Жить ради смерти

Вечерний город дышал прохладой и мягким светом. Розовые волосы парня, словно закатное солнце, отражались в витринах кафе и магазинов, каждый из которых манил своим теплым сиянием. Он шел неспешно, погруженный в свои мысли, и каждый шаг отдавался тихим эхом по мостовой. Улицы уже начинали наполняться вечерней суетой, но для него этот мир казался замедленным, словно он сам был частью какого-то неспешного, меланхоличного танца. Вдруг его взгляд зацепился за витрину цветочного магазина. Среди буйства красок и ароматов, его внимание привлекли они – фиолетовые цветы. Нежные, бархатистые лепестки, словно сотканные из вечернего неба, излучали спокойствие и какую-то особенную, глубокую красоту. Парень остановился, прижавшись лбом к прохладному стеклу. От его дыхания слегка запотело стекло, создавая мимолетное облачко, которое тут же рассеялось. Его пальцы непроизвольно сжались, а в груди что-то болезненно кольнуло. Фиолетовый. Этот цвет всегда был связан с ней. С мамой. В памяти всплыл образ ее улыбки, такой же нежной и бархатистой, как эти лепестки. Ее руки, которые всегда пахли цветами и чем-то неуловимо родным. Фиолетовый был ее любимым цветом. Она говорила, что он напоминает ей о тайне, о мечтах, о чем-то, что лежит за гранью обыденного. – Мама. Шепот сорвался с его губ, почти неслышный в городском шуме. Он почувствовал, как по щекам потекли горячие слезы, но не стал их вытирать. Это была та самая боль, которая не ранила, а скорее очищала, напоминая о том, что любовь остается, даже когда человека нет рядом. Через пару минут парень уже выходил из магазина с букетом цветов, чей аромат наполнял его легкие. Это были не просто фиалки или ирисы, а что-то более редкое, с глубоким, насыщенным оттенком фиолетового, почти чернильным у основания лепестков. Каждый цветок казался маленьким произведением искусства, хранящим в себе частичку ее души. Вызвав такси, парень всматривался в каждый цветок, что наполнял букет. Он осторожно касался бархатистых лепестков, словно пытаясь уловить тепло ее рук. В каждом изгибе, в каждом оттенке он видел ее. Вот здесь, в этом более темном, почти фиолетово-синем пятнышке, он видел ее задумчивый взгляд. А здесь, в нежном переливе к краю лепестка, – ее тихий смех. Водитель такси, заметив его сосредоточенность, вежливо спросил: – Кому-то особенному букет? Парень поднял глаза, и в них мелькнула легкая, грустная улыбка. –Да. Яркие вывески, что переливались в окне автомобиля, мелькали всё реже. Городской шум постепенно стихал, уступая место тишине, нарушаемой лишь мерным гулом двигателя такси. Когда машина, наконец, остановилась, фары пролили скупой свет на двор многоэтажки, выхватывая из темноты серые стены, припаркованные машины и одинокую лавочку. Мужчина, дремавший на этой лавочке, отвернулся, ругаясь определённо матом на внезапный источник света. Его сон был прерван, и раздражение читалось в каждом его движении. Чимин, расплатившись с водителем, вышел из машины. Прохладный ночной воздух коснулся его лица, принося с собой запах сырой земли и прелых листьев. Он направился к подъезду, его шаги эхом отдавались в тишине двора. Внутри подъезда было темно и пахло пылью, затхлостью и чем-то ещё, что Чимин не хотел называть. Он включил фонарик на телефоне и начал подниматься по лестнице. Каждый пролёт казался ему бесконечным, а тишина давила на уши, усиливая тревогу. Наконец, он добрался до нужной двери. Сердце забилось быстрее, предчувствуя то, что ждало его за ней. Он глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь, и постучал. Дверь со скрипом распахнулась, и на пороге, словно призрак из прошлого, появилась женщина. Её глаза, когда-то, наверное, сияющие, теперь были затуманены, словно затянуты пеленой боли и усталости. Лицо осунувшееся, кожа бледная, почти прозрачная, а под глазами залегли тёмные круги, выдающие бессонные ночи и нездоровый образ жизни, который, казалось, высасывал из неё последние соки. Чимин, стоявший на пороге, почувствовал, как