Белоснежка

Германия, закусив губу, всё ещё обдумывал события прошедшего вечера. Жара в его тесной одежде была невыносимой, и он, откинувшись на спинку стула, с раздражением расстегнул одну пуговицу рубашки. Тяжелый выдох сорвался с его губ, а в этот момент скрипнула приоткрытая дверь. Он ожидал увидеть Австро-Венгрию, но комната оставалась пуста. Это, впрочем, не имело большого значения. В голове вновь и вновь прокручивались образы танца с Российской Империей – его грациозные движения, очаровательная улыбка, блеск глаз. Горло пересохло от волнения. Буря противоречивых чувств – неутолённое желание, страх, влюблённость, и, что мучило больше всего, ненависть к самому себе за то, что он не осмелился увести Россию в уединенное место, не позволил себе удовлетворить свою страсть. В этот момент в дверях появился Австро-Венгрия. Германия вздрогнул от неожиданности. – Что? – резко спросил он. – Я узнал одну занятную новость, – загадочно протянул австриец. – Говори уже, – нетерпеливо перебил Германия, чувствуя, как внутри всё напрягается. – Османская Империя собирается устроить грандиозный пир в честь своего очередного «успешного» завоевания. И Босния, естественно, приглашен, – продолжил Австро-Венгрия, заметив напряженное лицо Германии. Германская Империя не дал ему договорить: – Ты хочешь, чтобы мы поехали с ним? Не потому что ты ревнуешь, а для его же безопасности? Австро-Венгрия, побледнев, приоткрыл рот и кивнул. – Ладно, поедем, – холодно бросил Германия, стараясь скрыть свою тревогу. – А теперь будь добр, не мазоль мне глаза, – добавил он, чувствуя, как накатывает усталость. Австриец, с облегчением вздохнув, быстро исчез, растворившись в полумраке коридора.

***

–Вы действительно уверены что хотите ехать? – ещё раз спросил он, обращаясь к Австро-Венгрии. Ответ, как и прежде, был утвердительным. Германская империя раздражённо закатил глаза, его железная дисциплина давала трещину под давлением предстоящей встречи. Карета, роскошная и чёрная, словно предвестница судьбы, подъехала к ним. Австриец, намеренно игнорируя нескрываемое беспокойство Боснии, сел рядом с ним, оставляя Германскую империю в одиночестве на другом сиденье. Лицо Боснии и Герцеговины, сейчас было напряжено. Он стиснул кулаки, но молчал, подавляя тревогу. Дорога до Стамбула, несмотря на всю её торжественность, пролетела незаметно. Внезапно карета остановилась перед роскошными воротами дворца султана. Шумный Стамбул, город контрастов и чудес, окутал их своими объятиями. У ворот их ожидали представители Османской империи: евнухи в ярких одеждах, капиджи (гвардейцы) с блестящим оружием и калфы (служанки) с подносами, полными сладостей и ароматного кофе. Церемониал встречи был впечатляющим: глубокие поклоны, почтительные жесты. Один из евнухов, выделявшийся особой изысканностью манер, проводил делегацию внутрь дворца. Перед ними предстала огромная зала, богато украшенная шелками и ковров, стены которой были увешаны изображениями великих султанов. Вытянутый стол, низкие подушки – всё дышало роскошью и комфортом. Жёны и дети султана, облаченные в яркие одежды, уже ожидали гостей, занимаясь неторопливой беседой. Осман, сидевший рядом со своими фаворитками, в красивых, расшитых золотом, одеждах, заметил приближающихся союзников и сына. Вскочив с места, он стремительно направился к ним. Босния бросился в объятия отца, и Османская Империя нежно поцеловал его в макушку, что-то тепло шепнув на турецком языке. Затем Осман приветствовал Австро-Венгрию и Германскую империю, протягивая каждому руку для рукопожатия. –Рад вас видеть, – сказал турок, его голос звучал радушно, – Не ожидал, что вы приедете ко мне. Тут такое дело... В этот момент другая дверь распахнулась, и в зал вошли Сербия и Российская империя. Реакция Боснии была немедленной – он бросился к ним, словно забыв обо всём, и обнял Сербию. Германская империя, наблюдавший за происходящим, резко напрягся. Его зрачки расширились при виде Российского императора, а лицо, несмотря на весь его железный контроль, невольно порозовело. Сердце колотилось с тревожной быстротой, выдавая его внутреннее волнение. Россия, заметив врагов среди присутствующих, не проявил никаких эмоций, лишь коротко кивнул и отвел взгляд. –Россия, – обратился к нему султан, стараясь сгладить возникшее напряжение, – не желаешь поздороваться с Германской Империей и Австро-Венгрией? Российская империя, не говоря ни слова, отрицательно покачал головой. –Я сейчас вернусь, – пробормотал он и исчез за дверью. Австро-Венгрия, не в силах скрыть раздражение, закатил глаза. –Тоже мне... – проворчал он. –Закрой рот, – резко оборвал его Германская империя, его лицо окаменело. –Что? Почему? – возмутился Австро-Венгрия. –Я выразился недостаточно ясно? – прошипел немец, его голос был наполнен угрозой.

