Белоснежка

Германская Империя, сидя в своем кабинете, получил известие о рождении сына. Люси, пожилая горничная, с привычной тщательностью вытирая руки о потрепанную тряпку, сообщила новость сдержанным тоном: –Ваше Величество, у Вас родился сын. Ответ Императора был краток и холоден: –Спасибо, Люси, я скоро подойду. Он откинулся на спинку кресла из темного дуба, взор устремив на потолок, богато украшенный лепниной в стиле барокко. Мысли его метались: неожиданная ответственность, бремя власти, надежда на будущее… Но в конце концов, тяжелый долг перевесил сомнения. Он встал, выпрямившись во весь свой немалый рост, и направился в сторону покоев Самоа. В коридоре, выложенном глазурованными плитками, отражающими свет множества факелов, его встретила Селена. Она стояла у дверей спальни Самоа, прямая и невозмутимая, словно выточенная из мрамора статуя. Ее элегантное платье, сшитое из тончайшего шелка цвета слоновой кости, подчеркивало ее строгое, но прекрасное лицо. Ее взгляд, холодный и проницательный, казался способен пронзить насквозь. –Где ребенок? – спросил Германская Империя, прислонившись к стене, украшенной гобеленами с изображением германских земель. –В соседней комнате, с кормилицей, – ответила Селена, ее голос был спокоен и уравновешен, как всегда. – Вы хотите проведать супругу? –Нет, спасибо, веди меня к моему наследнику. Селена кивнула, и они медленно прошли по коридору, проходя мимо полотняных дверей, каждая из которых скрывала часть дворцовой жизни: комнаты для прислуги, кладовые, библиотеки... Все это, с его пышностью и тайнами, стало теперь фоном для важнейшего события – рождения наследника. Комната, где находился новорожденный, была залита мягким светом свечей. Четыре горничные, одетые в чистые белые платья, окружали люльку, украшенную кружевами и лентами. Увидев Императора, они склонили головы в поклоне и расступились, предоставляя ему доступ к ребенку. Германия приблизился, опустил руки в люльку и аккуратно поднял маленькое, еще не окрепшее тельце. Младенец, с короткими темными волосами, спокойно спал, изредка зевая. Его лицо было розовым и пухлым, ручки и ножки – маленькими и нежными. Он не плакал, не брыкался, издавая лишь тихий, ровный звук дыхания. Германия назвал его Веймарская Республика. Выбор этого имени был символичным: имя, отображающее надежду на процветание и мирное будущее, в противовес бурному и непредсказуемому прошлому.

***

Германская Империя, прибыв в Бад-Ишль в летнюю резиденцию своего брата,он был встречен бурным потоком звуков. Выйдя из кареты, его уши наполнились какофонией криков, споров, ругательств и даже звуками, напоминающими рычание. Пройдя через парадный холл, где эмоциональная буря достигла своего апогея, Германия направился в гостиную, эпицентр этого семейного хаоса. Там он увидел картину, достойную пера самого Шекспира. Австро-Венгрия, бледный и явно напуганный, неуверенно стоял в дверном проёме, словно пытаясь остаться незамеченным в этой бушующей стихии. В центре гостиной, подобно урагану в человеческом обличье, бушевала Королевство Венгрия. Ее голос, резкий и пронзительный, эхом разносился по просторной комнате, обвиняя Австрийскую Империю во всех смертных грехах. Каждый ее выпад был подобен удару кинжала, пронзающему сердце имперской гармонии. Королевство Пруссия, обычно более сдержанный, изредка вставлял свои реплики, преимущественно тогда, когда Венгрия упоминала его в негативном контексте. Эти реплики, короткие и язвительные, лишь подливали масла в огонь, усугубляя и без того напряженную обстановку. Германия, привыкший к строгой дисциплине и порядку в своей собственной империи, нахмурился. Он спокойно, почти незаметно, подошёл к своему брату. — Что случилось? — спросил Германия, стараясь своим спокойным тоном хоть немного умиротворить обстановку. — Сам видишь, — проворчал Австриец, устало потирая переносицу. — Эта неделя — сплошной кошмар. Ссора за ссорой, как между детьми. Они спорят о распределении бюджета, о влиянии на внешнюю политику, о правах национальных меньшинств… Список бесконечен. Мама требует большей автономии, отец настаивает на централизованном управлении, а Пруссия, как всегда, пытается извлечь выгоду из ситуации. — Ну, твои родители всегда ссорились, — заметил Германия, пытаясь найти в ситуации хоть какой-то юмор. — Да они мастерски игнорировали друг друга, пока твой отец, не приехал сюда! – рявкнул Австриец, его голос был полон скрытого раздражения и усталости. — Он, как всегда, вмешивается в наши дела, навязывает свои решения, забывая, что мы – самостоятельные суверенные государства. Сейчас они спорят о будущих торговых соглашениях. А я… я стою здесь и пытаюсь погасить пожар, который разгорелся из-за его бесконечного вмешательства. Вот что случилось, брат мой. И ты, как всегда, слишком поздно приехал. — Ясно, — холодно ответил Германия.

