Na sombra das favelas

Япония стала для тебя и прибежищем, и тюрьмой. Развитая страна будущего со снэками в автоматах, писклявыми голосами и извращенцами в автобусе. Ты не знала ни слова по-японски, кроме «аригато» и «суши». Язык пришлось учить с нуля, но до сих пор твой акцент вводил снобов-японцев в ступор. Их язык — тягучий и плавный. Твой португальский, переходя в японскую речь, звучал напевно, но излишне эмоционально, с неправильным ударением и упрощением частиц. В фавелах ты спала на засаленном матрасе на мансарде под дырявой крышей, а теперь — в бетонной коробке на раскладушке рядом с дрожащим обогревателем. Ещё по меньшей мере десяток девочек-сирот с недоверием зыркали на тебя узкими глазами из-под одеял. Для них ты была скорее экзотической зверюшкой, чем соседкой, но воспитание не позволяло им произносить это вслух. Пришелицей тебя считали все: от прохожих до учителей. Смуглая кожа, мягкий акцент, дешёвая, но броская одежда. Японочки в белых гольфах и с аниме-принцессами на пеналах шептались за твоей спиной, обсуждая ярко-красную помаду, облако блестящих чёрных кудрей на голове, массивные серьги и длинные ногти винного цвета. Словно королева латиноамериканского аренби гастролировала по серо-бежевым кабинетам с мебелью, выстроенной по линеечке. Парни сворачивали шеи, проводя тебя ошалелыми взглядами. Зашоренные и занудные, они пугались твоего роста, выразительного стиля и знойного, высокомерного взгляда бразильской красотки. Но это не мешало им захлёбываться слюной при виде твоих чувственных форм и южных манер, совершенно не похожих на детское, вымученно милое поведение японок. Улицы были чистые, но сердца — закрытые. Здесь ты ела каждый день, носила кроссовки без дыр, но впервые по-настоящему почувствовала, что такое быть чужачкой. Здесь было безопасно. И невыносимо. Ты лежала поверх заправленной кровати, листая журнал с девочками-айдолами, похожими на фарфоровых кукол, и дрыгая ногами в воздухе. Два твоих пальца небрежно сжимали пышную розовую булочку с фасолью, роняя крошки на пластиковый контейнер. По телевизору, оставленному включённым соседками, шло ток-шоу, от которого кружилась голова — кричащие экраны, звёздочки, вспышки, люди в костюмах овощей, смех за кадром. — Японцы ебанутые, — проворчала ты на португальском, облизывая пальцы и подпрыгивая на месте от неожиданности, когда боковое зрение уловило движение в комнате. — Извини! — парень с бугристым шрамом на полголовы замахал руками, отступив к двери. — Только не швыряйся ничем! — Опять в женской части подглядываете? — ты вскочила с кровати, ощетинившись. — Тебе повезло, что весь курятник отправился на фестиваль. — А-а, вот куда все подевались, — Какучо почесал коротко стриженный затылок. Твой хищный взгляд невольно смягчился. Тебе нравился этот пацанёнок. За три года, что ты провела здесь, он показался тебе молчаливым, вдумчивым, глубоко чувствующим «маленьким мужчиной», который, как и ты, слишком рано понял этот мир. — А ты почему не пошла? — У меня сегодня гость, — ты хитро улыбнулась, подойдя к простому прямоугольному зеркалу на стене и достав из кармана блеск для губ. — А ты, я так понимаю, искал белобрысого? Боюсь, девочки его не интересуют. — Гость — это твой отморозок с лысой башкой? — почему-то хмуро уточнил Какучо. Ты недобро покосилась на него, продолжая наносить блеск на губы. Какучо был слеплен из того же теста, что и Минами: мальчишка без роду и племени, вынужденный зубами прогрызать себе путь к вершине. Но почему-то Какучо считал местных янки и панков выше и благороднее, чем «твой отморозок». А малейшее неуважение к Минами ты принимала на свой счёт. — Не твоё