сердце сжалось от боли. Это была его мама. Та самая, что когда-то пела ему колыбельные, та, что смеялась его детским шуткам, та, что обнимала его, когда ему было страшно. Но сейчас перед ним стояла совершенно другая женщина. – Ты кто? Чё надо? – Голос её был хриплым, словно она долго не разговаривала, или, наоборот, слишком много кричала. В нём не было ни тени узнавания, ни капли тепла. Только холодная отстранённость и раздражение. Женщина уставилась на Чимина как на отброса общества, как на незваного гостя, который посмел нарушить её покой. В её взгляде читалось презрение, смешанное с какой-то дикой усталостью. Чимин сжал кулаки, чувствуя, как внутри него поднимается волна обиды и отчаяния. Он приехал к ней, чтобы помочь, чтобы вернуть её к жизни, а она даже не узнаёт его. Он услышал шуршание в своей руке и, вспомнив про букет, который он так бережно нёс, протянул его Маме. Женщина медленно перевела взгляд с Чимина на букет. В её глазах мелькнуло что-то похожее на удивление, но тут же исчезло, сменившись прежней пустотой. Она не взяла цветы, просто продолжала смотреть на них, словно на нечто чужеродное и непонятное. – Это… это тебе, мам, – прошептал Чимин, чувствуя, как голос дрожит. – Я… я приехал. Молчание повисло в воздухе, тяжёлое и давящее. Чимин ждал, надеялся на хоть какую-то реакцию, на проблеск узнавания, на хоть одно тёплое слово. Но ничего не происходило. Женщина стояла, как статуя, её взгляд был прикован к букету, но казалось, что она смотрит сквозь него, в какую-то свою, неведомую Чимину бездну. – Зачем? Что тебе нужно? Захотел посмотреть, не сдохла ли я от передоза? – её голос зажёгся, как спичка, руки начали дрожать, тело слегка затряслось. Она отвернулась и направилась в глубь темноты квартиры. Не растерявшись, на ватных ногах Чимин последовал за ней, захлопнув за собой дверь. Коридор пах сыростью и заброшенностью. Тусклый свет лампы на потолке едва освещал стены, покрытые трещинами и пятнами плесени, словно старая кожа, изъеденная временем и забвением. Каждый шаг отдавался эхом в этой гнетущей тишине, подчеркивая одиночество и запустение этого места. Женщина остановилась у двери в маленькую комнату. Ее силуэт, окутанный полумраком, казался хрупким, но в нем чувствовалась сталь. Она глубоко вздохнула, воздух, казалось, застрял в ее легких, прежде чем вырваться наружу. Не оборачиваясь, она произнесла слова, которые эхом пронеслись по коридору, словно удар хлыста: – Ты думал, что я буду ждать тебя с распростертыми объятиями? Чимин смотрел в спину матери. Ее плечи были напряжены, а осанка выдавала усталость, которую он знал слишком хорошо. Желание сорваться с места, преодолеть эти несколько шагов и обнять ее, почувствовать тепло ее тела, которое он так долго искал, было почти невыносимым. Но слова, которые он услышал, оборвали его движения, словно невидимая стена выросла между ними. Они впились в его сердце, причиняя боль, которая была глубже любой физической раны. – Была бы моя воля, я бы еще раз продала бы тебя на дозу. Эти слова повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые. Чимин замер, его дыхание перехватило. Он видел, как ее плечи дрогнули, но она не повернулась. Он видел, как ее руки сжались в кулаки у боков. Он знал, что она не имела в виду каждое слово буквально, но боль от них была реальной. Это было отражение ее собственной боли, ее отчаяния, ее разочарования, которое она проецировала на него. Он хотел крикнуть, сказать, что он больше не тот мальчик, которого она когда-то отдала. Он хотел сказать, что он вернулся, чтобы исправить все, чтобы быть рядом, чтобы заботиться о ней. Но слова застряли в горле, заглушенные эхом ее жестоких слов. Он видел, как она открыла дверь и вошла в комнату, оставив его одного в полумраке коридора. Звук закрывающейся двери был окончательным, как приговор. Чимин остался стоять, чувствуя, как холод сырости проникает в его кости, но это был ничто по сравнению с холодом, который поселился в его душе. Он хотел обнять ее, но