Юная и прекрасная

      Бывают такие дни, когда и металл плохо куется, и герберы на столе стоят недостаточно ровно, и в доме не слишком убрано.       Грея лицо в редких лучах солнца, которые попадали в ущелье только в первую половину дня, Шилонен устроила себе перерыв. Она стояла, наклонившись к невысокому столику, и рассматривала сверкающие сферы, созданные тлей, которая оказалась заражена бездной. В них был виден отблеск той тьмы, что озарила небо над Натланом несколько дней назад. Тьмы липкой, обжигающей своей жестокостью и непреклонной к мольбам и прошениям о пощаде.       Впрочем, каким бы был Натлан, если бы преклонил колени и устремил глаза в пол только потому, что его соперник был сильнее Владыки Ночи? Чем крепче оказывался противник их воинственного народа, их благодатных родных земель, тем решительнее и отважнее шли они в бой, сражаясь за каждый лоскут воспоминаний, который подарила им страна Огня, словно бы за последний форпост.       Для многих он действительно оказался последним.       Бездна — безжалостна, бездушна. Но ее власть всегда будет уступать людям, наделенным нежной любовью к памяти и непоколебимой верой в светлое будущее своего народа. Бездне никогда не сжать такой кулак, какой может сжать человек, вспоминающий о нежном лице своего ребенка, перед лицом опасности, стискивая в руках оружие. Ей не понять того сплочения, той тесной связи между разными племенами, восставшими на защиту своих родных мест.       Это участь «высших» существ — быть ужасающими, не терпящими сострадания пустышками, которые никогда не смогут одержать истинную победу над духом людей.       Шилонен сдула упавшую на лицо светлую прядь жестких волос и выпрямилась, прерывая череду праздных размышлений, кружащихся в голове и не находящих освобождения в стройном потоке слов. Наверняка ей стоило бы составить из них свежий речитатив, поставить точку в конце умытого кровью рассказа, но губы ее каждый раз оказывались запаянными, сшитыми, отторгающими патетику и романтику, которыми окажутся заклеймлены бесконечные часы войны.       Она лениво перевела взгляд на противоположную сторону ущелья и увидела Пакаля, сложившего руки на груди. Он выглядел напряженным и даже несколько озадаченным разговором с человеком, фигура которого скрывалась в тени обсидианового монумента. В недоумении Шилонен наклонила голову набок и сама не заметила, как с любопытством дикой кошки жадно пыталась высмотреть собеседника вождя ее племени.       Пальцы легли на веревочное ограждение, а стопы сами поднялись на носки, перенося вес тела с одной ноги на другую, чтобы дотянуться до таинственного образа, словно бы до горящей в небе путеводной звезды. Ее усилия оказались вознаграждены — тонкий луч солнца осветил металлическую пластину шлема, обрисовывающую челюсть.       Из прохода к статуе Архонтов повеяло прохладой. По коже прошел неприятный, покалывающий холодок, заставляющий руки покрываться гусиной кожей, а тело инстинктивно поежиться, вздрогнуть, словно бы от короткого удара током.       — Фатуи? — одними губами прошептала Шилонен, возвращаясь в прямое положение. — Что им нужно от Пакаля?       Однако ее размышлениям не было суждено расцвести сверкающими хризантемами. Из-за монумента вышел человек, облаченный в черные одеяния. Он был рослым и широкоплечим, и вся его фигура оказывалась овеяна невообразимой силой и многолетним траурным отчуждением. Чужак поднял руку, чтобы яркое солнце не обожгло ему глаза, и обратил лицо в сторону Шилонен.       Почувствовав на себе нежелательное внимание, она сделала шаг назад в надежде скрыть свое присутствие. Называть это бегством и трусостью не хотелось, но, отступая еще и еще, Шилонен все больше понимала, что предпочла бы держать в руках оружие и встретиться с Капитано в смертельной схватке, чем быть пойманной за подглядыванием.              Она всегда знала, что природное любопытство человеческого рода — это скорее порок, нежели дар, и теперь удостоверилась в этом. Сердце стояло у нее поперек горла, ритмично отбивая в голове непонятный, тошнотворный мотив.       