***

Российская Империя так и не спустился на завтрак, что вызвало недовольство у Германской Империи. После того как он допил свой крепкий чай, его взгляд стал более настойчивым. Он подозвал Селену, которая, как всегда, была готова выполнить его указания. — Где же Российская Империя? — гневно спросил он. Селена, слегка смущенная, ответила: — Он сказал, что хочет позавтракать в своих покоях. Германия нахмурился: — пусть, когда закончит, придет ко мне в тронный зал. А сейчас передай ему вот это, — произнес он, протягивая женщине конверт, запечатанный сургучом с его гербом. Селена кивнула, поклонившись, и, чувствуя на себе взгляд императора, поспешила покинуть зал. Когда она подошла к покоям Российской Империи, Селена почувствовала напряжение в воздухе. За дверями слышался звук, как будто кто-то нетерпеливо передвигал мебель. Она постучала и, дождавшись приглашения войти, открыла дверь. Внутри она увидела Российскую Империю, погружённую в размышления, с чашкой чая в руках. —Ваше Сиятельство, — начала она, — Его Величество ждет вас в тронном зале. Он передал вам это. Селена протянула конверт, и в этот момент её взгляд встретился с его. Она заметила, что за его спокойным лицом скрываются глубокие переживания и размышления о будущем страны. Российская Империя взял конверт, его руки слегка дрожали.

