали за этим занятием. И у Антона никаких претензий по этому поводу нет и не было, это их общие покои, и Арсений вправе сидеть там, где пожелает. И спать может где пожелает тоже, хотя он и спал, когда Антон был в отключке, но вслух об этом никто никогда не говорил.   — Ну, что там? Дождь все льет, а вороны сбиваются с пути? — Арсений осведомлен обо всем так хорошо, словно и сам присутствует на этих Собраниях.   — И это тоже. Слушай, — Антон аккуратно присаживается рядом, отмечая про себя, что Арсений уже совершенно спокойно реагирует на такую близость и даже не пытается скрыть то, что делает глубокий вдох не из-за потребности в воздухе, а чтобы почувствовать запах Антона. — То письмо от твоего отца. В тот момент я не подумал об этом, ведь слухи расползаются быстро, и он мог узнать о наших планах заявить о наследнике задолго до того, как мы сами созрели рассказать об этом. Ты писал им, что ждешь ребенка, и отправлял ворона?   — Да, — спокойно отвечает Арсений, словно не он прямо сейчас признается в том, что нарушил правила Дома. — Я не говорил прямо, но отец должен был понять. Попросил Катю отправить письмо, но оно вернулось назад в тот же день. Ворон не смог лететь, хотя не скажу, что я на что-то надеялся.   — Это было до того, как тебя пытались отравить?   — Нет, после, — отвечает Арсений, и Антон беспрекословно верит ему, хотя в голове звучит голос Главного Советника, который наверняка бы предположил, что Арсений просил отправить ему траву для приготовления настоя, чтобы избавить от бремени. Нужно поменьше с ним общаться, что Антон и собирается делать с этого самого момента. — Что случилось, Антон? Ты думаешь, кто-то мог перехватить письмо? На тот момент в этом уже не было смысла, половина замка видела, как ты бегаешь по коридорам с лицом, на котором написано, что ты удачно повязал омегу.   — Нет. Я думаю, то письмо с поздравлениями было не от твоего отца, — отвечает Антон, но Арсений в свою очередь даже не выглядит удивленным. — Или папы. Оно было на вашем фирменном бланке, герб тоже был на месте, Мастер над Письменами вряд ли мог в этом ошибиться, но написать его мог кто угодно. Тот, кто находился неподалеку и отправил его нашим вороном.   — Или он мог отправить его не вороном… — осторожно начинает Арсений, нервно сглатывает и смотрит куда-то в сторону, но в итоге решается продолжить: — Я мало о чем мог думать, когда в тебя попала та стрела. Несколько дней не отходил от твоей постели, а потом меня попросили выйти в свет и успокоить людей. Я тогда наговорил всякой чуши, а потом меня стошнило на подол стоящей рядом Серой Дамы. Этот запах в городе, Антон. Он был отвратительным, хотя я бы не сказал, что народ это как-то смущало. Наоборот, они были рады, что не умрут с голода хотя бы в ближайшее время, ведь у них есть рыба. Я вспомнил, что ее было много на столе во время того праздника, и пошел искать тех, кто бы мог знать, откуда она взялась. Ворота ведь должны быть закрыты.   — Они впустили кого-то, — перебивает Антон, и Арсений согласно кивает. — Повозку с рыбой и человека, который ее везет. Добрые дары от счастливых родственников принца. Почему я ничего об этом не знаю?   — Потому что это ничего не дает, Антон, — начинает Арсений, но альфа уже соскакивает с места, собираясь разнести в пух и прах и Совет, и Городскую Стражу.   — Кого они еще могли впустить? Что они вообще творят в то время, когда даны четкие приказы? — Внутри начинает нарастать ярость, и Арсения она касается тоже, ведь тот молчал и про ворота, и про рыбу. Словно все вокруг Антона вдруг ополчились против него.   — Я уверен, что больше никого. И этот инцидент с рыбой произошел лишь из-за того, что народу нужно было продовольствие, — слышать Арсения становится все сложнее, в голове Антона пульсирует кровь и рисуются ужасные картины того, что еще может произойти во время его мнимого правления. — Тебе нужно в Южную Башню. Антон, слышишь меня?   