вместо этого получил удар, который оставил его опустошенным и одиноким, как этот заброшенный коридор. Бросив букет на старую тумбочку что, одиноко стояла около стены коридора он пулей вылетел из квартиры. Слезы текли по щекам, горячие и жгучие, застилая мир перед глазами мутной, размытой пеленой. Каждый вдох давался с трудом, словно легкие отказывались наполняться воздухом, а сердце сжималось в тисках паники. Он чувствовал себя потерянным, разбитым, словно хрупкая ваза, которую уронили и разбили на тысячи осколков. Руки дрожали, когда он, спотыкаясь, нащупал в кармане телефон. Экран засветился, ослепляя в темноте, но Чимин не мог сфокусировать взгляд. Цифры расплывались, буквы сливались в неразборчивые каракули. Он знал, кому нужно позвонить. Был только один человек, который мог понять, один человек, который всегда был рядом, даже когда сам Чимин отталкивал его. С дрожащими пальцами, которые, казалось, жили своей собственной жизнью, он начал набирать номер. Каждый удар по сенсорному экрану отдавался пульсирующей болью в висках. Он не видел, что набирает, полагаясь лишь на мышечную память и отчаянное желание услышать знакомый голос.

***

Дождавшись Юнги, что разговаривал с Каракуртом и убедившись, что всё в порядке, Чонгук мягко коснулся плеча своего синеволосого спутника. Тэхён, погруженный в наблюдение за разминкой бойцов, вздрогнул и обернулся, его глаза цвета глубокого океана встретились с решительным взглядом Чонгука. — Тэ, мне нужно идти, — голос Чонгука был низким, но в нем слышалась стальная решимость. Его взгляд метнулся к арене, где уже начинали объявлять участников следующего боя. — Как только я выиграю, мы продолжим наше свидание! На губах Тэхёна появилась легкая, понимающая улыбка. Он знал, что для Чонгука этот бой был важен, и не стал бы его задерживать. В его глазах не было ни тени обиды, только гордость и нежность. — Я знаю, — прошептал Тэхён, его рука поднялась и нежно погладила щеку Чонгука. — И я буду ждать. Только… — он наклонился ближе, его дыхание опалило ухо Чонгука, — …постарайся не получить слишком много синяков. Мне не хочется целовать разбитые кулаки. Чонгук усмехнулся, его глаза заблестели. Он поймал руку Тэхёна и прижал ее к своим губам, целуя нежную кожу. — Постараюсь, — пообещал он, его взгляд снова метнулся к арене. — А теперь мне пора. Он отпустил руку Тэхёна и, бросив на него последний, полный обещаний взгляд, развернулся и направился к входу для бойцов. Его походка была уверенной, плечи расправлены, а в каждом движении чувствовалась скрытая сила. Тэхён проводил его взглядом, пока Чонгук не скрылся за кулисами. Затем он снова повернулся к арене, его сердце билось в предвкушении. Он знал, что Чонгук победит. И он знал, что их свидание продолжится, став еще более особенным после этой победы. Он улыбнулся, предвкушая поцелуи, которые будут ждать его после боя, и надеясь, что Чонгук все же прислушается к его просьбе о синяках. В конце концов, ему хотелось целовать только Чонгука, а не его боевые трофеи. Но резкий кашель со стороны отвлёк его от сладких мечтаний. — Кхм-кхм! Свидание значит? — Взгляд Хосока зажегся озорным огоньком. — И ещё с этим, как ты там выражался, дай-ка вспомнить… Хм… а да, точно, с «Этим малолеткой»! Тэхён вздрогнул, словно пойманный с поличным школьник. Его щеки слегка порозовели, а улыбка сползла с лица, сменившись легким раздражением. — Хосок, ты что, подслушивал? — Голос Тэхёна был чуть резче обычного, но в нем все еще слышались нотки смущения. Он попытался придать лицу невозмутимый вид, но тщетно. Хосок лишь усмехнулся, приподняв бровь. Его глаза, обычно полные озорства, сейчас светились каким-то особенным, понимающим огоньком. — Подслушивал? Я сижу прямо рядом с тобой, Тэхён. Ты что, думал, я глухой? — Он наклонился чуть ближе, понизив голос до шепота, который, тем не менее, звучал так, будто его слышно было на другом конце комнаты. — И, кстати, ты был так погружен в свои… э-э-э… мечты о Чонгуке, что, кажется, забыл о моем