Часть 3
23 октября 2024 г., 12:45
Отдав себя и свое сердце Джеймсу на второй же день знакомства, Чонгук продолжал тонуть в своей любви. Прошел месяц с того дня, когда он впервые увидел сказочно прекрасного мужчину и, ослепленный и оглушенный незнакомыми доселе чувствами, пошел за ним, как за дудочкой Крысолова.
Все, что Джеймс желал, Джеймс получал. В этот раз желанием стал милый, скромный, краснеющий как девица виконт Монтгомери, и у Чонгука просто не было шансов.
Но если в первые дни их отношений Пристли был любезен и заинтересован, то в последнее время он позволял себе быть более раскованным и несдержанным.
Джеймс мог, если хотел, быть нежным, сводя с ума и обещая рай на земле, а мог жестко доминировать и даже доставлять боль, которая влюбленному Чонгуку казалась мучительной и сладкой одновременно. Его слезы и сведенные домиком от неприятных ощущений брови особенно возбуждали Пристли, и моментами он переставал контролировать себя.
Имея целую коллекцию поначалу малопонятных Чонгуку приспособлений, он стал все чаще прибегать к их использованию, и Гук учился получать наслаждение от боли. Он готов был стерпеть все, когда в теплом дыхании рядом слышал ласковое «мой малыш, мой любимый мальчик».
Они часто гуляли в лесу, где их никто не видел, целовались и болтали обо всем. Джеймс был не только красив, но и умен. Он увлекался историей Древнего Рима, знал массу забавных неприличных анекдотов, цитировал наизусть Шекспира и был ярым последователем философии Томаса Гоббса относительно принципов поведения человека.Он был непостижимый и многогранный, и на все в жизни у него был свой уверенный взгляд.
***
Последние дни сентября радовали теплым осенним солнышком. Красно-желтые раскидистые клены по обе стороны аллеи, ведущей в Тренкоаст-холл, смотрелись очень живописно на фоне вечнозеленых изящных туй. Чонгук спешился с коня и, взяв его под уздцы, неторопливо направился к видневшемуся за деревьями особняку. Тихая улыбка на губах, задумчиво-мечтательный взгляд. Чонгук был влюблен так, что растворился в своих чувствах без остатка. С отцом на эту тему они больше не разговаривали, да и в целом их общение свелось к дежурным пожеланиям доброго утра и спокойной ночи. Графа Монтгомери беспокоило состояние сына и его безвольная зависимость от Пристли, но пока он предпочитал наблюдать за всем со стороны. Чарльз не мог влезть в голову и сердце сына, и ему было неизвестно, как обычный человек ощущает свою любовь. Чонгук осунулся, похудел, выглядел изможденным, но глаза его сияли необычным светом, и отец рассудил, что сын, скорее всего, счастлив. Если бы Гук обратился за помощью или пожаловался отцу, тот немедленно бы откликнулся, а пока он просто был рядом, не спуская глаз со своего мальчика. Скоро наступит зима, рассуждал по пути Чонгук, и они с Джеймсом уже не смогут так часто гулять в парке или в лесу. Хотя и сейчас такие вылазки стали редкими. Теперь они почти перестали разговаривать, и Чонгуку иногда казалось, что все, что нужно от него Пристли, — его тело. Джеймс по-прежнему был ненасытен, требовал почти ежедневных встреч, но он уже не так часто смеялся или о чем-то спрашивал. Просто брал, использовал и, чмокнув напоследок, легко прощался. Чонгука это, разумеется, беспокоило, но он полагал, что это нормально. Джеймс по-прежнему любит его, иначе давно бы оттолкнул. Наконец, деревья старого парка расступились, и величественный Тренкоаст-холл показался во всей своей красе. Чонгук ускорил шаг, но неожиданно увидел возле крыльца кабриолет мачехи. Он удивился, потому что не замечал каких-то близких отношений между ней и Джеймсом. Ну, пожалуй, всего лишь раз, в день знакомства Гука и Пристли, на обеде. Чонгук привязал коня и, кивнув вышедшему