В комнате наступает тишина, но пульсация в голове никуда не пропадает. Антон уже давно не прислушивался к себе, слишком загруженный делами Короны, а легкие намеки на возбуждение списывал на то, что в последнее время Арсений стал к нему чуть ближе. Быстрая смена настроения могла быть побочным эффектом приема макового молока, и уж злиться на всех подряд Антон мог и без циклического влияния гормонов на свой организм. А он очень злился. Как же сильно он злился!   — Нет. Нет, — гон — это по большей части приятное время, когда можно со спокойной душой отойти от дел и провести время с омегой, или, что больше было похоже на гон Антона, в приятной компании собственной руки и ярких фантазий. — Я не могу выпасть из жизни еще на три дня!  Что тут произойдет за это время? Тебя посадят в темницу, а мое место займет какой-нибудь Мастер по Подметанию Двора?!   — Послушай, тебе лучше…   Арсений говорит вслед еще что-то, но Антон его не слышит. Их разделяет массивная дубовая дверь, затем несколько лестничных пролетов, а затем и вовсе стены замка. У этой проблемы есть одно решение, и находится оно в Лекарии.   ***   Вода камень точит.    Антон придумывает эту мудрость, смотря на потолок Южной Башни, с которого падают крупные капли прямо на изголовье большой двуспальной кровати. Словно все в этом мире против того, чтобы он спокойно пережил эти три дня и впоследствии забыл о них, как о страшном сне. Сначала Дима поклялся всеми целебными склянками, какие только у него есть, что правда ничем не может помочь Антону. Что нельзя второй раз подряд вмешиваться в гормональные процессы и тем более употреблять эти вещества, если ночью в начале недели никак не мог заснуть из-за тянущей боли в плече и хлебнул маковое молоко.   Выбора как будто не остается. Антон просит Диму возглавить Совет, и, когда успешно пресекает все его попытки отказаться, трусливо сбегает в Южную Башню. Антон бы дополнил, что трусливо поджав член, ведь даже не возвращается в свои покои, чтобы перекинуться парой слов с Арсением и ввести его в курс дела. И это только к лучшему, ведь вводить сейчас хочется кое-что другое, хотя Арсений и тут имеет прямое отношение к делу.   Но течет в этой комнате только крыша.   Вместе с Антоном тут поселяются и злоба, и чувство вины, и новый гормональный шторм, который постепенно смывает собой все остальное. Но становится только хуже, когда Антон, в поисках хотя бы одной долгожданной разрядки, берет в руку член и уже через пару движений вверх и вниз понимает, что не может даже подрочить из-за своего больного плеча. Он грязно ругается, сплевывает на ладонь левой руки и неловко водит ей по члену, пока рука не затекает, а изо рта не вылетает новый поток грязных слов. Все-таки он не зря понизил бывшего Главного Советника до Мастера по Проклятиям. Прямо сейчас Антон уверен, что его точно прокляли.   Остается надеяться, что вместе с кувшином свежей воды Серая Дама принесет еще и какой-нибудь быстродействующий смертельный яд. Терпеть происходящее становится практически невыносимо, когда после очередной попытки подрочить правой рукой плечо снова простреливает болью.   Одновременно с этим стучат в дверь, и бедная Серая Дама наверняка имеет счастье выслушать много новых слов, которыми принц кроет все, на чем стоит свет, когда пытается натянуть штаны левой рукой и ей же открыть тяжелый поржавевший дверной засов.   — Нет, — зря старался, дверь можно было не открывать, потому что тут же приходится захлопнуть ее обратно.   — Нет, впусти меня, дурак! — Кричит Арсений за дверью и даже пытается толкнуть ее, судя по силе, либо ногой, либо плечом, пока Антон возится с так не вовремя заевшим засовом.   — Ты забыл, что произошло в прошлый раз? Тут я и член — твое нелюбимое сочетание.   — Кто тебе сказал? Это они по отдельности меня раздражают, а вместе оказались вполне ничего, — Арсений толкает дверь с такой силой, что та немного приоткрывается, заставляя Антона пошатнуться. Или скорее устоять на ногах не удается из-за запаха, который Арсений принес с собой. — И второй раз не забеременею. Пусти! Ай!   Арсений перестает биться о дверь, Антон не слышит его в течение трех секунд и сам же ее распахивает. О чем тут же жалеет. Несмотря на грозный вид, с которым встречает его омега, потирая ушибленное плечо, пахнет и выглядит он так, что Антон абсолютно негероически повержен. Пока альфа стоит и наслаждается видом и запахом, но усиленно делает вид, что недоволен этой встрече, Арсений просачивается в его покои разврата. Точнее, попытки устроить разврат, ведь ничем удачным она не закончилась, что Арсений тут же замечает, потому что взгляд его четко направлен Антону ниже пояса.   — Доволен? — Антон решает, что уж если проигрывать, так с честью. — В твоем распоряжении.   — Хорошо, — отвечает Арсений удивительно спокойно и подходит ближе.   Антону только и остается, что затаить дыхание, взять себя в руки и не растечься на полу, как растекается вода по подушке, от одного легкого прикосновения Арсения. А ведь он касается даже не члена, а лишь рубашки Антона, после чего плавно двигает рукой вниз по ткани. Как бы сильно сейчас не хотелось, чтобы эта рука сейчас оказалась чуть ниже, Антон все равно перехватывает ее и тянет вверх за запястье.   Они пропустили этот этап, когда оказались впервые в одной постели, а метка в «первую брачную ночь» была поставлена небрежно и торопливо. Арсений не сопротивляется, терпеливо стоит и ждет, когда Антон поднесет его руку к своему лицу и коснется губами тыла кисти. Даже руки Арсения сейчас пахнут так, что может снести крышу. Антон жадно дышит, переворачивает ладонь и утыкается носом в запястье, найдя там идеальную точку для своего носа. Арсений не остается в стороне, его пальцы шевелятся, но не для того, чтобы высвободить руку, а чтобы погладить альфу по лицу, и остаются там даже тогда, когда Антон отпускает чужую ладонь.   Наверно, в прошлый раз все получилось примерно так же. Антон хочет поцеловать, а Арсений понимает его намерения и не сопротивляется, хотя сейчас должен владеть своим телом куда лучше Антона. Но либо его язык командам мозга не подчиняется, либо Арсений и сам вовсе не против всего происходящего, целуя Антона глубоко и влажно, пока руки альфы прижимают его тело ближе к себе и в следующие три дня вряд ли отпустят. Антон не выдерживает и сладко стонет в поцелуй, когда в ход идут еще и пальцы Арсения, над которыми тот, похоже, тоже  потерял власть, иначе сложно сказать, как они оказываются в волосах Антона.   — Пойдем в постель, пока ты меня не проткнул, — шепчет Арсений влажными губами и смотрит вниз между их телами. Туда, где член Антона стоит колом, и вот уж он точно живет своей жизнью и потирается об омегу без ведома хозяина.   Хотя кажется, что хозяин у тела Антона временно сменился. Именно Арсений берет его за руку и ведет в сторону кровати, потом снова целует и начинает расстегивать пуговицы на рубашке. Антон просто бездумно наслаждается происходящим, касается омеги всюду, куда только может дотянуться, жадно целует в ответ и галлюцинирует, что слышит довольные стоны. Но позволить перевернуть себя на спину Арсений не дает и чуть давит ладонью на больное плечо Антона, чтобы привлечь внимание.   — Я должен кое-что сказать. Послушай, — начинает Арсений, и у Антона каким-то волшебным образом получается переключиться с желания обладать на то, что просит объект его желания. — Дмитрий Темурович сказал, что сейчас какой-то критический период и, чтобы не навредить ребенку, нам с тобой нельзя… Нельзя, короче. Но я сделаю все сам, не переживай.   Антон и не переживает, слова Арсения он слышит, но воспринимает их через призму всепоглощающего желания, а потом его снова целуют. В край челюсти, в шею, в грудь. Поцелуй в живот щекочет и позволяет догадаться о намерениях Арсения, но когда он трется щекой о дорожку волос ниже пупка, Антон перестает думать.   