существовании. Тэхён вздохнул, потирая переносицу. Он знал, что спорить с Хосоком бесполезно. Его друг был мастером выуживать любую информацию, особенно когда дело касалось личной жизни Тэхёна. — Это не твоё дело, Хосок. И вообще, я не мечтал. Я просто… — Он запнулся, пытаясь найти подходящее оправдание, но тут его взгляд упал на блондина, который только что присел рядом с Хосоком. Юнги, как всегда, был погружен в свой телефон, упорно что-то искал, слегка нахмурив брови. Тэхён, почувствовав, что ситуация может измениться в его пользу, решил перевести стрелки. — А я смотрю ты тоже время даром не терял. Чё запал на этого пингвина? — Он кивнул в сторону Юнги, пытаясь скрыть собственное смущение за ехидной улыбкой. Хосок метнул взгляд на Юнги. Блондин, казалось, даже не заметил их разговора, продолжая сосредоточенно водить пальцем по экрану. Но Хосок почувствовал, как по его щекам разливается жар. Румянец, который он так старательно пытался скрыть, предательски выдал всё Тэхёну на блюдечке с голубой каёмочкой. Тэхён, увидев это, не смог сдержать торжествующей улыбки. Он знал, что у него есть козырь. — Ого, — протянул он, наслаждаясь моментом. — Так вот оно что. А я-то думал, почему ты так нервничаешь, когда я говорю о Чонгуке. Оказывается, у тебя свои тайны, да, Хосок? Хосок попытался сохранить невозмутимый вид, но его щеки горели еще сильнее. Он бросил на Тэхёна умоляющий взгляд, но тот лишь хитро улыбался. — Не волнуйся, — сказал Тэхён, наклоняясь к другу. — Твои секреты в безопасности. Пока что. Но знаешь, что было бы интересно? Если бы Чонгук узнал, что ты… — Тэхён! — воскликнул Хосок, его голос был полон отчаяния. — Ты не посмеешь! Тэхён лишь пожал плечами, его глаза блестели от предвкушения. Он знал, что теперь у них с Хосоком есть общий секрет, и это делало их дружбу еще крепче. Юнги же незаметно улыбнулся, слушая этих двоих.   Воздух на арене был густым, пропитанным запахом пота, крови и предвкушения. Рев толпы, словно прибой, накатывал волнами, заставляя вибрировать каждую клеточку тела. Чонгук, переодетый в черные шорты и обтягивающую борцовку, чувствовал этот пульс, но его собственный бился в другом ритме – ритме отчаяния и надежды. Он вышел на залитый светом круг, где ему предстояло сразиться с последним противником. Последний бой. Последний шаг к спасению. Мысли о матери, о ее бледном лице, о дорогостоящем лекарстве, которое могло вернуть ей зрение, были единственным топливом, что гнало его вперед. Поддержка Тэхёна ощущалась физически, словно невидимые объятия, дарящие самый сладкий и долгожданный поцелуй. Чонгук метнул взгляд в сторону, где Тэ сидел, его глаза горели ожиданием победы. В этом взгляде было столько веры, столько нежности, что на мгновение Чонгук забыл о боли, о страхе, о давлении. Рядом с Тэхёном, за тем же столом, сидел Юнги. Его взгляд, обычно такой отстраненный, сейчас был полон непоколебимой уверенности, словно безмолвное обещание: "Я верю в тебя, Чонгук. Ты справишься". Рядом с Юнги сидел Хосок. Его обычно жизнерадостное лицо было омрачено легким волнением. Но затем произошло нечто, что заставило Чонгука улыбнуться. Юнги, заметив беспокойство Хосока, не произнес ни слова лишь обнял его одной рукой. Это было такое простое, но такое значимое движение. И Чонгук увидел, как Хосок расслабился. Его плечи опустились, напряжение исчезло с его лица. Он глубоко вздохнул, а затем, повернувшись к Чонгуку, уверенно кивнул. Это был не просто кивок, это было подтверждение. Подтверждение того, что они оба, Юнги и Хосок, стоят за ним, верят в него, и готовы разделить с ним эту победу или поражение. Эти три взгляда были его якорем в бушующем море арены. Они давали ему силы, напоминали, ради чего он здесь. Но тут, словно ледяной укол, Чонгук почувствовал холодный взгляд, впившийся ему в спину. Взгляд, острый, как змеиный клык, полный недоброй усмешки и предвкушения поражения. Бо Хён.   