Гардения

      Шото был одет довольно легко и немного ярко. На нем красовались красные спортивные штаны, белое худи и, вероятно, под ним белая рубашка. На голову он надел голубую кепку, а вещью для прятания документов, ключей, денег и телефона стала голубая поясная сумка, надетая через плечо.       Шото стоял в небольшом сквере около памятника какому-то правителю, впрочем, история ему никогда не нравилась и правителями он не интересовался. У них в Японии столько переворотов было, Тодороки не представляет, как вообще сдал этот проклятый предмет на хорошую оценку в свои подростковые годы.       Сегодня на улице было тепло, но Шото одевался с намерением зайти куда-нибудь в здание. Честно, он был первый раз на свидании, поэтому пришел за двадцать минут до назначенного времени. И, на самом деле, если он не будет врать себе и другим, он не успел за это время морально подготовиться. Физически вроде ничего, вкус есть, или стоило оставить два цвета в одежде… Нет, синие кроссовки дополняют голубой цвет так, чтобы всего было поровну. Конечно, никто не знает, но у него еще носки голубые. Ну, это так, к слову.       Шото еле сдерживался, чтобы не начать грызть ногти и кусать внутреннюю полость рта. От первого будут проблемы с рукопожатиями и любыми прикосновениями — это же неприятно, или, как минимум, немного стрёмно, хотя на работе за перчатками не видно, а второе будет вредить поеданию цитрусов. А цитрусы Тодороки любит.       Время тикает к назначенному, и Шото реально видит идущего пунктуального покупателя, направляющегося к нему. Странно, почему его бросает в легкую дрожь? Потому что они незнакомцы? Потому что… Тодороки, это просто знакомство, ничего такого. Просто незнакомец не умеет выражаться правильно и это никакое не свидание. Так, встреча, которая должна вывести их отношения на уровень друзей.       В планах Шото. А что в планах незнакомца — только ему известно.       Виновный беспокойства Шото подходит и разводит руками со словами:       — Прости, букета не будет, беру только у тебя, а твой Каминари — ужасный флорист и человек. — сходу предъявляет он, и Шото почему-то хочется смеяться.       Смех сдерживается, а в ответ на извинения парень только мотает головой.       — Не говори так о Каминари, он всего лишь стажер. Еще не понимает много в работе продавца. — выгораживать своего сменщика Шото еще не доводилось. Все в жизни в первый раз?       — А я не про продавца, хотя про него тоже. Работа флористом не для него. Одну безвкусицу предлагал… Ты вообще знаешь, какие гадости он говорит про тебя? — приврал он, слегка почесывая затылок. Его волосы были по-прежнему схожи с иглами ежа, он хоть старается их укладывать или причесывать?       — Так значит, ты уже был у него? Сегодня? — попытался подловить Тодороки предателя, но потерпел крах. — А на счёт разговоров я с ним поговорю…       — Нет, это было давно, но я запомнил. — незнакомец понял, что затеял разборки между двумя флористами, и ему не было стыдно. Ответил же он только на их основную тему диалога.       Как-то незаметно пара медленно пошла по скверу, обойдя памятник и не взглянув на него. Может, ненавидеть историю — у них общее. Шото даже не догадывается, как он прав.       — Раз давно, то он мог уже измениться. Он растет по дням.       — Он еще учится? — задал странный вопрос невпопад незнакомец, будто выстраивая какую-то цепочку у себя в голове.       — Да, третий курс вроде, не особо интересовался, мало с ним пересекаемся. — на отвали ответил Тодороки. Но, стоит замеить, он сильно расслабился и нервоз сошёл на нет после начала диалога.       — Ну вот пусть доучивается и уходит из твоего магазина, он мне там не нравится. — буркнул оппонент и засунул руки в карманы своих чёрных джинс.       Как бы поддакивая, зазвенели украшения на бёдрах и чуть-чуть зазвенела цепочка на шее, она ударилась о замок чёрной кофты, застёгнутой не до конца, но хватающей длины достатать до крестика. Шарк о тротуар исходил от чёрных кроссовок Nike, видимо, оригинальных.       — Не будь таким злым. — как-то односложно, но ёмко ответил Тодороки, облокотив одну руку на пояс сумки, а большой палец второй руки сунул в карман штанов.       