Как пожелаешь

      Порой, когда Стайлз чувствовал себя таким глубочайше уставшим, его разум мог трещать вместо того, чтобы стать пустым, находя способ тянуть его вниз-вниз по аллеи памяти — он никогда не затихал, вот в чем была проблема. И, не имея никакую волю бороться с этим, Стайлз следовал, думал через изнеможение о что-если и причинах, давно оставшихся в прошлом, не затрагиваемых в обычный день. Но это не было обычным днем: спустя месяцы покоя и тишины проблемы внезапно возникли, и Стайлзу пришлось позаботься об этом — это не было слишком плохим, однако он использовал чересчур много своей магии, чтобы не почувствовать эффекта. Соответственно сейчас он сидит раскинувшись на диване, откинув голову назад на подушки и смотря на потолок, пока сознание блуждает — и, как множество раз до этого, следует по знакомому шаблону.       Все начинается с того, как Скотта укусили, проходит через бардак с Джерардом и со стаей Альф, с Дараком и Дереком, чтоб наконец-то достичь того, к чему его разум всегда бежит — Пустой. И Стайлз позволяет себе пересмотреть эти мысли. Что, с одной стороны, он был так напуган, а с другой — не мог сдержать свою интригу в узде, когда демон раскрывал проблески своего сознания — такого знакомого, в каком-то смысле, для собственного сознания Стайлза; красивый лабиринт, стратегический, как у него самого, трикстер во всей своей красе, сперва все время сражающийся с его разумом и побеждая в игре, которую никто не предвещает, но также такой другой, такой несвязанный ничем отдаленно людским — ни моралями, ни этикой, ни чем-то другим, — свободный дух во всех отношениях, не заботящийся ни о чем другом, кроме своей свободы, собственного чувства чести и теперь — Стайлза. Его пары.       Стайлз затянул нить их связи еще до того, как его сознание ушло в те блуждания, закрыл ее на своем конце, однако что-то, должно быть, просочилось. Или, быть может, именно этот глушитель их взаимосвязи насторожил Пустого, поскольку не успевает Стайлз стать слишком уставшим от собственного разума, как трепет проносится по грудной клетке, раскаляя руну над сердцем, и руки скользят по его груди. — Снова думаешь о том времени, дорогой? — задумчиво говорит демон, голос легкий, лишь на грани поддразнивания, когда он наклоняется к Стайлзу, водя носом по его шее с глубоким вдохом. Это до сих пор, без ошибки, даже спустя месяцы вместе, посылает дрожь по спине Стайлза. — Ничего не могу поделать с этим, — противопоставляет он, выгибая немного спину, повернув голову, чтобы Пустой мог зарыться своим лицом в его горло, затопить чувства Стайлза в ощущении его прохладной кожи, его горячего дыхания и пряно-сладким запахом, тяжелым и дурманящим в самых лучших смыслах, наполняя сознание Стайлза уютом, страстью, теплом, уверенностью, моим. Это выхватывает небольшое хныканье в глотке, заставляет Стайлза потянуть Пустого за руки. — Иди сюда, я хочу обниматься. — Совсем не в своей тарелке, да? — смеется Пустой, но потом легко следует, убирая руки лишь для того, чтобы перелезть через спинку и сползти на место рядом со Стайлзом одним плавным движением, полностью с кошачьей грацией и легкостью, прежде чем притягивает Стайлза к своему боку сразу после.       И он цепляется за Пустого почти с отчаянием — абсолютного изнеможения, давящего на его конечности, не хватает, чтобы помешать Стайлзу уткнуться лицом Пустому в шею в очень похожей манере на ту, в которой демон только что делал секунду назад, вдыхая аромат всем своим существом. Насыщенный и многослойный, сладкий и тяжелый, как горячий шоколад, как сирень — bez, растущая в саду его babcia, — свежий и легкий, как ягоды, дымчатый и пряный, как перец чили, кусающий за язык, и теплый, как свечение костра; всеохватывающий в том образе, который окончательно успокаивает мозг Стайлза, затуманивает его утешением, жаром, теплотой и парой. — Лучше? — спрашивает Пустой в негромком бормотании, носом зарывшись в волосы Стайлза и руками с ленцой поглаживая его по спине.       