дело, малыш, — ты криво усмехнулась, надавив на ту небольшую разницу в возрасте, которая имела такое большое значение в Японии. — Для меня он гораздо больше, чем ты можешь думать. Не сравнивай меня с токийскими шмарами, которые вешаются на ваших коротколапых босодзоку. Разномастные глаза Какучо возмущённо вспыхнули, но он с достоинством промолчал и ушёл, как всегда, обжёгшись об твою склочную натуру. Почему-то ты была единственной девочкой в приюте, с которой он решался просто заговорить, но всегда уходил вот так: уязвлённый и притихший. Ты не собиралась подпускать кого-то к себе так близко. Пусть катится к своему Куракаве. Оставшись одна, ты с тихой задумчивостью обхватила пальцами кулон на шее в виде сердца, сотканного из золотых нитей. Внутри, за мудрёным замочком, тихонько постукивая, лежал кусочек сплющенного свинца. Одна из воспитательниц как-то спросила, что ты там прячешь, явно ожидая услышать про фотографию родителей или камешек с далёкой родины. Ты сказала, что это осколок зуба, который должен защищать, по твоим варварским поверьям, от порчи. Но это была пуля, угодившая Минами в грудь, которую ты теперь носила на себе, словно крест. Было уже темно, и ты выключила везде свет, притворяясь спящей. Дежурные воспитательницы забрели в комнату отдыха, похрапывая под радио. В столовой уборщица в последний раз споласкивала тряпку в ведре, болтая с мужем по телефону. Через полчаса приют полностью затих. Тихий стук заставил тебя на ощупь пробраться к окну и осторожно сдвинуть щеколду. Пластиковая створка открылась сама собой, обозревая темноту аккуратно высаженной на заднем дворе клумбы. Минами материализовался на подоконнике, обхватывая тебя руками и ногами, как бразильский странствующий паук, прыгающий на своих жертв. У тебя чуть сердце не остановилось. — Попалась, — хриплый шёпот обжёг твою мочку уха, когда Минами прижался к тебе щекой. Ты почувствовала гладкость свежевыбритой кожи и легкий запах ментолового лосьона. — Прихорашивался? — ты толкнула его в грудь, выбираясь из его захвата. — Не то слово, — Минами оскалился. — Скучал по тебе так, что в башке начало звенеть. Семьдесят суток как семьдесят лет. — Кто тебя просил поджигать Хонду того мужика? — ты закатила накрашенные глаза. — Кто его просил щипать тебя за задницу, — улыбка Минами стала шире, когда он спрыгнул с подоконника и встал во весь исполинский рост перед тобой. Его руки обхватили твои бёдра и плавно переместились на ягодицы, сминая так, что тебе пришлось привстать на носочки и прижаться к нему тазом. — Эту попку лапать можно только мне, разве нет? — Животное, — ты вздохнула, но в этом вздохе не было раздражения. Минами был прав: ты — его, а он — твой. И ты никого не могла представить на его месте. Вы с раннего детства были большим, чем «мужчина» и «женщина». Это не любовь между двумя подростками, не глубинная связь между выросшими вместе друзьями, не травма, разделённая между некровными братом и сестрой. Не было ни в португальском, ни в японском языке слов, способных описать вас с Минами. Ты обвила руками его бычью шею и с томным стоном смяла его губы своими. В низу живота томилось сладкое тепло, похожее на растопленный сахар. Тело обмякло в крепких объятьях Минами, когда он ответил на поцелуй. Ваши языки переплелись, жадно пробуя сущность друг друга. Наконец-то ты чувствовала себя... целой. Потянув его нижнюю губу, ты с придыханием прижалась лбом к его лбу и нашла одну из его рук, обхватывая запястье и уводя из комнаты. — Что за штучка, — присвистнул Минами, переходя на португальский. — В прошлый раз ты мне по яйцам зарядила, а теперь сама в прачечную тащишь? Это было правдой. Ты никогда