Шилонен чувствовала себя пристыженной. Она опустила взгляд на горшок с герберами и холодеющими руками вновь подвинула его с одного края своего рабочего стола на другой, задевая рукой несколько небольших драгоценных камней и занимательной формы флогистон. Они с грохотом ударились о кладку на полу и рассыпались по всей мастерской.       Бывают такие дни, когда и металл плохо куется, и герберы на столе стоят недостаточно ровно, и в доме не слишком убрано.       — Что за невезение? — раздраженно спрашивала Шилонен, протягивая руку к камню, который устроился между пузатыми мешками с рудой. Им оказался обломок драгоценного лазурного кристалла: еще совсем неограненный и холодный в своем сиянии. — Почему я вообще сбежала? Чего испугалась? Черт!       Она поднялась на ноги и решительно сжала кристалл в руке:       — Нужно было усмехнуться ему в лицо! — пламенно решила Шилонен. — Я воительница этого племени! Я имею право знать, о чем вождь ведет разговоры с Фатуи!       За ее спиной послышался хриплый, грудной смешок, больше похожий на отчаянный вздох:       — Вы определенно его имеете.       Казалось, время в тот момент действительно остановилось. Шилонен почувствовала, как ее сердце отяжелело и под действием силы притяжения рухнуло из глотки если не на землю, то в ноги. Так себя чувствовали крысы, попавшие кончиком хвоста в мышеловку, когда видели, что к ним подходит человек?       — Желаете сделать заказ? — спросила Шилонен, медленно обернувшись.              — Буду рад иметь подобную честь, — вежливо ответил Капитано.       Теперь, когда она могла рассмотреть его, действительно рассмотреть — без спешки, с интересом первооткрывателя, в то время, когда ей не нужно было беспокоиться ни о чем, кроме его персоны у ее собственной мастерской, — он показался ей более уставшим, чем прежде. Капитано стоял перед ней, но не ступал на ее территорию без приглашения, ожидал, оправдывая неугасшие за пять столетий скитаний манеры, присущие определенному роду воителей, у которых честь дамы стояла выше их собственной. В его плечах притаилось навязчивое напряжение, вызванное не физическим трудом, а тем грузом, что давил на них изо дня в день, доводя мышцы до фантомных судорог. Рана, нанесенная ему Мавуикой, все еще сковывала движения, беспокоила его, но отчего-то Шилонен показалось, что принесла ему избавление от тянущих в груди гнилых узлов, облегчила его ношу, предав ее часть физической оболочке — боли. Казалось, Капитано был рад испытать ее так же сильно, как и встретить равного своему клинку.       Действительно ли это нечеловечески сильное тело могло быть подвержено разрушению? Насколько сильной была Божественная кара, оставленное Небесным порядком проклятье, что даже это тело не могло с ним справиться?       Каково было ощущать, как время по крупицам отнимало самое дорогое — воспоминания о родине, о людях, о жизни? Насколько сильно сжималось разрушающееся сердце Капитано? Горело ли оно пламенем злости не только по отношению к Бездне, но и к Богам?       Шилонен не знала и вряд ли смогла бы понять, даже если бы перед ней открыли завесу тайны. Она была всего лишь человеком, бесспорно, выигрывающим в чем-то у Архонтов и Великих грешников, но все же беспомощным перед ковкой Судьбы.       — Мои солдаты могут оказать помощь в восстановлении вашего племени, — наконец предложил Капитано.       — Нет, — Шилонен встрепенулась, будто очнувшись от легкой дремы. — Не нужно. Фатуи внесли неоценимый вклад в последнем сражении, мы не можем просить о большем. В наших сердцах горит огонь, мы справимся.       — Вождь Детей Эха ответил мне тем же.       Его низкий басистый голос густыми волнами разливался по открытой мастерской: он ударялся о стены, мягко и уверенно обволакивал Шилонен, невзначай преподнося все те ответы, получить которые она жаждала с безмерным любопытством и пристыженно скрывала это, словно обжигаясь о свое невежество.       — Спасибо вам, — сердечно произнесла она, поднимая зеленые радужки к его лицу, туда, где под тенью скрывались глаза, и точно зная, что он поймал ее взгляд. — И вашим солдатам. Вы пришли на помощь в самые темные времена, Народ Огня этого не забудет. Капитано сдержанно кивнул, и между ними вновь повисло неловкое молчание. Шилонен казалось, что если бы она захотела, то смогла бы собрать сгущающийся воздух в ладони. Отчего-то ее неожиданный гость не уходил, и она подозревала, что на обмене любезностями их вежливый разговор не окончится. Что ему было от нее нужно? Было ли его внимание праздным интересом, желанием развлечься и потешить свое эго, или за ним скрывалось нечто более пугающее?       