Что-то похожее на согласное мычание покидает горло Стайлза, однако он все еще занят окутыванием себя в запахе Пустого, накрытием демона своим, и всё любящее разделение запаха Стайлза отраженно собственными легкими поглаживаниями Пустого. Проходит лишь несколько моментов, когда Стайлз, наконец, чувствует, что они должным образом пахнут друг другом, чтобы Стайлз смог расслабиться в более удобном положении на коленях Пустого и возвратить свой разум в режим онлайн; немного, по крайней мере. — Было бы проще, если бы я заботился меньше, — мямлит он через какое-то время, затяжной выдох соскальзывает мимо губ. Это не совсем то, чего Стайлз хотел бы, конечно; он заботится, много, и вот поэтому подобные размышления мучают его время от времени — ни в одном из них нет смысла, — возвращаясь, чтоб захватывать его мысли снова и снова.       Пустой мычит в волосах Стайлза, низко и лениво, пока его пальцы перебирают дикие прядки, в идеальной схеме расчесывания, массажа и скрежета ногтей по коже головы Стайлза, от которой у него практически плавятся сами кости. — Может быть, но это то, кто ты есть, лисенок, нет ничего неправильного в этом.       И Стайлз вздыхает, еще больше вжимаясь в демона, позволяя себе полностью наслаждаться тем, как Пустой, похоже, так настроен на то, каким нуждающимся, привязчивым и сугубо голодным по ласке он всегда становится, когда так выматывается, и точно знает, что сделать, чтобы заставить Стайлза стать совсем податливым в его руках, гибким, мягким и впитывающим всю эту внимательную заботу. Дело даже не в том, будто Стайлз не бывает таким на регулярной основе — он просто, по большой части, может справляться со своими желаниями в обычные дни, но в такие как этот? Ну... Стайлз не станет лишать себя того, что дается так свободно. — Как прошла тренировка? — спрашивает он взамен, вспоминая, где именно был Пустой до того, как вернулся. — С громовой киц? — с задумчивостью произносит демон, будто речь могла быть о ком-то еще.       И вот название почти, почти уже кажется похожим на прозвище, например, как лисенок всегда будет за Стайлзом, как Пустой иногда не замечает и обращается к Кире с малыш, которое все еще в основном за Стайлзом, однако медленно переходит к юной кицунэ — вечно краснеющей, когда Пустой использует его для нее. Если бы Стайлз не знал лучше, он бы подумал, что Пустой начал рассматривать Киру как свою собственную; семена уже есть, но еще слишком рано. — Она становится лучше, — добавляет он через какое-то время, якобы незаинтересованно, — продержалась почти целых пять минут в этот раз.       Стайлз ничего не может поделать с хихиканьем. Было так совершенно ясно, что они сильно ошибались, думая, что Кира сразу же просто овладела своей катаной — не то чтобы она не владела, но то, что этого было достаточно.       Первое, что Пустой сделал: доказал, насколько они были ослеплены — сбив Киру с ног через всего несколько секунд, без какого-либо оружия, лишь своими разумом и телом. Отняв у нее катану в следующий момент, когда она попыталась снова атаковать. В тот же день — через несколько очень и очень коротких сессий спарринга, когда ее лиса вышла из-под контроля — стая впервые увидела истинную форму Пустого; комната окунулась во тьму, пока тени сворачивались и извивались вокруг демона, во всю силу и множество хвостов, заставляя лису Киры встать на ноги одним лишь видом. Это не было даже первым разом, когда Стайлз видел такое, а это до сих пор пробирало его холодом до костей — все то время его руна вспыхивала и наводняла нутро невыносимым жаром. Это было горячо, ладно, засудите его. — Она делает успехи, по крайней мере, — замечает Стайлз, улыбаясь в грудь Пустого, когда та поднимается в небольшом вздохе. — Киц все еще борется с контролем — будет бороться долгое время, может, даже вечность, но... лиса не вырвалась наружу сегодня.       И это — это заставляет Стайлза моргнуть несколько раз, прежде чем сдвинуться, чтобы поднять взгляд на демона. Почти, почти похоже, будто он горд. — Это... грандиозно. Это отлично! На самом деле, поспорь с этим, это фантастика!       