Жить ради смерти

Солнце, подобно гигантскому, пылающему шару, медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в невероятные, невообразимые оттенки. Это был настоящий взрыв красок – фиолетовый плавно перетекал в алый, затем в оранжевый, оставляя за собой шлейф нежно-розовых и золотистых тонов. Казалось, сама природа выплеснула на небесный свод всю свою палитру, создав зрелище, перед которым меркнут даже самые талантливые полотна великих мастеров. Ни один живописец, как бы он ни старался, не смог бы передать ту глубину, ту невероятную игру света и тени, ту потрясающую гармонию цвета, царившую в этот час. Хосок сидел на подоконнике своей небольшой, но уютной кухни, вода, стекающая с его мокрых волос, оставляла на мягком махровом халате темные, размытые пятна. В руках он сжимал кружку, в которой уже давно остыл чай, его аромат еле уловим. Его взгляд был прикован к завораживающему закату, к этому величественному спектаклю природы, но настойчивые звонки Юнги, напоминавшие о себе каждые пять минут в течение последнего получаса, беспощадно отвлекали его от созерцания.

"Какой же ты настойчивый, – пробормотал Хосок про себя, – я не удивлюсь, если ты действительно начнёшь ломиться ко мне в дверь".

И словно в подтверждение его мыслей, раздался резкий, нетерпеливый звонок в дверь. Хосок усмехнулся, сделав быстрый, решительный глоток уже совсем холодного чая. Он не собирался заставлять своего нежданного гостя ждать. Быстрым, почти небрежным движением руки он сунул в карман своего мокрого халата небольшую, невзрачную баночку с успокоительными таблетками – своего рода "экстренный запас" на случай внезапных приступов тревоги. Подходя к входной двери, сопровождаемый настойчивым, почти назойливым звонком, Хосок остановился перед небольшим, встроенным в стену зеркалом. Его отражение поразило его. Уставшее, изможденное лицо, опухшие, покрасневшие глаза, затуманенный, потерянный взгляд… Ничего общего с тем образом, который он хотел бы видеть. Его привычная, общительная улыбка исчезла, как и надежд на светлое будущее, которую он так бережно хранил. Осталось лишь глубокое разочарование и недоверие ко всему окружающему миру. Причиной тому стало признание в вине самого близкого человека, которого Хосок считал погибшим. Этот человек обманул не только других, но и самого Хосока, внося ложь в его жизнь. Каждый день Хосока начинается с мучительных размышлений, что он мог сделать иначе. Хосок терзается чувством вины, задавая себе вопрос:

"Смог бы я помочь родителям? Стоило ли мне поддаться просьбе матери, или я должен был взять её за руку и настоять на том, чтобы мы ушли вместе? Почему я её бросил?".