его встретить дворецкому, уточнил: — Лорд Пристли дома? — Да, сэр, он и леди Монтгомери в оранжерее, — почтительно склонился пожилой мажордом. Странно, Джеймс не очень любит туда захаживать, предпочитая прогулки на свежем воздухе. Недоумевая, Чонгук направился в оранжерею и едва вошел, как услышал стенания мачехи и раздраженный голос Пристли. — С тех пор, как ты связался с этим мальчишкой, ты изменился. Скажи, я больше тебя не привлекаю? Ты разлюбил меня? — Анна, не устраивай трагедию, это скучно и вульгарно. — Как ты можешь так говорить?! Я стольким пожертвовала ради тебя, терпела всех твоих мальчиков… — Чем ты жертвовала? — голос Пристли теперь звучал насмешливо. — Чарльз мог узнать обо всем… — Чарльз и так все знает. Неужели ты считаешь его недалеким идиотом? — Знает?.. — казалось, мачеха была шокирована. — Разумеется, с самого начала. Ты ему неинтересна, но он хороший муж и позволяет тебе жить своей жизнью. — О, Боже… Судя по звукам, Пристли закурил и продолжил: — И знаешь, ты права. Я разлюбил тебя, поэтому давай спокойно разойдемся. Поезжай домой. — Но я люблю тебя… — Найди себе кого-нибудь, чтобы отвлечься, хорошо? Прости, мне пора. Раздался звонкий звук пощечины, и леди Монтгомери, с пылающим от гнева лицом, пролетела мимо огромной монстеры, за которой стоял ее пасынок, не заметив его. Чонгук хищно усмехнулся ей вслед. Что ж, этот мужчина принадлежит только ему, сейчас он ясно дал это понять. Упоминания мачехи о предыдущих мальчиках он предпочел пропустить мимо ушей, это ведь в прошлом, а отношения Джеймса с Анной Монтгомери, хотя и стали сюрпризом, но особо тоже не взволновали. Джеймс выбрал его, Чонгука.***
Заканчивался октябрь, приближалось время традиционной осенней охоты на лис, где обычно собиралась вся аристократия округа. Лорд Монтгомери охоту не любил и не понимал человеческой страсти к этому развлечению, но, чтобы соответствовать своему статусу, он ежегодно участвовал наравне с соседями в fox hunting. Приходилось контролировать своего внутреннего зверя, но он научился с этим справляться. Тем более, что эта охота разительно отличалась от обычной, больше напоминая спорт: бешеные скачки в сопровождении гончих, под звуки охотничьих рожков и без оружия. Fox hunting обычно затягивалась на несколько дней, давая возможность мужчинам продемонстрировать свои ловкость и умение держаться в седле, а дамам похвастаться специально сшитыми нарядами. Граф Монтгомери, как и положено добропорядочному английскому аристократу, с детства приучал сына сидеть в седле, и для Чонгука осенняя охота всегда была праздником. Он любил эти неистовые скачки, ветер в лицо, бесконечный лай гончих, запахи сырого поля и прелой листвы и ощущение сумасшедше бьющегося от всплеска адреналина сердца. Нынешнюю осеннюю охоту Чонгук ждал с особым нетерпением. Из-за учебы ему пришлось пропустить fox hunting несколько лет подряд, и теперь он находился в предвкушении этого праздника и очень на него рассчитывал. Джеймс стал часто уезжать на несколько дней по делам, как он говорил, а в последние две недели его и вовсе не было в поместье. Но тоскующий Чонгук надеялся, что к началу охоты он все же вернется. Так и случилось. Когда ранним утром на поле он увидел своего прекрасного Джеймса, гарцующего на гунтересреди прочих охотников, сердце Чонгука совершило кульбит, сбив дыхание. Он пришпорил коня и широко улыбнулся Джеймсу, приближаясь к нему. Тот ответил немного рассеянной, отстраненной улыбкой. — Я скучал, — тихо произнес Чонгук. — Тебя слишком долго не было. Ему показалось, что Джеймс досадливо поморщился, но Чонгук отмахнулся от неприятного предчувствия. Рядом неожиданно оказался отец. — Здравствуй, Джеймс, давно не видел тебя, — он теперь был довольно