***

В роскошном зале, под сводами Берлинского дворца, на тяжёлом, инкрустированном золотом троне сидел Германская империя. Пальцы правой руки лежали на виске, а взгляд, уставший и рассеянный, был прикован к листу бумаги, зажатому в левой. Документ, судя по его немного скомканному виду, содержал, по всей видимости, не самые приятные новости – возможно, донесение о росте напряжённости на Балканах, или же очередной отчет о нескончаемых спорах с Великобританией за колониальные владения в Африке. Неожиданный, еле слышный зев императора пронесся по залу, вызвав лёгкий шорох среди собравшихся советников и дипломатов, чьи лица, обычно непроницаемые, сейчас выражали явное беспокойство. Страх перед императором, человеком, которого многие считали капризным и непредсказуемым, но при этом обладавшем неоспоримой властью, витал в воздухе. Германия, заметив это едва уловимое изменение в атмосфере, бросил на своих приближенных короткий, пронзительный взгляд, после чего вновь обратил внимание на документ, словно пытаясь прочесть в нём ответ на все тревожащие его вопросы. Внезапно, раздался резкий стук в огромные дубовые двери зала. Двери распахнулись, и в зал ворвался молодой дворецкий, лицо которого было залито краской от быстрого бега. Задыхаясь, он почти падал ниц перед троном, с трудом выговаривая слова: Величество… Ваша… Ваша супруга, императрица Самоа, прибыла и настаивает на немедленной аудиенции. Немец, даже не подняв головы, лениво махнул рукой, произнеся только одно слово: —Пропустите. Сам факт, что императрица, обычно терпеливая и сдержанная женщина, требует немедленного приёма, указывал на важность события, которое, по всей видимости, заставило её забыть о придворном этикете. За дверями уже слышались лёгкие шаги, и в зале воцарилась напряжённая тишина, прерываемая лишь глубоким, ровным дыханием ожидавшего приговора императора. Самоа вошла в зал с гордо поднятой головой, словно символизируя свою силу и независимость. В одной руке она держала подол своего роскошного платья, а в другой — маленькую ладошку своего сына, который с любопытством оглядывался вокруг. Германия, заметив их, встал с трона. Он резко махнул рукой, давая понять своим советникам и дипломатам, что им следует покинуть помещение. Мужчины, понимая всю серьезность момента, быстро собрались и, переглядываясь, поспешно удалились, оставляя пару наедине. Самоа бросила холодный взгляд на своего мужа, ощущая, как напряжение в воздухе нарастает. Звуки её каблуков вновь заполнили зал, когда она начала двигаться навстречу к Германии. Он, сложив руки за спиной, медленно подошел к ней, и в этот момент между ними возникло напряженное молчание. —Самоа, ты забыла правила этикета при императоре. Шаг назад, прошу, — с иронией произнес он, его голос звучал строго и властно. Женщина закатила глаза, но, не желая усугублять конфликт, послушно сделала шаг назад. —Ты, видно, тоже забыл о правилах, когда отправил меня прочь из дворца, — холодно ответила она, не скрывая своего недовольства. Германия, однако, проигнорировал её слова. —По какому поводу ты врываешься в мой дом? — спросил он, подчеркивая своё превосходство. —Ты хотел сказать в наш, — резко ответила Самоа, её голос звучал уверенно. —Нет, мой. То, что ты являешься моей супругой, не означает, что ты имеешь право считать себя частью моей семьи, — произнес он, и в его глазах промелькнула тень презрения. —Я родила тебе наследников, дарила тепло и заботу, а ты обращаешься ко мне как к скоту. Браво, Ваше Императорское Величество, — её слова были полны сарказма и боли. Германия, не в силах сдержать гнев, закричал: —Ты забываешься! В этот момент послышался смешок. Это был тот самый мальчик, которого привела с собой Самоа. С ухмылкой на губах он наблюдал за взрослыми, словно не осознавая, какую бурю вызвали его родители. —Это еще кто? — недоуменно спросил Германия, глядя на сына. —Твой сын! Такой же невыносимый! — с яростью произнесла Самоа, вырывая руку из маленькой ладони мальчика и начинаю злобно размахивать обеими руками. Мальчик, не обращая внимания на напряжение, продолжал смотреть на них с веселым интересом. Его белые волосы развевались, и его рубиновые глаза, такие же как у отца, сверкали от любопытства. Германская империя, присев на корточки, с едва скрываемой иронией разглядывал своего сына. –Ну и как тебя зовут, мистер мой сын? – спросил он, голос звучал скорее саркастично, чем с отеческой нежностью. –Рейх! – радостно воскликнул малыш, уставившись на отца.– У нас похожи глаза, – добавил он, совершенно не замечая напряженной атмосферы. –Угу, – буркнул Германия, кивая. Самоа, скрестила руки на груди, и когда Германская Империя перевел взгляд на нее, она отвернулась, демонстрируя свое отвращение к мужу. Ее презрение было глубоким, вызванным не только постоянными изменами Германии, но и его пренебрежительным отношением к ней как к простому инструменту для продолжения рода. Самоа происходила из влиятельной, но бедной аристократической семьи, и брак с могущественным императором был для нее единственным шансом подняться на вершину общества. Однако, надежды на счастливую жизнь быстро угасли. В ее глазах Германия был не любящим мужем, а расчетливым правителем, который использовал ее для достижения своих политических целей. В этот момент двери снова распахнулись, и в комнату вошёл Российская Империя. Его появление моментально приковало к себе внимание всех присутствующих. Самоа, мгновенно переменившись в лице, низко поклонилась. –Всероссийская Империя, Ваше Императорское Величество, для меня честь даже просто видеть Вас, – пролепетала она, голос её дрожал от поддельного почтения. Германия же, напротив, посмотрел на Россию с явным теплом и нежностью, что не ускользнуло от внимательного взгляда маленького Рейха. Он, с детской непосредственностью, подошёл к матери и, дергая её за юбку, тихо спросил: –Мама, а почему этот дядя на девушку похож? И кто он вообще? Самоа, раздраженная внезапным вопросом и присутствием России, прошипела в ответ: –Цыц, не сравнивай его с девушкой! Если ты так решил из-за цвета волос, то у тебя тоже такие! Не возникай! Рейх, однако, не унимался: –Не-е, мне просто кажется, он выглядит ухоженнее тебя. – Да как ты…! – взвилась Самоа, готовая уже разразиться яростной бранью. Германия и Россия, наблюдавшие за этой сценой, переглянулись. –Когда-нибудь ты успокоишься, истеричка, – устало произнёс Рейх, массируя виски. Германия с трудом сдержал смех. Самоа, потеряв самообладание, замахнулась на сына. Но Германская Империя, мгновенно отреагировав, перехватил её руку. –Как ты смеешь поднимать руку на моего наследника?!" – его рык эхом разнесся по залу, заставив вздрогнуть даже самого Рейха. Российская Империя, очевидно, недовольный развернувшейся домашней соррой, вмешался: –Простите, конечно, что вмешиваюсь, но свою драму докончите потом. Господин Германская Империя, что означает ваш стих? Я не понимаю, к чему это письмо... Германия, демонстративно отстранив от себя Самоа, с почти театральным жестом приблизился к России. Его лицо, сейчас выражало настоящую, почти отчаянную страсть.В руках он сжимал небольшую, изящную шкатулку, вероятно, содержащую драгоценности – традиционный свадебный подарок в высших кругах. – Ваше Императорское Величество… – начал он, голос слегка дрожал, выдавая волнение, – я склоняю перед Вами колено и предлагаю Вам руку и сердце. Я отдаю Вам весь мир, все богатства и могущество Германской Империи. Только Ваш ответ, Ваше согласие, сделает меня поистине счастливым.– Он поднял глаза, полные ожидания, на царя, надеясь увидеть ответ. Однако ответа не последовало. Тишина, казалось, сгустилась, давя на присутствующих. Лицо Российской Империи, до этого момента скрывавшее эмоции за маской безразличия, исказилось. Внезапный, резкий отказ, произнесенный с нарастающей силой, разбил хрупкую иллюзию согласия: –Нет! Нет! НЕТ!. Его голос, хотя и негромкий, пронзил зал, подобно удару грома. Он отшатнулся от немца, резко выдернув руку, словно опасаясь осквернения. Шкатулка выпала из ослабевших рук германского представителя, прокатившись по паркету и остановившись у подножия императорского трона. Россия, схватившись за голову, начал беспорядочно теребить волосы, лицо его перекосилось от отчаяния или гнева. Германия попытался что-то сказать, подняться, но русский царь, словно охваченный неконтролируемым приступом ярости, рванулся к дверям, сбивая по пути слуг и придворных. Его фигура, овеянная вихрем своего безудержного отчаяния, исчезла за массивными дубовыми дверьми тронного зала.