Еще в прошлый раз он понял, что Арсений при своей напускной брезгливости странным образом не имел ничего против члена, копившейся на кончике головки естественной смазки и даже спермы, которая олицетворяла вершину его орального мастерства. Сейчас он тоже не медлит, хотя наверняка чувствует, что звенящего от возбуждения альфу можно было удовлетворить и с помощью ритмично двигающейся руки, а сразу же берет в рот. Антон помнил, что это приятно, но посмел позабыть, насколько именно. Пальцы впиваются в матрас, чтобы удержать себя на месте, пока Арсения лижет его член, как леденец, отодвигая головку и иногда чуть отстраняясь, чтобы посмотреть на побагровевший плод своих трудов. С момента последнего дня течки, единственного, который Антон более-менее помнил, тактика Арсения изменилась. Сейчас он действовал не так жадно, скорее нежно и изучающе, но этого было достаточно, чтобы тяжелый узел внизу живота вдруг лопнул. Член даже не у Арсения во рту, он просто легко облизывает головку по кругу и помогает себе рукой у основания, когда альфа начинает кончать. Спермы много, Антон чувствует, как она хлюпает в руке Арсения, когда он пытается выдоить ее досуха, а потом снова ощущает на стволе горячий язык.   — Внезапно, — говорит Арсений, поднимая на Антона свой невинный взгляд и слизывая остатки спермы со своих пальцев. — Я ведь только начал.   Они оба только начали.   Во второй раз Антон чувствует себя возбужденным, когда Арсений только успевает вытереть свою руку о валяющиеся на полу штаны альфы и лечь рядом, головой на чужую грудь, а ногами к изголовью кровати. Конечно, Арсений этот факт сразу же замечает, ведь, в отличие от него самого, Антон лежит без штанов и практически полностью обнаженный, если не считать расстегнутой на все пуговицы рубашки. Ему бы пошевелиться и снять ее, но Арсений лежит так удобно, вырисовывает только ему одному известные символы на груди Антона и пахнет как рай. Не хочется ничего говорить или думать, мир сужается до одной единственной точки, где есть только он, Арсений и большая кровать.   Во второй раз Антон держится дольше, даже успевает запустить руки во влажные от пота волосы омеги и посильнее их сжать, но стоит Арсению гортанно застонать от этого его простого действия, как Антон тут же спускает. Арсения это веселит, как и поцелуи в шею, от которых ему щекотно, но вместе с тем так сильно утяжеляется дыхание и плывет взгляд. В следующий раз, видно, в отместку, омега сосет так, что у Антона сверкают звезды перед глазами, и он кончает слишком быстро для третьего раза. Зато зачем-то успевает вытащить член, который Арсений взял в рот слишком глубоко, и получает за это болезненный щипок. Урок оказывается выучен, сперма во рту нравится Арсению куда больше, чем на лице, и больше Антон ему в этом удовольствии не отказывает.   Они засыпают точно так же, Антон после нескольких стаканов воды, а Арсений после двойного ужина, который принесла им после захода солнца Серая Дама. И Антон, кажется, впервые за долгое время не считает перед сном ударяющиеся обо что-либо капли.   Если первый день гона — это непонимание и зачастую абсолютно неуместный стояк, то второй, особенно, если рядом омега — чистейшее удовольствие. Арсений как раз завтракает, когда Антон, так любезно накрытый лоскутным покрывалом, наконец-то открывает глаза. Ему хорошо. Несмотря на отсутствие вязки, он правильно реагирует на присутствие омеги рядом. Вчерашнее возбуждение не копится напряжением внизу живота, а просыпается постепенно, так же как и сам Антон, достигая своего максимума в тот самый момент, когда он видит Арсения. В какой-то момент сразу после пробуждения все могло показаться сном, но яркий запах в помещении и то, что Арсений легко улыбается, когда замечает проснувшегося альфу, точно имеют место в реальности.   