Гонг прозвучал, оглушая арену. Металлический звон, казалось, пронзил не только воздух, но и каждую клеточку тела Чонгука, заставляя его сердце отбивать бешеный ритм. Он сделал шаг вперед, его кулаки сжались, костяшки побелели. В его глазах горел огонь решимости, пламя, которое могло либо сжечь его дотла, либо осветить путь к победе. Этот бой был не просто боем. Это было нечто большее, чем просто поединок за титул, за славу, за деньги. Это был бой за его душу, за его будущее, за все, что он когда-либо любил и потерял. Каждый удар, каждый блок, каждый выпад – все это было частью его истории, его борьбы, его искупления. Напротив него стоял Минхёк, чемпион, непобедимый, казалось бы, титан, чье имя внушало страх и трепет. Его мускулы перекатывались под кожей, его взгляд был холоден и расчетлив. Он был машиной, созданной для побед, и Чонгук знал, что ему предстоит столкнуться с самой сложной битвой в своей жизни. Толпа ревела, сливаясь в единый, оглушительный гул. Тысячи глаз были прикованы к ним, ожидая зрелища, крови, драмы. Но для Чонгука все это было лишь фоном. В его сознании существовал только Минхёк, только ринг, только его собственное дыхание, которое становилось все тяжелее. Он вспомнил слова Юнги: "Не бойся боли, Чонгук. Боль – это твой учитель. Она покажет тебе твои пределы, а потом научит их преодолевать." И сейчас, стоя перед лицом своего самого грозного противника, Чонгук был готов принять эту боль, принять этот урок. Первый раунд начался с осторожного обмена ударами. Чонгук двигался легко, как тень, уклоняясь от мощных атак Минхёка, ища бреши в его защите. Он чувствовал каждый удар, который проносился мимо его головы, каждый порыв ветра, создаваемый кулаками противника. Его тело было напряжено, но разум оставался ясным. Второй раунд принес больше агрессии. Минхёк усилил натиск, его удары стали быстрее, точнее. Чонгук почувствовал первый сильный удар в корпус, который выбил из него воздух. Он стиснул зубы, не позволяя боли сломить его. Он ответил серией быстрых джебов, пытаясь оттеснить противника. В третьем раунде Чонгук оказался на грани. Минхёк загнал его в угол, обрушивая на него град ударов. Защита Чонгука трещала по швам. Он чувствовал, как кровь стекает по его подбородку, как каждый удар сотрясает его мозг. Но он не сдавался. В его глазах все еще горел тот огонь, та решимость. Он вспомнил, ради чего он здесь. Ради своей семьи, ради тех, кто верил в него, ради себя самого. Он не мог позволить себе проиграть. Не сейчас. Не здесь. Долю секунды. Микроскопический промежуток времени, когда Минхёк, уверенный в своей победе, опустил защиту. Его плечо расслабилось чуть больше, чем следовало. Его взгляд, обычно острый, как лезвие, на мгновение стал чуть менее сосредоточенным, устремленным в будущее, где Чонгук уже был повержен. Это было почти незаметно, но для Чонгука, чьи чувства были обострены до предела, это было как вспышка молнии в кромешной тьме. Это было открытие. Он собрал всю оставшуюся силу. Каждая мышца, каждое сухожилие, каждая клетка его тела напряглись до предела. Он почувствовал, как по венам течет не кровь, а чистая ярость – ярость загнанного зверя, который отказывается умирать. Вся его решимость, непоколебимая, как скала, сосредоточилась в одной точке. Он не мог проиграть. Не сейчас. Не здесь. С диким криком, который вырвался из самой глубины его души, Чонгук рванулся вперед. Это был не просто удар – это был взрыв. Его кулак, сжатый до побеления костяшек, стал продолжением его воли. Он вложил в него всю свою боль, всю свою надежду, всю свою жизнь. Удар пришелся точно в то самое, едва заметное, открытое место. Минхёк, застигнутый врасплох, не успел среагировать. Его глаза расширились от шока, когда он почувствовал, как вся его уверенность рушится под натиском этой невероятной силы. Звук был глухим, но мощным. Он рухнул, тяжело дыша, пытаясь понять, что произошло. Чонгук стоял, тяжело опираясь на колени, его тело дрожало от истощения. Но в его глазах горел огонь. Он не был победителем, но он и не был побежденным. Он выжил. Он нашел открытие. И он воспользовался им.