холоден с Пристли, и они почти не общались. Но сейчас, увидев рядом с ним сына, решил вмешаться в их беседу. — Да, Чарльз, были дела. — Говорят, ты теперь редко бываешь дома? — Кто говорит? — усмехнулся Джеймс, бросив взгляд на Чонгука. Монтгомери неопределенно пожал плечами: — Я подумал, что у тебя возникли проблемы. — Нет, все в порядке. Кстати, я вернулся не один, со мной теперь будет жить Майкл, мой племянник. Он указал на красивого юношу, стоявшего неподалеку и задумчиво наблюдающего за суетой вокруг. Сердце Чонгука остановилось и мгновенно превратилось в пепел от острой боли, пронзившей грудь. Молодой человек был слишком хорош, но не его внешность привлекла внимание Чонгука, а взгляд, которым смотрел на него Джеймс. Чонгук знал его, тот самый, первый, голодный. — А что случилось с предыдущим? Зимой у тебя ведь тоже какой-то родственник жил? — отец слишком настойчив, вяло отметил про себя Чонгук, не сводя глаз с Джеймса, а тот на слова Чарльза усмехнулся: — Мы устали друг от друга, и он решил уехать. Кажется, у Джеймса появился новый малыш, подумалось Чонгуку. Ему не хотелось плакать, не хотелось крушить все в гневной обиде. Ему не хотелось ничего, потому что Джеймсу он больше не нужен. Теперь его мужчина смотрит насмешливо и волнующе на другого красивого мальчика, и, кажется, он влюблен по-настоящему, раз поселил его у себя. — Джеймс, можно тебя? — он смотрел на свое божество взглядом побитой собаки, и Чарльз отвернулся, не в силах видеть своего сына таким — жалким, потерянным, просящим. Вот она, человеческая любовь. Вместо счастья — унижение, вместо смеха — горькие слезы. — Ну, что? — недовольно спросил Пристли, когда они, спешившись с коней, отошли в сторону. Чонгук замялся. Просить или спросить? Уговаривать или отговаривать? Джеймс вздохнул и, заметив устремленный на них пронзительный взгляд старшего Монтгомери, тихо сказал: — Шон, ты же все понял, да? — Да, — почти беззвучно, не глядя в глаза, иначе не сдержит слез. — Ну, вот и умница, — облегченно вздохнул Пристли и, вскочив на коня, зачем-то добавил: — Может быть, вы еще подружитесь с Майклом. — Да, — снова повторил еле слышно Чонгук, глядя себе под ноги. Раздался сигнал к началу охоты, и все засуетились, занимая свои места. Чарльз на секунду отвел глаза и потерял сына из вида. Он вертел головой, но Чонгука нигде не было. Куда он мог деться? В лес? Домой? Поразмыслив немного, Монтгомери поскакал в сторону дома.***
Однажды, когда Чонгуку было лет шесть-семь, он случайно оказался в крохотной комнатке за кухней, где Питер хранил какие-то баночки, пакетики и свертки. Помещение всегда было заперто, но вот именно в тот день дворецкий забыл его закрыть. Ребенок с интересом рассматривал яркие жестяные коробочки, открывал их и нюхал содержимое. Питер, проходя мимо, спохватился и вырвал из рук мальчика очередную жестянку: — Сэр, вы не должны это трогать, потому что можете навредить себе. — А что это, Питер? — Крысиная отрава, смертельная штука, — Питер тщательно отмывал на кухне ладошки ребенка. — Вы же не пробовали ее лизнуть? — Нет. А что было бы? — Вы могли умереть, — ответил бесхитростный дворецкий, а в памяти Чонгука это отложилось навсегда. Сегодня он умрет. Потому что жить невозможно, что-то темное, густое, липкое, выйдя из сердца, расползается по венам, разрастается, распирая грудь. Вдохнуть не получается, места для воздуха внутри больше нет, только эта липкая мерзость. Чонгук гнал коня в сторону дома. Холодный октябрьский ветер обжигал горящее огнем лицо и трепал непослушные черные волосы. По щекам лились слезы, но не от горя или обиды, просто все тот же холодный ветер заставлял щуриться до красной пелены перед глазами. Последняя черта. Дальше — ничего. Он нещадно гнал коня, — скорее, как можно скорее прекратить все. Будто пытался догнать убегающую смерть. Догонит. Уйдет. Там — спасение, покой и тишина. Боль, пронзительно-острая и опаляющая. Ревность, губительная и разрывающая. Злость, клокочущая и придающая силы. Это все скоро отойдет, останется здесь, для других несчастных и наивных.***