Арсений одет все так же, как вчера, разве что несколько пуговиц на его рубашке расстегнуто, благодаря чему видны порозовевшие засосы на шее, за которые Антону если и стыдно, то совсем чуть-чуть. Сам альфа в этот раз абсолютно обнажен, его рубашка валяется на полу, и встать с кровати приходится, закутавшись в покрывало, иначе будет неловко появляться со стояком прямо перед завтраком. Хуже может стать, только если Антон спросит, не хочет ли Арсений к чаю добавить еще сливки. И станет лучше, если тот ответит согласием.   — Тут поют птицы. Слышишь? — Говорит Арсений, опустив пожелания доброго утра, и делает глоток чая. — Там гнездо. В углублении под карнизом.   — Да, — отвечает Антон, хотя прислушивается только после того, как об этом просит Арсений. — Никогда не замечал.   — Потому что для вас это что-то обыденное. Птицы поют под окном спальни, в саду, даже могут нарушить тишину в библиотеке, — Арсений поворачивает голову и смотрит в окно, уже традиционно покрытое дождевыми каплями. — У нас только кричали чайки.   Антон подходит ближе, позволяя себе коснуться плеча Арсения. Ему нужно убедиться, что всё произошедшее вчера ему не приснилось. Никто не шипит на него и не кидает удивленный взгляд, Арсений лишь наклоняет голову и касается щекой руки Антона. И этого оказывается достаточно, чтобы осознать реальность.   — Сегодня я опять понял, что давно не слышал, как поют птицы.   — Главное, чтобы ты не слышал чаек. Что немудрено, с такой-то погодой, — Арсений прикрывает глаза, что означает молчаливое согласие, и Антон пытается хоть как-то разрядить обстановку: — Сливки к чаю?   Шутку Арсений по достоинству не оценивает, но это и не важно, если в итоге они снова оказываются в постели, а влажный от чужой слюны член Антона потирается о штаны Арсения, пока они неторопливо целуются. Птицы, дожди, рыба и осточертевшие Советы остаются где-то на втором плане, сейчас нет никого больше, кроме них двоих, но Арсений, который так положительно реагирует на поцелуи, вдруг останавливает Антона, не давая расстегнуть еще пару пуговиц на своей рубашке.   — Не нужно. Все и так хорошо, — шепчет Арсений своими покрасневшими губами, пытаясь вернуть голову альфы назад.   — Все прекрасно, — соглашается Антон, вынужденный вновь поглаживать грудь Арсения через ткань рубашки. Стоит только легко задеть соски, как чужое дыхание сбивается, и это грех, не иметь возможности прямо сейчас касаться Арсения всего и везде. — Ты ведь хочешь, я чувствую это. И мне необязательно входить в тебя, чтобы тоже сделать тебе приятно. Ты ведь знаешь, мы уже чего только не делали.   — Да, — выдыхает Арсений, ведь Антон не думал останавливать ласки, когда говорил сам. — Но тогда было… другое. Сейчас я могу терпеть и хочу, чтобы тебе было…   — Поверь, я и сам получу ничуть не меньше удовольствия, если доставлю его тебе, — от одних мыслей о том, что Арсений будет извиваться под ним, а потом достигнет пика, у Антона снова тяжелеет внизу живота. — Позволь…   Губы возвращаются на шею омеги, пока пальцы слова перекатывают потвердевший сосок, а Арсений заметно плавится от этих прикосновений. Антон готов поклясться, что его белье насквозь мокрое, а отказывать себе в удовольствии сейчас так глупо, ведь альфа в здравом уме и точно не сделает ничего, что хотя бы потенциально может навредить.   — Только рубашку давай оставим, ладно? — Просит Арсений как раз в тот момент, когда руки Антона снова тянутся к пуговицам. — Под ней… не очень сексуально. Не надо, хорошо?   — В смысле? — Антон даже приподнимается на правой руки и не чувствует боли в плече, слишком возмущенный таким заявлением.   — Живот. Боги, Антон, — Арсений тоже приподнимается, хотя все еще продолжает тяжело дышать и видно, что движения даются ему нелегко. — Он начинает расти. В рубашке пока выглядит неплохо, но без нее… Лучше не стоит.   