***

Воздух в кабинете Крестовика был густым от дыма и напряжения. Тяжелые бархатные шторы отгораживали помещение от суетливого мира, оставляя лишь приглушенный свет настольной лампы, освещающей массивный дубовый стол и два кресла, словно два хищника, готовых к схватке. Каракурт, с его характерной неторопливой грацией, вальяжно опустился в одно из них. Его были аккуратно зачесаны назад, а глаза, глубокие и проницательные, внимательно изучали собеседника. Он медленно, с наслаждением, затянулся сигаретой, выпуская кольцо дыма, которое медленно растворялось в полумраке. Напротив него, в другом кресле, сидел Крестовик. Его фигура была напряженной, словно пружина, готовая в любой момент распрямиться. Лицо его, обычно непроницаемое, сейчас выдавало легкое беспокойство, которое он старательно скрывал. — Смотри что мои информаторы на тебя нарыли, – произнес Каракурт, его голос был низким и бархатным, но в нем звучала сталь. Он сделал вторую затяжку, не сводя взгляда с Крестовика. "Если ты думал, что никто не узнает о деньгах, выведенных с счета Странствующего на твой заграничный счет, ты, к сожалению, ошибаешься. Крестовик слегка напрягся, но его голос оставался ровным, хотя и с едва уловимой ноткой вызова. — Ты всегда был склонен к преувеличениям, Каракурт. Что именно ты имеешь в виду? Каракурт усмехнулся, его губы изогнулись в тонкой, едва заметной улыбке. Он медленно выдохнул дым, позволяя ему окутать лицо Крестовика. — Я имею в виду, что мои люди не спят. Они видят все. И они видели, как ты, мой дорогой Крестовик, решил немного подзаработать на нашем общем деле. Небольшая сумма, конечно, по сравнению с общим оборотом, но достаточно, чтобы вызвать вопросы. И не только у меня. Он бросил окурок в хрустальную пепельницу, звук был резким в тишине. — Странствующий – человек с памятью, как у слона. И он не любит, когда его обманывают. Особенно, когда обманывают его пешки. Крестовик скрестил руки на груди, его взгляд стал более жестким. — Я не обманывал Странствующего. Это были мои личные средства, которые я временно перевел на свой счет для... определенных операций. — Определенных операций? – Каракурт наклонился вперед, его глаза сверкнули в полумраке. — Ты хочешь сказать, что эти деньги не имеют никакого отношения к той партии, которую мы должны были доставить на прошлой неделе? Той партии, которая, как ты знаешь, была под пристальным вниманием Странствующего? Он сделал паузу, давая своим словам осесть. — Мои информаторы говорят, что деньги были выведены за день до того, как партия должна была быть передана. И они были переведены на счет, который ты использовал для своих... личных нужд. Неужели ты думал, что я не замечу? Или, что еще хуже, что Странствующий не заметит? Крестовик молчал. Он понимал, что Каракурт не блефует. Его сеть информаторов была легендарной, и он редко ошибался в своих выводах. Каждый его шаг, каждое его решение, казалось, было под пристальным наблюдением. — А ещё мои информаторы нашли пару новых точек сбыта наркотиков, — Каракурт взял папку из рук Крестовика и пролистал пару страниц, найдя список. — Вот смотри, эти пять точек ты завербовал сам. Но вот что странно, ни я, ни Странствующий не в курсе о них и о их прибыли. Усмехнувшись, Каракурт посмотрел на Крестовика, который от напряжения встал из-за стола. В его глазах читалось нечто большее, чем просто обвинение. Это было предвкушение, хищное и безжалостное. — Я помню, что твои родители Бокоходы, что помогают