***

Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в теплые оттенки оранжевого и розового. В это время в роскошном дворце Османской Империи царила атмосфера праздника: звуки музыки и смеха заполняли просторный зал, где танцы перемежались с изысканными закусками. Столы были накрыты богатой сервировкой, а в воздухе витали ароматы восточных сладостей и пряностей. На одном из столов, красовалось огромное блюдце, наполненное зеленными яблоками, которые сверкали на свету, как драгоценные камни. Рядом с дверями стояла молодая рабыня с опущенной головой, ее скромное платье из тонкого материала подчеркивало ее хрупкую фигуру. Германия, наблюдая за происходящим, заметил, как она слегка дрогнула, почувствовав его взгляд. Она подняла голову и встретила его глаза. Он, слегка помахав рукой, призвал ее подойти ближе. Сначала она немного замешкалась, но затем, собравшись с духом, направилась к нему. Подойдя ближе, она наклонилась, и Германия шепнул ей что-то на ухо. Она тяжело вздохнула, сглотнула, а затем кивнула в знак понимания. Поклонившись, она вышла из зала, оставляя за собой легкий шлейф аромата. В это время Османская Империя наблюдал происходящим с удовлетворением, наслаждаясь представлением, которое развернулось перед его глазами. Австро-Венгрия, сидя неподалеку, пристально следил за Боснией, который активно обсуждал что-то с Российской Империей. Вскоре рабыня вернулась, держа в руках красное яблоко. Она протянула его Германии, который, благодарно приняв его, положил на стол верхнее зеленое яблоко. Это действие не осталось незамеченным: Австриец, наблюдая за братом, поинтересовался: –Что ты делаешь? Германия, отмахнувшись, ответил: –Да так,– Он бросил брату лишнее зеленое яблоко, и тот ловко его поймал, усмехнувшись. В зал вошел евнух, несущий поднос с чайником, который был украшен изысканной резьбой. Он поставил поднос перед братьями, и в воздухе вновь запахло свежезаваренным чаем. Германия, с едва заметной усмешкой на лице, обратился к евнуху. –Можешь, пожалуйста, переставить это блюдо с яблоками поближе к Российской Империи? – спросил он. Евнух, вышколенный и молчаливый, лишь кивнул, взяв тяжелое блюдо, переполненное румяными яблоками. Он аккуратно перенес его к столику, за которым восседал Российская Империя в компании Сербии и Боснии. Австро-Венгрия, с заметным недовольством нахмурился. –Для чего ты это сделал, Германия? – прозвучал его вопрос, наполненный нетерпением и подозрением. Германия, по-прежнему не раскрывая своих карт, лишь пожал плечами. Российская Империя, напротив, широко улыбнулся, причину чего не сразу удалось понять. Оказалось, Босния, на удивление, свободно владел русским языком, и шутка, произнесенная в связи с перемещением яблок, оказалась понята и оценена. Заметив аппетитную гору фруктов, Российская Империя взял крупное, ярко-красное яблоко. Взгляд его был внимателен и проницателен. На лице Германии появилась хитрая ухмылка – план начинал действовать. Российская Империя неспешно наслаждался яблоком. Мелкие капли сока, почти незаметные для окружающих, рассыпались вокруг, словно алмазы на бархате. Взгляд Германской Империи,не отрывался от этих почти невидимых брызг, словно в них отражалась какая-то тайна, скрытая за внешним спокойствием русского императора. Доев яблоко, Российская Империя небрежно бросил окурок в пепельницу, утопающую в кружеве изысканной работы, и откинулся на подушки, вышитые золотыми нитями. Затем, с неожиданной резкостью, он нахмурился, положил руку на живот, словно ощущая внезапную слабость, и, пошатываясь, направился к выходу. Германская Империя не замедлил последовать за ним. Пройдя через длинный коридор, украшенный картинами в тяжелых позолоченных рамах, они оказались в уединенном крыле дворца, где располагались гостевые апартаменты. Перед тем как достичь своей комнаты, Российская Империя пошатнулся, оперся о стену, и его лицо побелело. Он быстро сполз бы вниз, если бы не Германская Империя, который, с ловкостью опытного фехтовальщика, подхватил его, предотвращая падение. Глаза Российского императора расширились от удивления и, возможно, страха. Он не ожидал увидеть Германскую Империю здесь, в такой близости и в такой момент. — Господин Российская Империя, вам плохо? — спросил немец с обезоруживающе-доброй улыбкой, скрывающей, однако, определенную целеустремлённость в глазах. — Германия… Отпустите меня, — прошептал Российская Империя, его голос был слаб и дрогнул. — Чшшш, все хорошо, я вам не наврежу, — ответил Германская Империя, не отпуская его. Его слова звучали успокаивающе, но действия говорили об обратном. — Отпустите, — снова повторил русский, его голос стал почти неслышен. — Не могу, я слишком долго этого ждал, — прошептал в ответ Германская Империя, подхватывая Российскую Империю на руки. Неожиданность ситуации, внезапная слабость русского императора, вероятно, была вызвана каким-то тайно подсыпанным в яблоко наркотическим веществом. Этот факт, известный только Германской Империи, объясняет невозможность сопротивления Российского императора. Он отнёс Российскую Империю в свою комнату, закрыв дверь на ключ. Наружная роскошь скрывала внутри простые мебель и скелетный ключ, подчёркивающий неприглядную сторону власти. Германская Империя нежно, но властно приник к губам русского, тот попытался сопротивляться, но его уже парализовал наркотик. Когда Российская Империя зажал губы, Германская Империя нежно, но упорно укусил его нижнюю губу. С вздохом российский император раскрыл губы, и Германская Империя начал изучать его рот языком, лаская его небо и верхние резцы. Германская Империя, одним резким движением сорвал все пуговицы с мундира русского царя. Руки России, инстинктивно взметнулись, словно желая защитить себя от неожиданного натиска. Однако немец, с поразительной ловкостью, перехватил их, прижав к груди русского. – Прошу вас, не мешайте мне своими руками, – прошипел он, голос его, несмотря на угрозу, обладал странным, ласковым тембром. – А то мне придется их связать. С этими словами, Германия, раскрывая грудь, словно обнажая свою имперскую мощь, приступил к своему действию. Это было не просто грубое насилие, а тщательно выстроенная, чувственная игра. Он начал покрывать тело России дорожкой из поцелуев, каждый из которых перетекал в глубокие засосы, оставляя на коже багровые следы. Между ними проскальзывали легкие, но болезненные укусы, будто Германия ставил свои метки, подчеркивая свое доминирование. Его губы скользили по шее, спускаясь к ключицам, потом ниже, к груди. Две бусины сосков манили к себе, притягивали взгляд. Германия, с мерзким любопытством, медленно, словно собирая урожай, начал играть с ними своими длинными, холодными пальцами. Он щекотал их, потом нежно сжимал, затем снова отпускал, вызывая волны сладострастного наслаждения, перемешанные с мучительным напряжением. Эле слышимые стоны, исходящие от России, прорезали тишину, его тело дрожало, выдавая смесь боли и восторга. Эти стоны были музыкой для Германии – музыкой, подталкивающей его к еще более смелым действиям.