Его жизнь рухнула, и он остался один на один со своей болью и тяжелым бременем вины. Хосок вздохнул, поправляя халат, и, поборов мгновенное желание проигнорировать назойливого гостя, решительно потянулся к дверной ручке. В голове промелькнула мысль о том, что вечер обещал быть долгим и, скорее всего, не слишком спокойным. И несмотря на завораживающую красоту заката за окном, в душе царила тревога и неизбежное предчувствие непростого разговора. Как только Хосок приоткрыл дверь, Юнги ворвался в квартиру, словно его тут ждали с распростертыми объятиями. Он набросился на Хосока с упреками: - Почему ты не отвечал на звонки и сообщения?! Хосок, словно статуя, наблюдал за Юнги, который принялся осматривать все комнаты в квартире, будто что-то или кого-то искал. Он заглянул в гостиную, где на журнальном столике лежала недочитанная книга, потом прошел на кухню, где на плите стоял уже остывший чайник, и, наконец, остановился у двери спальни, приоткрыв ее. Убедившись, что все в порядке, Юнги немного успокоился и вынул руку из кармана ветровки, ожидая объяснений. Хосок будто вышел из транса и вся его усталость, накопившаяся за день, вся тревога, которую он пытался отогнать, вылилась в гнев. С силой захлопнув дверь, он повернулся к Юнги, его глаза метали молнии: - Вообще - то, я тебя не приглашал! И у меня могут быть свои дела! Ты явился и, не попросив разрешения, вторгся сюда, словно в свой дом! Юнги отшатнулся, словно от удара. Его лицо, еще минуту назад наполненное беспокойством, теперь выражало удивление и обиду. — Хосок, ты чего? Я же волновался! Ты не отвечал, я думал, что-то случилось. Юнги, обычно замкнутый и отстраненный, сейчас смотрел на Хосока с такой тревогой, что у того перехватило дыхание. Это было не то беспокойство, которое испытываешь к случайному попутчику, а что-то более глубокое, более личное. И это пугало. Хосок горько усмехнулся, его губы растянулись в кривой, почти болезненной гримасе. Он прикрыл лицо ладонями, словно пытаясь смыть с себя эту странную, нарастающую эмоцию, жест был инстинктивным, отчаянным. А потом, когда ладони коснулись кожи , из груди вырвался громкий, надрывный смех. Смех, который звучал скорее как плач: - Да кто ты мне такой, что бы я вызывал у тебя чувства беспокойства? – его голос дрожал, но в нем звучала сталь. - Он убрал руки от лица, и на губах Хосока остался животный оскал. Глаза, обычно полные искорок, сейчас горели холодным огнем. - Мы с тобой просидели всего лишь пару тройку часов в одной камере, – он сделал шаг вперед, сокращая расстояние между ними. Каждый его шаг отдавался эхом в тишине. – Пару тройку часов, Юнги! И что сейчас? Он остановился вплотную, его дыхание смешивалось с дыханием Юнги. Взгляд Хосока был пронзительным, требовательным. -Почему сейчас ты ведёшь себя так, будто мы давно знакомы?! – его голос сорвался на крик, наполненный недоумением и обидой. – Мы с тобой даже не друзья! Всего лишь знакомые, Юнги! Он отступил на шаг, словно обжигаясь от близости. Животный оскал сменился гримасой боли. Он не понимал. Не понимал, почему этот человек, которого он едва знает, вызывает в нем такую бурю эмоций. Почему его беспокойство ощущается как личное оскорбление. Почему его собственная реакция кажется ему такой дикой и неуправляемой. - Просто знакомые, – повторил он, но теперь в его голосе звучала горечь, которая могла бы отравить воду. – И ты не имеешь права требовать от меня каких-то объяснений! Он махнул рукой, не в силах подобрать слова, чтобы описать то, что происходило внутри него. Беспокойство. Тревога. И что-то еще, что он боялся назвать. Что-то, что заставляло его чувствовать себя уязвимым перед этим молчаливым, загадочным Юнги. Юнги молчал, его взгляд оставался прикованным к Хосоку. - Мы просто знакомые. – повторил Хосок, но теперь это звучало как приговор для Юнги. Юнги стоял напротив, его силуэт был четко очерчен в полумраке комнаты. Он молчал, но его взгляд, прикованный к Хосоку, говорил больше, чем любые слова. В этих темных, глубоких глазах не было ни осуждения, ни удивления, которые Хосок так ожидал, так боялся. Была лишь тихая, всепоглощающая печаль. И именно эта печаль была хуже всего. Хосок отвел взгляд, не в силах выдержать эту тихую, но такую пронзительную печаль. Он чувствовал, как его собственное сердце сжимается, отзываясь на эту невысказанную боль. Он хотел протянуть руку, коснуться плеча Юнги, сказать, что он понимает, что он чувствует то же самое. Но страх, тот самый страх, который