не позволяла Минами пересечь грань, потому как чувствовала, что не готова. Вы целовались, кусались, трогали друг друга, но никогда не заходили дальше. Иногда Минами делал попытки залезть тебе в трусы, но всегда выбирал для этого странное время: ночью в парке, на сидении байка, пока учил тебя рулить, или в примерочной магазина, за что всегда получал порцию затрещин и тихих матов на языке, который здесь никто не понимал. Но сейчас ты ощущала, что ещё чуть-чуть, и горячая патока, текущая у тебя по венам и бросающая в жар, превратится в жженную горькую карамель. Ты потянула его в мрачное и влажное пространство прачечной в конце коридора, подальше от воспитателей. Под ногами шуршали вязаные коврики, устилающие тёплую плитку. От запаха стирального порошка засвербело в носу. Ты опустилась на пол, задев в темноте дверцу стиральной машины, но Минами это не смутило: он последовал за тобой, как загипнотизированный, и скоро ты, надавив руками на его плечи, уложила его на спину. Сцепив зубы от решимости, ты с хищной грацией забралась на него сверху. Длинные ногти мешали, цепляясь за пуговицы и молнии на его одежде, но ты с жадной ловкостью распахнула его рубашку и завозилась с ремнём. — Не торопись, — прошептал он, обхватывая твой затылок и привлекая к себе для непривычно мягкого поцелуя. Углубив поцелуй на пару секунд, ты тут же отстранилась и ударила его по лицу. — А с той проституткой в Рио ты тоже не торопился? Минами ошалело прикоснулся к пострадавшей щеке. — Опять ты про неё? Уже можно было забыть. Я вот про неё забыл, — прошипел он, приподнявшись, но твои бёдра, которые медленно тёрлись об его пах, заставили его рухнуть плашмя. — Лежи, — приказала ты, сползая ниже по его телу и просовывая руку в штаны. — Я всё сделаю сама. Минами тяжело сглотнул и едва успел подавить кряхтящий стон, когда почувствовал на себе твой рот — небрежный, чувственный в своём исследовании и отчаянном желании вобрать всё больше. Твои губы были бархатистыми тисками, пачкающими его жилистую плоть ядовитым блеском, а хлюпающие звуки напоминали пошлую симфонию, от которой глаза закатывались под лоб. Ты постанывала и мурлыкала сквозь набитый рот, и по положению твоей руки, спускающейся вниз по твоему животу и теряющейся за поясом юбки, Минами понял, что не один сейчас получал удовольствие. Ниточка слюны блеснула во мраке, украшая твои распухшие губы, когда ты с ленивой неспешностью оседлала его. Тяжело дыша, Минами потянул тонкую ткань твоей майки, снимая её через голову. Твои бразильские кудри небрежно взъерошились, частично прикрывая грудь. Твой загар, казалось, сверкал в полутьме, как жидкая позолота. — Богиня, — выдохнул Минами, обхватывая твою грудь и массируя большими шершавыми пальцами твёрдые бисеринки сосков. Ты выгнула спину, подставляя грудь под его жадные прикосновения, и завозилась, приподнимая струящуюся юбку и отодвигая насквозь мокрое бельё в сторону. Почувствовав, как упругая преграда всё охотнее уступает проникновению, ты упёрлась руками в рельефный торс для равновесия и плавно опустилась вниз, почти до упора, игнорируя вспышку тупой боли внизу живота. Твои бёдра дрожали, но ты продолжала насаживаться, ощущая непривычную, но приятную сытость. Изо рта вырывалось жаркое дыхание. Пальцы скользили по мокрой от пота груди Минами, который мычал сквозь зубы и подавался тазом вверх, встречая твои глубокие толчки. — Трахал бы тебя всю ночь без перебоя, — проворчал он, поглаживая твой напряжённый живот и опускаясь ниже, чтобы обвести двумя пальцами клитор. Поперхнувшись стоном, ты ускорила движения, игриво глядя на него из-под нечёсаных прядей сверху вниз. — Кто кого ещё трахает.