Небольшое молчание, покупатель о чём-то усердно думает и это немного нервирует. Точно, Шото совсем забыл, а точнее сказать, не знал.       — Слушай, как тебя зовут?       Незнакомец разразился громким смехом спустя пять секунд вылупленных глаз в сторону вопрошающего. Шото слегка надул щёки и демонстративно отвернулся, а почему он смеётся над тем, что сам же и не представился.       — Я так давно знаю твоё имя, а ты все ещё нет, ха-ха. — капельки смеха проскальзывали через речь ответчика, но он вернул привычное состояние лица за какие-то десять секунд. — Бакуго Кацуки. Приятно познакомиться, стой, можешь не представляться, Тодороки Шото.       Шото слегка улыбнулся и наконец узнал имя того, кто уже столько времени не изменяет и ходит именно в его магазин цветов. Бакуго Кацуки… Взрыв… Это точно, тут не ошиблись, прямо в точку попали.       — Бакуго, каких исполнителей ты любишь? — узнав имя собеседника, Тодороки стало намного легче общаться.       — Я меломан, зато твоих исполнителей сказать могу. — подколол Бакуго, не соврав нигде.       — Удиви. — вызов, Тодороки надеялся на провал оппонента, но…       — Pastel ghost, Ed Sheeran, кто там еще был… А, точно, Isabel Larosa, the Neighbourhood. Ну, эти точно. — с гордостью сказал Кацуки, выпячивая грудь и радуясь тому, что смог опять удивить флориста.       — Да ладно, как…

***

      Два парня сидели в комнате у блондина-ежа и играли в приставку, ругаясь нецензурными словами себе под нос и выкрикивая слова радости или гнева, смотря по ситуации.       Кацуки специально прибрался к приходу Шото, потому что знал, что у него получиться привести флориста к себе. Он был в этом настолько уверен, что даже попросил молодожен с верхнего этажа быть потише и менее активно доламывать кровать.       — Да! Победил! — Шото почти оторвал провод от приставки, так высоко он её поднял от радости, но потом понял свою ошибку и опустил руки, просто упав на спину на кровать. Мягкий серый плед почти обнял его, как человек, и какая-то нотка сентиментальности накатила на него.       Ей богу, выиграл и в запой, только у Шото запой духовный. Поэтому рядом сидящий Бакуго, смотрящий на упавшего странными нечитаемыми глазами, казался идеальной мишенью для дротика каверзного вопроса от Шото.       — Слушай, Бакуго. — он слушал и молчал, не смея перебивать. — Что для тебя значит «влюбленность» и «любовь»?       Кацуки задумался. Его черты лица слегка посерьёзнели по сравнению с лицом во время игры, он опустил взгляд и слегка ссутулился, хотя куда дальше. Его зрачки бегали по прямой от лица Шото до приставки в его руках, будто искали в этих двух вещах ответ. Условно, в одном из них ответ был. Поэтому Бакуго застрял взглядом на приставке и додумался сказать:       — А что это значит для тебя?       Спорить, как дети, Шото не хотелось, так что парень просто смирился с двойным вопросом и чуть-чуть поводил глазами по натяжному потолку в обдумывании ответа.       — «Влюбленность» в человека для меня — что-то лёгкое и поверхностное, но приносящее удовольствие от использования или нахождения рядом. А «любовь» — совсем другое. Для меня «любовь» — это когда я могу смеяться и радоваться рядом с партнёром, — начал он, слегка водя рукой по воздуху и закрывая то один глаз, то другой. Бакуго это слегка смешило, — когда я буду ему доверять, когда буду говорить ему сокровенные тайны, или поговорю о семье, когда буду готов прийти ему на помощь вот прямо всегда, когда, — Тодороки вдохнул порцию воздуха и продолжил, — сам партнёр будет готов прийти на помощь мне, когда у нас будут общие увлечения и темы, на которые можно говорить. Наверное, для меня слово «любить» партнера — это раз и навсегда. Я могу влюбиться во вкусную еду, в удобную одежду, в красивое здание, но любить в человека так просто по одной причине не смогу.       Кацуки молчал. Слушал так внимательно, что казалось, будто они на лекции в университете и Бакуго сейчас достанет тетрадь и начнет записывать всё то, что вещает Тодороки.       — Да, вот так. Если еда просто вкусная и вызвала у меня гормон счастья, то я в неё влюблюсь. С человеком по-другому. Если всегда будет счастье, то это уже не любовь, а наркотик, а если грусть, то депрессия. «Любить» человека для меня значит то, что этот человек сделает так, — снова вдох и небольшая пауза для обдумывания слов, — чтобы я испытал с ним все эмоции и больше. И чтобы это было не раз, а постоянно всю жизнь.       Шото померещилось, или Бакуго достал блокнот и писал ручкой что-то? Померещилось.       — Я, например, люблю цветы. У меня связано с ними много воспоминаний, они вызывают у меня разные эмоции, я знаю их, как не знаю себя. И я люблю собу. Она была едой, вкус которой я чувствовал, в отличие от других блюд. Я ем её всю жизнь и она мне никогда не надоедает. Наоборот же, я влюблён в эту кофту, просто потому что она тёплая, красивая и удобная, но она белая и маркая, поэтому я её не люблю, а всего лишь влюблён. — выдох, речь, получается, окончена. — Ну, а ты?       После такой длинной сентиментальной речи Тодороки Бакуго думал, что его слов не хватит. Будто на фоне лекции Шото его на отвали придумана и не идёт от чистого сердца из самых его глубин.       — Для меня «любить» человека — чувствовать пустоту без него. Если мне без него хорошо, значит, он мне максимум друг. А если мне хочется к партнёру, то тогда это «любовь». Понятие «любовь» слишком глубокое, это как четыре стадии: знакомство, дружба, влюблённость и в конце любовь. С каждой можно сойти, как сойти с поезда. «Любить» для меня — это сделать так, — Бакуго казалось, что он выглядит тупо и неподобающе своему виду, характеру, возрасту… И всё же. — чтобы ни я, ни мой партнёр с поезда не сошёл, а если сошёл, то обязательно вернуть. Если верну — это «любовь». А если нет… — Кацуки замолчал, обдумывая продолжение, но он сомневался в правильности своего высказывания.       — То это «влюблённость». — закончил Шото понимающе, и он был абсолютно прав.       Бакуго даже слегка удивился, как правильно сказал Тодороки, будто с языка снял и напечатал на листе А4. Кацуки кивнул в знак одобрения и улыбнулся.       — «Любовь»… Кажется, нам с тобой пока рано об этом слове задумываться? Как по мне, любовь наступает после долгого сожительства, проведения времени вместе, после обретения чего-то большего и стоящего. А нам ещё тридцать не стукнуло, куда нам. — хотелось бы рассуждать на эту тему дальше, но Тодороки не сможет и не хочет. Говорит же, что не их ума дело, потом, через лет пять-шесть уже можно будет повторить их диалог.       — Ты прав. Хочешь поесть? У меня из еды ничего нет, но могу приготовить на твоё усмотрение. — Бакуго плавно съезжает с этой темы, видя, что она закончена.       Оно и понятно, он тут кризис личностный переживает из-за влюблённости-любви к этому самому Тодороки, а он так спокойно об этом говорит, будто для него ничего не значит говорить на такие темы. А ведь они могут сильно ранить. Бакуго этого-то и боится, сам не хочет остаться раненым, и Тодороки нельзя царапать.       — Время уже к моей смене приближается, мне бы домой, может, час посплю. — зевает парень, почти заворачиваясь в тёплый и мягкий плед и уже засыпая.       — Тогда я провожу. Пошли, лежебока. — Бакуго слегка толкает в бок почти заснувшего и Шото приходиться пойти за ним.       Они одеваются, болтая о том, какие цветы лучше всего использовать для показа любви, и почему-то ни разу в их рвзговоре не прозвучит роз. Как потом объяснит Шото, их закупщик случайно при перевозке сломает все розы, поставив ящик к верху дном, и теперь Шото придется искать замену этому вечному символу любви примерно две недели.       Идти нужно было недалеко, ведь живут они совсем рядом. Пройдя всего десять минут, они даже из их большого двора не вышли, не то что на дорогу или за её пределы. Шото снова широко зевнул, прикрыв рукой рот, и потянулся.       — До скорого. — провожать до квартиры Бакуго не стал, оставшись около двери подъезда.       — Тебе идёт улыбка, не хмурься постоянно. — напоследок говорит Шото и тяжёлая металлическая дверь закрывается.       Бакуго смутно помнит, как дошёл до своей квартиры, как переоделся, убрал за ними двоими, как лёг в постель и как заснул. Будто память, как свет, отрубили и сказали «Спи».       Но, однако, Бакуго отчётливо помнил, что без Шото ему было ужасно плохо.