Та самая злость придала сил — двери кладовки он легко вышиб плечом, не чувствуя физической боли. Искомое нашлось быстро, на бумажном ярлыке бесцветной жестянки кривым почерком Питера было выведено: «Крысиный яд!» Чонгук хищно оскалился. Сейчас все закончится. Он растер на пальцах щепотку серого порошка, зачем-то понюхав его. Обида и горечь уступили место каким-то новым, неведомым доселе ощущениям, будто из глубины души поднималась тяжелая темная масса, медленно накатывая и смывая тем самым юношескую чистоту, наивность и восторг первой любви. Высыпав порошок прямо в ладонь, он жадно, по-животному слизал все, до последней пылинки.***
У Чарльза Монтгомери не было дара провидца, он обладал другой магией. Подчинение, гипноз, регенерация, поглощение энергии. Много всего ненужного, думал Высший, мчась домой. Лучше бы он умел читать мысли сына, сейчас это крайне необходимо. Два с половиной месяца безумной любви стали для Чонгука катарсисом, и Чарльз допускал возможность изменения его сущности вследствие душевных потрясений. Гук был не просто сыном вампира, он был сыном Высшего, и рано или поздно это все равно должно проявиться. Вопрос только в силе проявления. И нельзя забывать о том, что его сын — скрытый, пока не проявившийся дампир, наполовину человек, наполовину вампир. Высший знал наверняка, что дампиры берут все самое лучшее из двух миров, и обычно они сильнее своих родителей. Обладая всеми силами и способностями вампиров, они не имеют их слабостей. Но Чонгук был единственным живущим на земле дампиром, чьим отцом был Высший, и в этом случае никто, даже Верховный, не мог предугадать дальнейшее развитие событий. Останется ли Чонгук в человеческой природе, или внутренний зверь возьмет свое после глубокого эмоционального потрясения? Ответа не было ни у кого.***
Граф почти на ходу спрыгнул с коня и влетел в дом: — Где он? Старый Питер поднял на него слезящиеся глаза: — Сэр? — Где Чонгук? Питер растерянно пожал плечами. — Он уехал с вами на рассвете и домой не возвращался… Чувства обострились. Граф закрыл глаза и повел носом. Запах крови сына он знал хорошо и сейчас тоже уловил его. Но слишком слаб этот аромат был сейчас и почти неуловим. Это могло означать либо опасность для жизни Гука, либо его перерождение. В любом случае нужно было торопиться. По-прежнему не открывая глаз, граф направился к лестнице, ведущей на второй этаж, но запах почти исчез. Он вернулся в центр холла и, медленно поворачиваясь, пытался определить направление. Питер молча наблюдал за хозяином, ожидая распоряжений. Чарльз шагнул в сторону гостиной, замер на несколько секунд и вернулся обратно. Теперь он обратился в сторону кухни и, удивленно приподняв бровь, медленно направился туда. Что понадобилось Чонгуку в хозяйственных помещениях? Чарльз был сбит с толку. Не обедать ведь он туда отправился в состоянии полного душевного раздрая?.. По мере приближения запах не становился сильнее, но начал меняться, холодеть, и это означало одно — Чонгук остывает, именно так Высший чувствовал приближение Смерти. Он рванул в узкий коридор, открывая двери одну за другой. Питер, чуть шаркая ногами, поспешил за ним. Чонгук, неловко скрючившись, полулежал на полу в крохотной кладовке, навалившись боком на стеллаж. Глаза его закатились, а тело содрогалось в судорогах. Рядом валялась пустая жестянка. Граф, поняв, что здесь произошло, легко