Шилонен ненавидела находиться в неопределенности и желала прояснить ситуацию, прежде чем оказаться подвешенной вверх ногами дикой кошкой, ступившей в ловушку охотника. Однако в присутствии Капитано ее мысли путались. Его крепкое, пугающее заключенной в нем силой, тело привлекало глаз, а строгий нрав и рассудительность пленяли, и в лишенное сражений время Шилонен ощущала смятение, не до конца понимая, как стоило вести себя с недавним врагом; как стоило вести себя рядом с мужчиной, чья история была во множество раз длиннее ее собственной жизни.       — Вам неудобно говорить со мной? — осведомился Капитано. Он заметил, с каким задумчивым выражением лица Шилонен осматривает его на протяжении всего разговора. — Вас наверняка ждет множество дел.       — Ох, нет. Прошу прощения, — она раздосадовано приложила руку ко лбу и зажмурилась, стараясь отогнать тревожащие наваждения. — В голове рой мыслей, никак не могу успеть за их потоком. Дел достаточно, но сейчас обеденное время, и работы по восстановлению племени прекращаются. Все отдыхают. Если вы не торопитесь, может быть, составите мне компанию за чаем?       — Буду очень признателен.       Капитано и его воины были героями Натлана, и неважно, с каким скепсисом воспринимали это остальные жители огненных земель. Самое меньшее, что могла отдать ему Шилонен взамен того бескорыстного участия, которое чужеземец проявлял к судьбе их страны, — чашку горячего чая и светскую, несколько неловкую беседу. За несколько сотен лет скитаний он, похоже, истосковался по небрежному женскому вниманию и находил очарование в замешательстве ее бунтарской натуры.       «Но лучше бы ты оставался подле Мавуики», — с некоторой грустью и состраданием думала Шилонен. — «А я бы грелась на солнышке».       Она ощущала, что Капитано видел ее насквозь, и вместе с тем понимала, что рядом с ней он не смог бы почувствовать себя на равных, как то происходило на их встречах с Пиро Архонтом. Та сила и мощь, которая терзала их артерии и вены, те воспоминания, которые они разделяли, — эта связь не могла идти ни в какое сравнение с тем, что могла дать ему Шилонен. Она была лишь одной из воительниц своего племени, а на «досуге» ковала древние имена и не выделялась больше ничем, кроме своей ленности и умения создавать динамичный ритм, из которого выходила неплохая танцевальная музыка.       «Похоже, Мавуика продолжает готовится к последнему шагу против Бездны», — Шилонен по-хозяйски гремела посудой в небольшой кухне. — «У нее совсем нет времени на ностальгичные беседы. Сейчас они, наверняка, только утомят ее».       Она поставила на поднос две вытянутые чашки из глины, закаленной в печи, и выложила на лист промасленной бумаги остатки печенья в форме тепетлизавров. Некая обыденная вежливость, которую Шилонен так ненавидела, настигла ее с мыслью о том, смог бы Капитано хотя бы пожевать это засохшее печенье. Могли ли быть у проклятого старого мужчины крепкие зубы? Она усмехнулась себе под нос и вышла в мастерскую с подносом, который затем устроила на своем рабочем столе. К нему Шилонен подвинула две небольшие табуретки, что ранее служили пристанищем для ящика с самоцветами и молотка да напильника.       Капитано молчаливо стоял у веревочного ограждения рядом с невысоким столом, где расположились сферы, созданные зараженной тлей. Его они, правда, совсем не увлекали. Ожидая, пока в доме стихнет гостеприимный вихрь, он, оторванный от дел, заложил руки за спину и смотрел на обсидиановый монумент, совсем как делала это Шилонен некоторое время назад.       Она поставила глиняный чайник на еще теплую печку и украдкой поглядела на спину Капитано, на его подвижные плечи, обремененные дыханием. Какое любопытство двигало этим большим старым медведем? Зажигая огонь, Шилонен поджала губы, не зная, что ей хотелось бы испытывать больше: раздражение или стыд.       — Что привело вас сюда сегодня? Встреча с Пакалем? — спросила она, поравнявшись с ним у ограды. На этом возвышении можно было созерцать племя, словно бы оно находилось не у ног, а было крохотным, как макет в ладони.       — Встреча с вождем вашего племени оказалась случайностью, — не изменяя себе, Капитано оставался честен. — Мы с моими солдатами действительно хотели бы помогать детям Эха в восстановлении племени, но сегодня я хотел увидеть вас.       — Зачем?       — Не буду таить, вы мне по сердцу.       По деревянному мосту от одной скалы ущелья до другой пробежал мальчишка, послышался удар посуды — за обедом кто-то разбил утварь, в небе пролетела птица, и ее тень скользнула по лицу Шилонен. В голове отчего-то зашумело.       — Прошу прощения? — выдавила она, борясь с желанием заглянуть в лицо собеседника.       —Как союзница вы верны, как воительница отважны, а как девушка — юны и прекрасны, — мягко пояснил он. — Было очень сложно не попасть под влияние вашего очарования. В этом вы не виноваты, и надеюсь, что это никак не обременит вас. Мне лишь хотелось узнать, здоровы ли вы после столкновения с Бездной.       Шилонен показалось, что от охватившего ее ужаса тело ее покрылось ледяной коркой, жгучей, сковывающей до самых костей, но сердце ее нежилось в сладком предвкушении, испытываемом истинным путешественником перед природой его родной страны.       — Я не страдаю. Бездна коснулась наших умов не так сильно, как клана Цветочного пера, — пересохшим от волнения ртом ответила она. — Остается зализывать лишь физические раны. И сделать это проще, чем столкнуться лицом к лицу с самым потаенным страхом.       Капитано удовлетворенно кивнул, и они замолчали, вглядываясь в скалистую местность и трепещущие на слабом ветру ткани навесов, под которыми обедали жители племени. Слов не осталось. Все они были так малы и незначительны перед дыханием жизни и истины вечности, спрятанной в смерти, и были еще больше слабы перед лицом их матери — любви. Именно она рождала и торжествовала, и только она умела отнимать — безвозвратно, жестоко, не испытывая жалости и не давая надежд.       Молчание оставалось уважением, немым принятием, склонением головы перед великой праматерью всего сущего, перед единым Богом материи. И Капитано с Шилонен молчали. Им не нужны были слова, чтобы описать то зерно, что упало на сухую пустынную землю. Зерно, возникшее, чтобы тут же засохнуть и умереть под жестоким палящим солнцем.       Вода в чайнике закипела. Капитано обернулся первым. Он не торопясь подошел к огню и снял с печи чайник. Пребывая в задумчивости, Шилонен услышала шум не сразу и, самозабвенно повернувшись, по наитию человека, будто пробудившегося ото сна, поспешила забрать чайник, но схватилась за глиняное дно и обожглась. Ладони защипало, а изо рта вырвалось нечленораздельное ругательство, похожее на шипение.       Капитано усмехнулся:       — Вы можете отдохнуть, — предложил он. — Я еще в состоянии разлить воду по кружкам.       От негодования она закусила щеку и взглянула на краснеющие пятнами руки, борясь с желанием возразить.       — Я настаиваю.       В который раз Капитано подставлял для нее свое плечо? В который раз он был добр к ней и помогал без задней мысли? Шилонен опустилась на табурет и следила за тем, как его рука, облаченная в темную ткань перчатки, снимает с подноса одну чашку, как тяжелый глиняный чайник в его руках выглядит будто бы игрушкой, как уверенно он наклоняет носик, не опасаясь, что вода перельется через край. Отчего-то его движения казались ей самым завораживающим и увлекательным действием в мире.       Капитано поставил перед ней чашку и наполнил вторую. В ней с тихим плеском на поверхность всплыла круглая красная ягода. Шилонен улыбнулась ей, этой закономерной неожиданности.       — Это напомнило мне о Снежной. Среди холодов и метелей там растет множество похожих ягод, — Капитано подвинул табурет и сел напротив нее с чашкой в руках. Он вращал ее, и ягода, увлекаемая водоворотом, на мгновение скрылась на дне, чтобы потом вновь показать свое красное лицо. — Клюква, рябина, боярышник…       — Это сердцевина пепельника. Вместо сахара.       