заставлял его чувствовать себя уязвимым, сковал его. Он боялся признать, что между ними было нечто большее, чем просто знакомство. Он боялся признать, что в молчании Юнги он видел отражение своей собственной тоски. Он боялся признать, что эта тихая печаль в глазах Юнги была для него самым страшным приговором, потому что она говорила о том, что Юнги видел его настоящего, а не ту маску, которую он так старательно носил. Сдержанно и плавно Юнги приблизился, заметив, как в глазах Хосока скапливаются слёзы, и, стараясь быть максимально нежным, обнял его. -Прости... У меня просто был повод переживать за тебя... Хосок глубоко вдохнул, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Он чувствовал, как дрожат его руки, но старался держаться. — Спасибо, – наконец выдавил он из себя, его голос звучал слабо и неуверенно. Собравшись с силами, он спросил: — Так в чём причина твоего переживания? Поняв, что Хосок немного успокоился, Юнги осторожно выпустил его из своих объятий. Он не хотел давить, но знал, что должен объяснить. Его взгляд был полон тревоги, когда он достал телефон из кармана ветровки. Ловкими движениями он разблокировал его, сразу же показывая Хосоку сообщения, что совсем недавно были присланы ему. Хосок выхватил телефон из рук Юнги, его пальцы дрожали. Он рассматривал фотографии, которые мелькали на экране, и его дыхание участилось. На снимках была его квартира. Его уютная, безопасная квартира. Но что-то было не так. Окна были распахнуты, шкаф открыт на распашку, а на кровати разложен его костюм для выступления, в котором он был в течении последних суток. — Это... Кто... Это моя квартира!? – его голос сорвался на крик, наполненный ужасом и недоумением. Он смотрел на Юнги, ожидая ответа, но в глазах друга видел лишь отражение собственного страха. Юнги отвёл глаза в сторону, его взгляд скользнул по зеркалу, отражавшему их фигуры. Он не хотел смотреть на испуг Хосока, но и не мог лгать. Правда была слишком горькой, слишком опасной. — Это предупреждения от моего отца, – блондин вернул свой взгляд на лицо Хосока, и в его глазах мелькнула тень боли, которую он так тщательно скрывал. – Я пришёл убедиться, что ты в порядке, а также предложить тебе пока пожить со мной, чтобы я смог защитить тебя. Хосок моргнул, пытаясь переварить услышанное. — Твой отец? Но… почему? Я ничего не сделал, Юнги. Я даже не знаю его! — Хосок, – тихо произнес Юнги, его голос стал еще более напряженным. Мой отец… Он не терпит того, что может отвлечь меня от того, что он считает моим предназначением. Хосок почувствовал, как холод пробежал по его спине. — Он… он угрожает мне? Из-за тебя? Юнги сжал кулаки. Его обычно спокойные руки дрожали. — Он не угрожает тебе напрямую. Он угрожает тому, что мне дорого. Он показывает, что может добраться до тебя, если я не буду следовать его правилам. Это… лишь демонстрация. Он мог бы сделать гораздо хуже. — Я согласен, дай мне пять минут, чтобы одеться и собрать необходимые вещи, — голос Хосока прозвучал без тени сомнений. В нем не было страха, только решимость, которая всегда восхищала Юнги. Перед тем как парень направился в спальню, он жестом руки указал на кухню. — Подожди меня там. Юнги кивнул, чувствуя, как напряжение немного отступает, уступая место холодной решимости. Он прошел на кухню, где воздух был пропитан запахом травяного чая. Сел за стол, но не мог усидеть на месте. Его мысли метались, и он чувствовал, как внутри него поднимается волна гнева. Как только Хосок скрылся в спальне, Юнги достал телефон. Его пальцы, все еще немного дрожащие, нашли номер Чонгука. Он знал, что это рискованно, но другого выхода не видел. — Да, Юнги, — ответил он, его голос звучал глухо, как будто он говорил из-под воды. — Чонгук, сегодня я приду на твой бой с Хосоком. На другом конце провода повисла тишина. Юнги представил, как Чонгук замер, пытаясь осмыслить услышанное. — Ты в этом уверен? — наконец спросил Чонгук, и в его голосе проскользнула нотка удивления, смешанная с чем-то еще, что Юнги не мог точно определить. Юнги напрягся, и с сталью в голосе произнес: — Я тебе позвонил не спросить разрешения, а сказать, что я приду вместе с ним и точка! Снова пауза, но на этот раз она была короче. — Нет! Я не сомневаюсь в твоём выборе, просто… Ладно, будем ждать. Юнги положил телефон, чувствуя, как напряжение в его теле немного ослабло. Он знал, что это будет непросто. Он знал, что рискует. Он будет стоять рядом с Хосоком и будет защищать его от «Отца».