подхватил сына на руки и стремительно направился на второй этаж, в спальню. Голова Чонгука безжизненно болталась, и старый Питер, пытаясь догнать хозяина, бормотал, смахивая слезы с глаз: — Сэр, его голова… Ему больно, сэр… — Питер, не сейчас! Принеси два кувшина воды, — распорядился граф. В спальне Чарльз уложил сына на кровать и сел рядом. Судороги, сделавшие тело Чонгука будто каменным, почти прекратились, а дыхание становилось все тише. Граф запоздало подумал, что напрасно приказал принести воду, делать промывание желудка уже бессмысленно. Сын умирал на его руках. Смерть снова пришла к Высшему, чтобы забрать последнее и единственное. Ему было о чем подумать. Слишком сильно любя Сайори, он позволил ей умереть. Бесконечно любя сына, он готов его спасти. Но! Всегда есть это самое «но». Сайори была обычным человеком, и укус Высшего превратил бы ее в упыря, подарив ей бессмертие. Чонгук был дампиром, по крайней мере, по рождению мог им быть, и в этом случае укус панацеей не являлся. Обычный вампир мог сделать обычного человека обращенным, отдав ему несколько капель своей крови. Но для дампира этот укус мог стать смертельным, сработав в противоположную сторону и уничтожив звериную сущность. В этом случае дампира ждала обычная человеческая смерть, в ту же секунду. Именно поэтому те дампиры, о которых знал Чарльз, предпочли остаться теми, кем пришли в этот мир. Ненужный риск. Сейчас все было иначе. Высший и дампир, в чьих жилах текла мертвая кровь этого Высшего, разбавленная обычной человеческой. И никто не скажет, чем все может закончиться. Прецедентов нет. Но и выбора нет, Чонгук уйдет совсем скоро, если Высший будет медлить.***
Что ж, пора было действовать. Лорд Монтгомери приказал Питеру распустить персонал на месяц, выплатив им жалованье. — Сэр, слуги разойдутся по своим домам, покинут особняк, но те, кто живут в доме, — что с ними? — Значит, выплати им в два раза больше, чем остальным, — раздраженно ответил Чарльз. — И через месяц мы примем всех обратно? — Питер старался не задавать лишних вопросов, но сейчас ему это было необходимо знать. — Да, разумеется. Если отец и сын Монтгомери все еще будут здесь к тому времени. К вечеру в доме никого не останется, кроме самих Монтгомери и Питера. Леди Анна гостит у сестры в соседнем графстве и вернется не раньше следующей недели. Все складывается как нельзя лучше. — Питер, мне будут нужны самые крепкие веревки. Закрой все портьеры в комнате. И еще… Держи под рукой несколько овец, они могут понадобиться в любой момент. Старый слуга, судя по его печальному взгляду и отсутствию вопросов, все понял. Высший не особо удивился этому, за полвека, проведенных вместе, Питер явно что-то замечал и о чем-то догадывался. Но, будучи преданным своему хозяину, ни разу не дал этого понять. — Да, сэр, я все подготовлю. Будьте осторожны с ним, сберегите его, прошу вас… — он отвернулся, чтобы граф не заметил слез, и узловатыми пальцами стал развязывать прихваты на портьерах. Чарльз огляделся. Комната сына была просторной и не загроможденной мебелью, но даже имеющиеся в наличии два кресла возле камина да небольшая консоль в углу могли стать помехой в случае проблемного развития событий. Он вынес все в коридор и, в ожидании Питера, присел на край кровати. Чонгук был без сознания, судороги прекратились, и мышцы тела расслабились. Глядя на покрытое холодной испариной бледное лицо сына, Чарльз вспомнил Сайори. За эти годы он ни разу не захотел узнать о ее участи там. К чему? Та субстанция уже не была прекрасным нежным цветком лотоса, который он любил. А каким станет Чонгук после трансформации, Высшему пока было неведомо. Возможно, мало что изменится, если в сыне преобладает отцовская природа; а