Это значит, что у нее получается, у нее получается удерживать свой дух, и Стайлз не мог бы быть более рад за Киру, она такая булочка, но это также значит... Ну, сама бы она не смогла бы достичь этого. И Стайлз знает, что Пустой доволен, даже если он хорошо скрывает сие — чего Стайлз не допустит. Не-а, он не единсвенный, кто играет принимающую роль в этих отношениях.       Поэтому Стайлз прижимается больше в объятие Пустого, опуская руки вокруг талии демона, когда он сталкивает их вместе носами, широкая улыбка появляется на его губах. — Я знал, что ты будешь прекрасным учителем, — воркует он, стараясь, однако проваливаясь, подражать этому особому, плавному растягиванию слов, которое всегда заставляет его немного слишком пылать. Тем не менее, его ухмылка, должно быть, имеет какой-то эффект, поскольку то, как Пустой смотрит на него, с прикрытыми, блестящими темными глазами, действует с тем же успехом. — Я ведь сперва обучил тебя, не правда ли? — его тон звучит низким, хрипловатым и мрачным, проходясь по спине Стайлза мелкими мурашками, пока пальцы в его волосах сжимаются. — Я бы сказал, я отлично справился, а ты бы что сказал, милый?       И Стайлз мычит в полном согласии. Многочисленные руны, покрывающие его кожу, ровное гудение магии в венах, плавно струящейся посреди их взаимосвязи; одновременно удерживая Стайлза в здравом уме и насыщая некоторую часть ненасытного голода Пустого — все это свидетельство того, насколько хорошо он обучил. Наслажденная пульсация посреди связи только подпитывает желание Стайлза утопить себя в ней.       Жаркое дыхание Пустого обдувает поверх рта Стайлза, вынуждая того облизнуть губы, желая попробовать. — Что напоминает мне — мы давно не спарринговались, лисенок, хотел бы этого?       Это практически соблазнительно. У него получается ничуть не лучше, чем у Киры, хотя Пустой был более чем рад обучать Стайлза, как орудовать посохом Бо, и это казалось почти естественным в том смысле, в котором не ощущалась катана. Пустой никогда не был легок с ним, зато был также терпеливым и любезным, всегда готовым приспособиться к тому, с чем Стайлз чувствовал себя комфортно. Так что Стайлз наслаждался обучением, даже с яркими синяками, болящими костяшками и разочарованием от того, как часто он ошибался; наслаждался, даже больше, когда спарринги заканчивались в спальне. Более часто, нежели нет.       И все же, когда он думает об этом сейчас, усталость тянет его конечности вниз, тяжелые и вялые, и то, как он уложился на Пустом, делает его слишком блаженно туманным в мозгу; отуманенный и теплый, ощущение этого просто явно чересчур приятное, чтобы шевельнуться и разрушить это. — Не, слишком устал, — вздыхает он, пробираясь руками с талии Пустого выше, дабы обвить его шею; дразнение их губ, которые практически соприкасаются, пожалуй, сводит с ума, — прост хочу немного объятии сейчас.       Пустой сталкивает их носы вместе, и Стайлз больше ничего не может с собой поделать, вытягиваясь вверх, вверх, вверх, еще ближе, чтобы наклонить голову лишь достаточно и...       Наконец-то, наконец, Пустой встречает его посредине пути, заключая в поцелуй, которого Стайлз так сильно жаждет, что это граничит с одержимостью. Но, ох, как Пустой целует его. Словно нет ничего другого, что он хочет делать, словно он создан для того, чтобы целовать Стайлза, только Стайлза, так прекрасно хорошо зная, что тому нужно. Соединение их ртов — гладкое скольжение губ, жаркое и влажное, контролируемое в том образе, который вынуждает голову Стайлза кружиться; медленный, уверенный и вдумчивый от того, как Пустой вылизывает его рот, облизывает язык, кусает и всасывает его губы, пока те не кажутся опухшими, красными и истерзанными, а Стайлз все равно хочет больше. Это почти проблема: как сильно он жаждет, хочет, нуждается в поцелуях Пустого, в любое время, все время; любит, каким бездыханным, жарким и натянутым от восхитительного напряжения это делает его, как мир — просто — исчезает в течение тех нескольких блаженных моментов. И Стайлз расплавляется в этом, даже когда он отдает столько, сколько у него есть, пока Пустой принимает все, что может, и возвращает больше, низко порыкивая в горле звуком, который грохочет в грудной клетке Стайлза, вытягивает маленький скулеж из его легких.       