В ответ Капитано лишь вздохнул и поставил чашку обратно на стол. Шилонен полагала, что так и случится. Это чувство можно было назвать скорее чутьем, нежели структурированной мыслью, которая была присуща ей в моменты опасности или в те мгновения, когда разгадка-комета имела такой длинный хвост, что за него можно было ухватиться. Волнующая, животрепещущая пища для ума. Шилонен посмотрела в свою чашку и поняла, что даже не была оскорблена, а ее гордость и вовсе тихо спала где-то на дне грудной клетки. Только вот последние кухонные запасы было жалко.       — Когда Фатуи собираются покинуть Натлан? — спросила она, отодвигая и свою чашку.       — Хотите проводить? — ей показалось, что в тоне Капитано проскользнула улыбка.       — Зажгу сигнальный костер, чтобы вы знали, куда вы и ваши солдаты могут вернуться.       Вместо ответа он сцепил пальцы в замок и оперся локтями на колени. В наступающем молчании они вдвоем выглядели, как муравьи, хватающиеся за соломинку, и понимающие, что это вряд ли спасет их посреди буйного бескрайнего океана.       Капитано оглянул беспорядок, творящийся в мастерской:       — Как идет работа над ковкой древнего имени для путешественницы?       Его окружали ящики и коробки, сиротливо сбившиеся в одну кучу, словно родственники на похоронах любимого дитя семьи; под столом были брошены инструменты, а шестеренки и винтики, глыбы и небольшие камни населяли мастерскую, будто бы жители маленького городка, и занимались своими делами, хаотично передвигаясь с места на место, когда никто на них не смотрел.       Там, в углу, осталась и горстка золы, и куски угля, и грязные тряпки, свидетельствовавшие о том, сколько работы лежало на плечах у Шилонен и как часто ее руки — сильные и умелые — оставались грязны. Она не знала, какое уважение испытывал к ней Капитано, замечающий каждую новую мелочь, любопытствующе расположившуюся вокруг него, словно бы переняв черты своей хозяйки.       — Пиро Архонт возложила на вас тяжелую работу.       — Тяжелая не значит невыполнимая, — Шилонен пожала плечами. — Работа есть работа.       — Вряд ли есть дело, которое бы у вас не вышло.       Она опустила взгляд на его сцепленные руки и улыбнулась. Искренне, с благодарностью. Как и любому человеку, ей всегда нравилась похвала, ей нравилось, когда ее старания замечали, а успехи признавали, пускай даже Шилонен редко могла позволить себе показать это, не отмахиваясь. С легкостью осевшие в вязком воздухе слова Капитано трепетом отозвались в ее горячем, волевом натланском сердце.       Однако распустившись, лепестки горящего цветка тут же истлели. Они стали золой, которую разметал буйный, несговорчивый ветер; пылью, кружащей в воздухе, раздражающей слизистую, забирающейся в легкие и щиплющей глаза. Они представали образами детей, потерявших во время бедствия своих родителей, стариков, лишившихся своих молодых и здоровых детей, братьев и сестер, навсегда утративших связь, разделенных невидимой преградой; они скрывались в образах веселых заврианов, теперь навечно покоившихся во взрастившей их земле, в окрашенных кровью и липких остатках чернильной бездны на флогистоновых деревьях, молящих об избавлении всем своим существом.       — Можно задать бестактный вопрос личного характера? — немного погодя спросила Шилонен, рассматривая собственные руки. Лак на ее ногтях совсем облупился и теперь был похож на рваные объедки.       — Смотря насколько бестактным он будет.       — Боюсь, что вам он покажется вопиюще бестактным.       Капитано кивнул, и ее истерзанные борьбой и работой мозолистые пальцы стиснули ткань джинсовых шорт.       — Можете рассказать мне о вашей родине?       — Вы боитесь, что падение Каэнри’ах постигнет и земли Натлана?       — Кто бы не боялся?       Он помедлил с ответом, а затем заговорил — тихо и вкрадчиво:       — Воспоминания о ярком сиянии нашей нации тускнеют, но все еще свежи те, что показывают мне, как мы погрязли в алчности, лжи и безумной жажде власти. Даже если сады в те времена оставались полны интейватов, внутренности нашей славной родины давно сгнили, и гниль укоренилась в нас, сплетаясь с нашими сердцами. И хотя никакая гниль не заберет души, стойкой веры в правду и желания защитить самое близкое и дорогое в любом человеке, у любой нации, Каэнри’ах сам проложил себе дорогу в ад. Он стал геенной огненной, готовой потянуть за собой все остальные материки.       