Антон опускает взгляд и смотрит на прикрытой складками ткани живот Арсения, который и правда не вызывает никаких вопросов. Конечно, Антон помнит про ребенка и старается быть аккуратным с объятиями и всем прочим. Но он даже не подозревает, что Арсений может считать, будто с его телом что-то не так. И что оно может не заводить Антона. Даже думать об этом про себя кажется преступлением против всего прекрасного.   Фактически, Антон следует просьбе. Наклоняется и прижимается губами к мятой ткани, чувствуя под ней тепло и твердость, и движется по выпуклости, пока не касается рельефного пупка. Арсений вздрагивает и пытается отстраниться, но Антон лишь удобнее перехватывает его за талию, которая, кстати, по ощущениям совершенно не изменилась.   — Ты просил оставить рубашку. Она на месте, вот только очень мешает, — Антон прижимается к животу щекой и замирает, вдруг первые по-настоящему осознавая, что тот самый «будущий наследник» — это не просто набор букв. Это настоящий маленький человечек, его и Арсения, который активно растет и в скором времени должен будет появиться на свет.   Когда Антон поднимает взгляд и смотрит на Арсения снизу вверх, тот не говорит ни слова. Когда рука альфы оказывается под рубашкой и аккуратно поглаживает совсем еще небольшой, но уже заметно округлившийся живот, Арсений тоже не выражает недовольства. И даже формально он по сих пор остается в рубашке, когда Антон задирает ее выше и касается губами обнаженной кожи, почему-то не рискуя озвучить вслух, что ничего сексуальнее в своей жизни он еще никогда не видел.   И рубашка оказывается не нужна вовсе, когда губы Антона оказываются ниже. Тогда Арсений уже абсолютно не сопротивляется ничему, что альфа делает с его телом, а потом и вовсе позволяет избавить себя от брюк и, после молчаливого вопроса Антона, не останавливает его, даже когда тот расстегивает, а потом вовсе скидывает на пол его рубашку.   Оказывается, удовольствие может концентрироваться не только исключительно в области члена. Кажется, оно абсолютно везде, в каждой клеточке Антона, когда Арсений прогибается в спине и стонет его имя. Хотя делать минет так искусно Антон не умеет, зато он владеет длинным языком и не менее длинными пальцами, которые Арсений принимает в себя, стоя на четвереньках и больше точно не допуская даже мысли о том, что может выглядеть недостаточно сексуально. С члена Антона уже капает предэякулят, когда Арсений сжимается и выдает на язык альфы еще смазки, и оказывается достаточно лишь пару раз провести по нему рукой, чтобы кончить одновременно со своим омегой.   Разморенный оргазмом, Арсений больше не высказывает никаких сомнений по поводу своего совершенного внешнего вида, про который его альфа точно упоминает не реже, чем раз в час. А сам Антон открывает для себя новый вид удовольствия — позу шестьдесят девять, к которой Арсений сначала относится несколько скептически, но к концу дня, совершенно бесстыдно сидя на лице альфы, вдруг признается, что ему очень сильно нравится. Сила его признания заливает Антону шею и грудь, кажется, делая его бессовестно счастливым.   ***   Когда приходит время возвращаться, Антон всерьез раздумывает о том, что Лазурная Переправа еще работает. Вряд ли сейчас, конечно, без высоко палящего солнца она выглядит лазурной, но они с Арсением и правда могли бы уехать далеко. Туда, где нет места подлости и предательству, и ты не несешь ответственности за весь свет, хотя едва ли справляешься со своей собственной жизнью.   — Пошли? — У Арсения еще немного мокрые волосы после водных процедур, с которыми вместо Серой Дамы ему успешно помогал Антон, но он все равно спешит накинуть капюшон, когда приходит пора покинуть башню.   Шаг, и ноги сразу же вязнут в грязи. Дождь не проливной, а противный и моросящий, и он уже почти никак не влияет на общее положение дел. Конечно, новый урожай не вырастет, с наступлением осени их будут ждать насквозь промокшие стены домов и холод, а настрой людей гаснет так же быстро, как безуспешно пытающиеся пробиться сквозь тучи лучи солнца. Если раньше на собрания Совета Антон не хотел идти из-за лени, то сегодня он впервые не хочет быть там, потому что ему больше нечего сказать. Он не знает, что делать. Вот его отец знал бы решение, а он не знает.   — Я долгое время не позволял себе думать об этом, но теперь думаю постоянно, — Арсений идет рядом, а его ноги в высоких сапогах хлюпают по грязи точно так же, как и ноги Антона. — Что именно об этом и мечтал мой отец. Чтобы Рыбий Косяк стал центром всего, а его сын был Королем. И вот я смотрю на королевство сейчас и не вижу отличий. Все теперь и есть один большой Рыбий Косяк.   Антон и сам прокручивал в голове эту ассоциацию, но он знал о родине Арсения лишь понаслышке, сам он там никогда не был, поэтому, когда Арсений озвучивает то же самое вслух, Антона словно окатывает холодной водой. Хотя его и так окатывает, но к этому ощущению он уже почти привык, а вот то, что ощущается сейчас, чувство не просто противное. Страшное.   — Я хотел написать ему и спросить, возможно ли такое, что он имеет какое-то отношение ко всему этому, но ворон не полетел и… — Арсений сглатывает и останавливается, сжимая руку Антона чуть крепче. — Я прошу, чтобы ты отпустил меня. Я должен съездить в Рыбий Косяк и поговорить с отцом. Это важно, Антон, если есть хотя бы самая маленькая вероятность…   — Нет. Нет, ты не можешь, — ветер сдувает капюшон с головы Антона, вода капает с челки на лицо, но как же плевать, ведь то, что говорит Арсений, даже не требует продолжения, ответ его альфы ни за что не изменится.   — Часть дороги размыта, Долгий Мост… Да я не знаю, что с ним сейчас. В таких условиях дорога займет больше недели. Там не будет никаких условий для тебя, ты можешь замерзнуть и заболеть, и это уже не говоря о том, что колесница там не проедет, а на лошади тебе скакать нельзя!   Антон тяжело дышит от негодования и попадающих в нос и рот капель дождя. Арсений тоже весь мокрый, он открывает рот, совсем как рыба, но не издает никаких звуков. Еще бы, возразить тут явно нечего, это опасно для любого, не только для омеги в положении. Но Арсений прав, если есть хоть маленькая вероятность…   — Туда отправлюсь я, — получается не очень уверенно, потому что Антону приходится отплевываться от воды, но на деле же он тверд, как хлеб из муки и воды на утро следующего дня.   — Нет. Ты не знаешь его. Не знаешь, как с ним говорить. Он не станет тебя слушать! — У Арсения получается возражать куда увереннее, а ведь он тоже весь мокрый, хотя и капюшон его до сих пор на месте.   — Я исполняю обязанности Короля. Или уже и есть Король, от отца нет вестей больше двух месяцев. Он будет говорить со мной. Будет, Арсений, у него и у нас нет выбора, — оказывается, разговаривать куда проще, когда в момент разговора можно смотреть друг другу в глаза, не стесняясь, и можно ласково погладить чужую щеку, когда произносишь не совсем то, что хотят услышать. — Ты научишь меня, и я буду говорить все твоими словами. Ты ведь доверяешь мне, да? Если твой отец что-то знает, он точно захочет помочь. Если же нет, то пусть присоединяется к нам и тоже молится Богам, чтобы это все поскорее закончилось.   Арсений молчит, но то, что он положил руку на свой живот, хороший знак. Он понимает, что должен защищать ребенка, а этот поход может быть невероятно опасен. Он опасен и для Антона, но в данном случае риск того стоит.   — Дима обещал убить тебя за то, что ты оставил его возглавлять Совет на эти три дня. А я бы правда не стал шутить с тем, кто подливает тебе маковое молоко. Если ты предложишь ему еще…   — Не предложу. Совет возглавишь ты, — решение слишком очевидное, но Арсений почему-то округляет глаза и отрицательно мотает головой так усердно, что капли с его волос летят в стороны.   — Ты с ума сошел? Я не могу…   — Ты в курсе всех дел, я ничего не утаивал. И ты думаешь о народе больше, чем все они вместе взятые. И я тебе доверяю.