Очень скоро ему приходится сделать вдох; позволяет Пустому разорвать поцелуй, когда нет ничего большего, что Стайлз хочет, чем то, чтобы он длился вечно. Но Пустой прикасается теплыми, мокрыми губами ко всей линии челюсти Стайлза, к его щекам, к подбородку ленивыми, медленными короткими поцелуями, которые ощущаются почти так же хорошо, растворяя раскаленное напряжение во что-то более мягкое, более воздушное. Именно так, как ему нужно — сейчас, с гранью изнеможения, что до сих пор таится слишком близко для уюта. — По-прежнему хочешь тех объятий, котенок? — хрипит Пустой рядом с челюстью Стайлза, трепет проходится по его телу, который застревает у основания позвоночника, и... — Да, ага, просто объятия, — кивает Стайлз, пытаясь утихомирить свое беспорядочное дыхание, и слизывает остаточный горько-сладкий привкус, который полностью принадлежит Пустому: жидкий, горячий темный шоколад и пряность, — пока что.       Смех, которым Пустой окрашивает его раскрасневшуюся кожу, теплый, развеселенный и такой исключительно любящий. — Как пожелаешь, — оставляя последний укус у Стайлза прямо под очертанием челюсти, Пустой выпрямляется и опускает глаза, дабы встретиться с его взглядом. — Хочешь остаться тут?       Несколькими моментами позже они лежат на диване, лениво вытянувшись на нем: Пустой едва ли не разлегся на спине по всей его длине, прислонившись плечами и головой на несколько подушек, со Стайлзом, раскинувшимся, по существу, сверху него, положившим голову на его грудь и уложив ее под подбородком Пустого. Какая-то криминалистика или другое похожее псевдо-криминальное-раскрытие шоу играет по телевизору, достаточно похожее на это, чтобы держать кашеобразный мозг Стайлза занятым высмеиванием каждой части, где те ошиблись, а Пустого — надлежащим образом развлеченным, отчасти уделяющим внимание, отчасти играющимся с волосами Стайлза, что щекочут ему подбородок.       Это мирно, тихо и абсолютно идеально, одеяло комфорта и блаженности, которое вскоре затуманивает сознание Стайлза, прижатого к Пустому, уложив одну руку к своему боку, а другую переплетя с рукой Пустого у него на груди, пока демон пробегается пальцами по всей его спине и шее, прочесывая волосы — бессмысленные узоры и плавящая кости ласка. Этого хватает, чтобы убаюкать и отправить Стайлза в легкий сон, даже когда телевизор бубнит на заднем фоне; белый шум под прикосновение ровного дыхания Пустого. И так долго, пока его пара отдыхает, Пустой остается неподвижным, довольным ждать и продолжать смотреть.

***

      Именно в таком виде шериф находит их через несколько часов, когда солнце плавно опускается за горизонт, а длинные тени вытянулись через весь дом. Зрелище, как всегда, горько-сладкое. С одной стороны, Ноа совсем не может забыть прошлое, хаос, который был и который до сих пор мучает его временами, но с другой стороны — он не видел своего сына таким... умиротворенным, таким блаженно спокойным и спящим за последние годы.       Стайлз кажется счастливым, невзирая на все.       Вот поэтому, когда он ловит глаза демона, черные и бездонные, такие отличающиеся от глаз его сына, Ноа просто кивает, коротко и решительно. И рот демона изгибается, лишь немного, прежде чем его голова откидывается обратно к подушкам, а рука лениво прочесывает волосы Стайлза, и — как и это — Ноа вновь проигнорировал.       Он оглядывает парочку еще раз и задумывается, очень мельком, как же Ногицунэ выглядит таким сильно похожим на его сына и в то же время таким совершенно другим, что трудно даже считать, что они одинаковые, а потом и вовсе отбрасывает это. В конце концов, это решение Стайлза — его выбор. И его сыну, похоже, все равно, или же данное просто не беспокоит его, или по какой-то другой причине, о которой Ноа вообще не хочет задумываться. Так или иначе, пока он поднимается в свою спальню, Ноа думает, что, до тех пор, пока Стайлз счастлив и доволен, находясь под защитой существа, такого могущественного, как Ногицунэ, он может оставить это в покое. Все остальное, что может происходить — ну, не его чертово дело.