Шилонен слушала его, затаив дыхание.       — Наши земли, куда не доходил взор Богов, не имели ничего, кроме самих себя, против беспощадной Бездны. Мы были слепыми детьми, не ведающими, куда ступаем, и с каждой стороны на нас глядела зияющая темнота. У Натлана же есть факел — яркий и самоотверженный, пылающий огнем ради его земель и жителей, положивший всю свою жизнь на его спасение. А у племен Натлана осталась безоговорочная верность. Ваши сердца чисты, они не тронуты речами Ирмина. Вместе вы имеете больше шансов выйти из темноты, и я считаю, что вы уже сделали последний рывок.       Она знала, что Капитано в своих словах был искренен — он говорил не для того, чтобы утешить ее. Наверняка он уже стал слишком стар для того, чтобы ударяться в крайности балагурства или катастрофизма, а поэтому занял позицию прагматика. Правда и логика были Шилонен по душе больше, чем пыль надежд, раздражающая слизистую.       — Такова моя позиция, — добавил Капитано. Он выпрямился и сложил руки на груди. Видно, добавить ему было больше нечего, а если и оставалось что-то, то Шилонен ощущала, как оно покрыто коркой льда и запрятано где-то далеко, за семью печатями.       Она ощущала, что должна была перехватить у него соломинку, за которую они держались, и перевести тему их разговора, но совершенно не находила нужных слов. Только теперь Шилонен поняла, насколько это для нее не свойственно. Она была смущена и скована рядом с Капитано, и подобное обстоятельство совершенно лишало ее воздуха. Поэтому, когда кто-то подошел к мастерской и окликнул кузнеца, Шилонен поднялась с неестественной поспешностью.       Тенок — молодая воительница Детей Эха — заглянула, чтобы отдать свой старый уже изрядно потрепанный клинок, который пострадал во время нападения Бездны и разломился надвое. Она скептично вскинула брови, угадывая спину предвестника, расположившегося за рабочим столом Шилонен, и предостерегла ее не связываться с Фатуи. Думала ли Тенок о том, что под куполом звездного неба все они уже связаны круговой порукой, или вспоминала о том, как играла в карты с сержантами в перерывах между сражениями, Шилонен не знала. Это лишь напомнило ей о том, что с восходом солнца все вернулось на круги своя вместе с недоверием и предрассудками.       Шилонен и сама ощущала этот огонек, треплющийся где-то в желудке, но, сидя напротив Капитано, подавляла его.       «Поэтому и веду себя, как отсталая в развитии», — решила Шилонен. — «Дело не в Капитано и не в длине его жизни или проклятии. Дело во мне».       Удовлетворенная своим открытием, она убрала клинок на одну из ближних полок и повернулась к Капитано. Тот уже встал из-за стола, и впервые вне поля брани он оказался к ней так близко — они остановились на расстоянии ладони, и Шилонен могла поклясться, что Капитано чувствовал ее участившееся дыхание.       Прошло несколько мгновений, но никто из них не сдвинулся с места. Шилонен просто не решалась нарушить ту звенящую тишину, которая воцарилась вокруг. Ей казалось, будто бы Тенок рассказала о Капитано в мастерской всему племени, всему Натлану, и теперь невидимые глаза уставились на них со всех сторон, а невидимые шеи выжидающе вытянулись, чего-то ожидая. Ожидая чего? Лицо Шилонен неожиданно вспыхнуло. Огонек внутри нее разросся до болезненного жжения.       Она приподняла голову, чтобы заглянуть в лицо Капитано — он был выше нее на половину головы, и, к тому же, с такого расстояния должно было быть видно, что скрывалось под шлемом с металлической челюстью. Любопытство никогда не уступало ей. Впрочем, Шилонен не увидела ничего, кроме темной пустоты, куда не проникал ни один фотон.       — Не думаю, что будет правильно с моей стороны и дальше отнимать ваше время, — наконец сдержанно произнес он, но в его голосе она различила ту тоску, которую не была в силах унять, поэтому лишь кивнула в ответ. Ей нечего было предложить ему, потому что она знала о его намерениях, но не могла позволить себе ответить на них достаточно искренне и честно, а запас ее вежливости закончился с заходящимся раз за разом сердцем.       