возможно, и наоборот. Кем станет этот мальчик — неудержимым монстром или вполне себе спокойным упырем? Ответа пока нет. Чарльз не суетился. У них есть еще около трех часов, прежде чем Чонгук окончательно остынет, и нужно все спокойно подготовить для трансформации. Питер принес несколько крепких веревок и, бросив тревожный взгляд на Гука, спросил: — Сэр, мне быть возле вас? Граф покачал головой. — Нет, Питер, тебе лучше оставить нас одних в доме. Да, кстати, овцы… — Прошу прощения, сэр, но я рассудил, что они могут понадобиться внезапно, и поэтому велел Джеку пред уходом зарубить одну из них. Ее кровь охлаждается в леднике. Остальные в хлеву, но я смогу достаточно быстро привести их сюда в случае необходимости. Монтгомери не смог сдержать улыбки, удивляясь предусмотрительности и сообразительности старого слуги. На самом деле он не знал, сколько крови понадобится сыну в первые часы, насколько силен будет его голод, и хотел максимально подстраховаться. — Спасибо. Но я настаиваю — ты должен покинуть дом. — Нет, сэр. Простите мое своеволие, но я могу вам понадобиться, — голос старика звучал решительно, а у графа не было желания вступать в дискуссию. Да и прав был Питер, его помощь могла потребоваться. И Чарльз сдался. — Хорошо. Ты будешь ждать за дверьми, но я очень тебя прошу — что бы ты ни услышал, не пытайся войти сюда без моего разрешения. — Да, сэр, благодарю вас. Кровь из ледника я сейчас принесу, — поклонившись, Питер вышел из спальни. Получив от мажордома все необходимое, граф накрепко закрыл двери. В комнате царил полумрак, но для Высшего это не было проблемой, он прекрасно видел в темноте. Разматывая крепкую веревку, он смотрел на сына. Тот почти не подавал признаков жизни, но Чарльз знал, что он жив. Пока жив. Граф еще раз мысленно прокрутил в голове последовательность всех манипуляций, которые он собирался осуществить. После укуса, вопреки существующему мнению, вампирами не становятся. Если бы это было так, планета была бы переполнена ими. Для полноценного обращения нужен особый ритуал, где обращенный должен глотнуть крови обратившего его вампира, но в случае с Чонгуком это точно не сработает, в его венах эта кровь уже есть. Граф должен запустить механизм выдавливания человеческой природы, позволить внутреннему зверю сына выйти наружу. Другого пути сохранить его мальчика у Высшего больше нет. Сейчас человек в Чонгуке взял верх над темным миром, но это совсем ненадолго, через два часа он будет побежден Смертью, с кривой ухмылкой ожидающей свою добычу. Высший этого не допустит. Его сын должен жить, вечно. По крови принадлежавший их роду, он станет вампиром. Чарльз крепко связал сына, практически спеленав его веревками, потому что сила, которую собирался высвободить Высший, могла быть сокрушительной. Придвинул ближе кровь, которую принес Питер из ледника, и поморщился, учуяв неприятный запах. Уже несвежая. Но другой под рукой нет. В момент трансформации Чонгук должен ощутить голод, неутолимый, ненасытный, зверский, и крови Высшего может не хватить, чтобы утолить жажду сына. То, что собирался сделать Чарльз, до него никто еще не делал, по крайней мере, прецеденты ему неизвестны. Дампир, полукровка по своей сути, сын не обычного вампира, а Высшего, после ритуала станет не просто обращенным. Если все получится, он окажется пусть и юным, но невероятно сильным вампиром высокого ранга. О том, что будет, если НЕ получится, Высший старался не думать. Склонив голову и прикрыв глаза, он замер, пытаясь почувствовать кровь сына. Почти остыла. Пора. Он склонился над Чонгуком, ощущая, как вытягиваются и увеличиваются клыки. Сын, лежавший без сознания, неожиданно показался очень взрослым и чужим. Граф лизнул его шею и, оскалившись, впился