производить и избавляться от некачественного сырья. Последняя фраза прозвучала как удар под дых. Крестовик почувствовал, как земля уходит из-под ног. Это было не просто напоминание о его происхождении, это было прямое указание на его уязвимость. Бокоходы, его семья, были известны своей способностью к манипуляциям с сырьем, к созданию иллюзии качества там, где его не было. И Каракурт, очевидно, намекал, что Крестовик унаследовал эту черту, применяя ее в своих махинациях. Тишина в кабинете стала оглушительной. Крестовик чувствовал, как его мир рушится. Он был пойман. Пойман на горячем, без возможности оправдаться. Каракурт, словно паук, сплел вокруг него сеть, из которой не было выхода. И теперь, когда все карты были раскрыты, Крестовик понимал, что его ждет. И это было нечто гораздо хуже, чем просто потеря денег или положения. Это было предательство, которое Странствующий не простит. Никогда. Джин сжал кулаки, ногти впились в ладони, но боли он не чувствовал. Только жгучее бессилие, которое разливалось по венам, отравляя каждую клеточку. – Чего ты хочешь? – голос Джина прозвучал хрипло, почти шепотом. Он ненавидел себя за эту слабость, но другого выхода не было. Намджун держал его в ежовых рукавицах, и Джин это прекрасно понимал. Намджун, словно не слыша вопроса, медленно встал. Его движение было грациозным, хищным. Он подошел к Джину, остановившись в нескольких шагах, и Джин почувствовал, как воздух вокруг него сгущается, становится тяжелым, давящим. – Отстань от Чимина и его бара, – голос Намджуна был ровным, безэмоциональным, но каждое слово звучало как приговор. – Я закрою глаза на твои махинации. Прикрою пару явных точек и заплачу за партию. Джин вздрогнул. Это было слишком. Отказаться от Чимина – значит потерять не только ценный актив, но и часть себя. Чимин был его слабостью, его ахиллесовой пятой, и Намджун это прекрасно знал. А его махинации… это было его хлебом, его жизнью. Намджун, словно прочитав его мысли, отвернулся. Он направился к двери, где в этот момент прозвучал гонг, возвещающий о начале боя. Звук был резким, пронзительным, и Джин почувствовал, как его сердце сжимается от предчувствия чего-то неизбежного. – А Странствующий? – вырвалось у Джина, прежде чем он успел подумать. Имя Странствующего было табу, произносить его вслух было опасно, но отчаяние толкнуло его на этот шаг. Каракурт остановился. Его спина была прямой, напряженной. Он не обернулся, но Джин почувствовал, как его взгляд пронзает его насквозь. – Он ничего не узнает, – голос Намджуна стал чуть тише, но от этого не менее угрожающим. – Я ничего ему не скажу. Джин закрыл глаза. Он знал, что это конец. Конец его планам, его амбициям, его свободе. Но в то же время, он почувствовал странное облегчение. Цена была высока, но, возможно, она того стоила. Возможно, это был единственный способ выжить. Гонг прозвучал снова, на этот раз более настойчиво. Намджун открыл дверь и вышел, оставив Джина одного в полумраке комнаты. Джин медленно опустился на стул, чувствуя, как силы покидают его. Он проиграл. Но, возможно, в этом поражении было и что-то другое. Что-то, что он пока не мог понять. Он посмотрел на свои сжатые кулаки. Ногти все еще впивались в ладони, но теперь он чувствовал не только боль, но и что-то новое. Что-то, что напоминало о начале нового пути. Пути, который он не выбирал, но который теперь должен был пройти. И, возможно, на этом пути он найдет что-то, что потерял. Или что-то, что никогда не имел.