Капитано сделал шаг назад, и табурет позади него с грохотом повалился с ножек и покатился под стол. Шилонен бросилась за ним, а Капитано повернулся, и они столкнулись. Она пошатнулась и оступилась, чувствуя себя так, словно ее только что с силой приложили головой о каменную гряду, и наверняка бы продолжила терять равновесие, если бы рука Капитано не подхватила ее. Шилонен оказалась прижата к нему, прямо к телу, пораженному Бездной, и чувствовала, как незримые наблюдатели захлопали в ладони от восхищения. Так уж было шумно у нее в голове. Словно морской прибой, словно волны, разбивающиеся о камни, кровь бежала по ее венам скорее смятения и ужаса от сложившейся ситуации.              — Если вы хотели, чтобы я оказался у ваших ног, то могли попросить, — голос Каптано добрался до нее приглушенным звучанием, словно пробиваясь через толстую стену ее тревоги. — Не обязательно было стараться сбить меня с ног.       Шилонен увидела, что он уже поднял табурет и теперь смотрел на нее, пытался поймать оторопевший взгляд ее зеленых глаз, чтобы понять, твердо ли она стоит на ногах..       — Я запомню, — прошептала она, легко толкнув его в грудь, чтобы между ними вновь образовалось некоторое пространство. Крепкая рука тут же ослабила хватку, а затем и вовсе оставила ее.       Шилонен почувствовала холод, игриво пробегающий своими замогильными, тонкими пальцами по ее разгоряченной коже, лишенной всякого присутствия. Она поежилась и обхватила себя руками, чувствуя себя совсем нагой против всего мира. Ее голова оставалась неприлично пуста. Она лишилась всякой мысли, и даже золу, которую порождали хризантемовые лепестки, уже ласкал ветер где-то далеко в Царстве Ночи.       Шилонен осмелилась взглянуть на Капитано и заговорила:       — Я провожу вас до статуи Архонтов.       Капитано хотел ей возразить, но прежде она тут же сыграла его картой:       — И теперь уже я настаиваю.       — Прошу, — хрипло усмехнулся он.       Мастерская Шилонен находилась у самого края племени — от статуи Архонтов ее отделяла лишь выточенная из камня лестница, ведущая в долину Теквемекан. И труд Шилонен можно было бы назвать бессмысленным, если бы ей не стало все равно на мнение соплеменников. Она ощущала странную перемену, потому что разгоревшееся внутри нее жжение потухло, уступая место тихой благодарности, не нуждающейся в словах. Капитано сделал ей страшно много добра, и теперь она не желала поддаваться предрассудкам. И хотя Шилонен не была уверена в своем отношении к нему, она точно знала, что до того, как он покинет ее племя, она не позволит никому покоситься ему вслед с осуждением.       Ведь, увидев ее рядом с ним, случайный прохожий скорее удивится или придет в замешательство. Ему будет все равно, по какому делу Фатуи появились в их племени, но он, как и невидимые глаза, заинтересуется тем, почему Шилонен и чужак следуют куда-то вместе.       Они шли в тишине, прерываемой лишь звуками шагов и самой жизни, неуклонно снующей на каждом шагу то в шелесте листвы, то в разговорах людей, но теперь воздух перестал быть плотным и будто бы наэлектризованным. Он был наполнен свежестью ветров долины и жарким ароматом полевых цветов, согретых на солнце, которое ярким желтым диском возвышалось на небе и собиралось уходить из зенита.       Шилонен блаженно зажмурилась, ощутив на своем лице его раскаленные, словно жидкий флогистон, лучи, и расслабленно потянулась. Когда она закрыла веки, ей показалось, что все вокруг обстояло, как Капитано и сказал: вечная тьма — липкая, холодная и беспросветная — теперь была от них намного дальше, чем представлялось. Солнце уже взошло, оно царило над их головами и венчало их под бледно-голубым небом.       — Идите первой, — мягко сказал Капитано. Он стоял гораздо дальше, чем Шилонен помнила, его ноги утопали в желто-зеленой траве, полной вересковых кустарников, а волосы и одежду трепал ветер. — И не оборачивайтесь.       Капитано был так красив в это мгновение, и Шилонен устало улыбнулась этой мысли.       — Доброй дороги, — пожелала она и сделала шаг, за которым повернулась к нему спиной и все отдалялась и отдалялась, словно бы растворяясь в знойном в тумане, пока совсем не скрылась из вида внимательных глаз.       Юной и прекрасной.