***

Утро в Стамбуле встретило Германскую империю пасмурным небом, словно отражая настроение, царившее в его покоях. Он стоял перед большим зеркалом в резной раме, аккуратно застёгивая жилет из красной парчи – дорогой, но несколько вычурный наряд, не совсем подходящий к теперешней ситуации. На огромной кровати, задрапированной тяжёлым шёлковым покрывалом, лежал Российская Империя, полностью обнажённый. Его тело, обычно излучающее мощь и горделивость, сейчас казалось беззащитным и сломленным. Он не спал, взгляд его был устремлён в одну точку на стене, глаза — глубоко запавшие, склеры — ярко-красные. Тёмные круги под глазами говорили о глубокой усталости, а побледневшая кожа — о физическом истощении. Даже обычно пышные волосы казались тусклыми и неухоженными. Вся сцена выглядела драматичной и тяжёлой. Германия, чувствуя острую боль в груди, медленно повернулся к Российской Империи. Он собирался начать с обычного —Господин Российская Империя, — но его слова оборвались, как обрубленный меч. Хриплый, измученный голос Российской Империи прорезал тишину комнаты с невыносимой болью: —Убирайся! Не хочу тебя слышать, не хочу тебя видеть! Надеюсь, ты будешь гореть в аду! — Голос дрожал, слова вырывались с рыданиями, прерываясь спазмами кашля. Слёзы скатывались по лицу, оставляя блестящие дорожки на побледневшей коже. Германия увидел в этом разрушенного человека, лишённого силы и достоинства, придавленного тяжестью обстоятельств. Эта сцена была далека от того величественного образа могущественного императора, который всегда стоял перед ним. Сердце Германии, несмотря на всю его жёсткость и прагматичность, болезненно сжалось. Он чувствовал не только горечь от отторжения, но и глубокое сочувствие. Он видел в этом разрушении не только падение его соперника, но и крушение своего собственного мира. Слова «Убирайся!», прозвучавшие полные отчаяния и ярости, подействовали на него сильнее любой военной победы или поражения. Он молча вышел из комнаты, оставляя Российскую Империю наедине со своей болью, не решаясь нарушить это хрупкое пространство разрушения и отчаяния.