клыками в холодную кожу, впуская свой яд в артерию сына. Страха утратить контроль не было, но когда он почувствовал во рту вкус крови иной, то непроизвольно углубил укус. Густая, с терпким привкусом, — такой была кровь его сына. Кровь его рода. Высший не удержался, сделал глоток — жадный, глубокий, с сожалением оторвавшись. Теперь надо ждать. Облизнувшись, он сел на край кровати и присмотрелся: Чонгук по-прежнему был без сознания, но кончики пальцев шевельнулись, а веки дрогнули. Высший ждал. Спустя час мышцы Чонгука начали напрягаться, словно каменея. Чарльз понял — трансформация началась. Он сосредоточился, потому что предстоял самый сложный этап. Сейчас зверь будет рваться наружу, и задача Высшего — не позволить ему перейти черту, не дать вырваться из-под контроля. Граф тоже рисковал, потому что зверь Чонгука непредсказуем и обладает огромной силой, которая вполне способна уничтожить Высшего. Внезапно глаза сына широко открылись, а из горла вырвалось мощное животное рычание. Оскалившись, Чонгук разъяренно смотрел на Высшего налившимися кровью глазами, одновременно пытаясь освободиться от стягивающих его веревок. Одна за другой, они начали лопаться, и Чонгук попытался встать с кровати. Высший обладал огромной силой, но ему стоило немалого труда удержать сына в постели. Он прижал его плечи к кровати, не позволяя подняться, и, глядя в кровавые глаза, четко произнес: — Сейчас я отпущу тебя. Ты должен укусить меня в шею и сделать один глоток. Ты понял? Всего лишь один глоток. Чонгук как-то по-волчьи мотнул головой и зарычал — требовательно и угрожающе. Высший смотрел в его глаза, яростно сверкающие в темноте глянцем крови. Он не думал о том, как изменился его мальчик, он был сосредоточен только на подчинении зверя своей воле. — Чонгук, ты слышишь меня? Зверь, оскалившись, продемонстрировал мощные клыки, отчего Высшему стало не по себе. — Ты понимаешь, что должен сделать? Животное раскатистое рычание в ответ. Граф кивнул: — Хорошо, ты молодец. Ты должен себя контролировать, помни только об этом сейчас. Контроль над своим зверем. Не дай ему вырваться наружу. Глаза, залитые кровью, в отсутствие белка выглядели темными безжалостными безднами. Высший легко подхватил тяжелое тело сына и поставил его на ноги. Тот как-то играючи повел плечами, отчего лопнули последние стягивающие его тело веревки, и мгновенно вцепился руками в волосы отца, откинув его голову набок. Высший продолжал удерживать контроль, не отрывая взгляда от глаз Чонгука, но тот, зарычав, впился в шею отца, грубо прокусив кожу, и заурчал от удовольствия, когда почувствовал вкус чужой крови. Граф неожиданно ощутил боль: физическую, незнакомую, неиспытываемую ранее. Казалось, шея онемела, а в глазах потемнело. Он терпел, давая себе еще минуту, еще десять секунд, еще пять… Чонгук жадно глотал его кровь, которая отныне стала единственной в его теле, вытеснив человеческое тепло Сайори. Высший не отталкивал сына до последнего, давая возможность его зверю насытиться, не задумываясь, что будет с ним самим. Внезапно Чонгук оторвался от отцовской шеи и с воем и рычанием упал на пол. Тело снова начало биться в судорогах, извиваясь и скручиваясь, из груди рвались грубые рваные животные вопли, глаза закатились. Человек окончательно покидал Чонгука, доставляя тому напоследок дикую невероятную боль и уступая место спокойной и величественной тьме, медленно заполняющей каждую клеточку измученного организма.***
На следующий день лорда Пристли нашли мертвым в окрестностях Тренкоаст-холл. Горло Джеймса было безжалостно разодрано клыками неизвестного зверя. Эта ужасная новость напугала жителей графства, и поэтому бесследное исчезновение отца и сына Монтгомери заметили не сразу…
