Белоснежка

Морозный ветер хлестал по лицу Германской Империи, обледенелые хлопья снега кружили в смертельном вальсе вокруг его ног. Перед ним, на покрытом снегом поле боя, лежал Пруссия. Кровавый след тянулся от длинных, испачканных алой жидкостью пальцев отца к застывающему на снегу рубиновому пятну. Глаза Пруссии, когда-то серые и пронзительные, сейчас были тусклыми от боли и всепоглощающего ужаса. Они – хищные, как у раненого зверя, – были устремлены на сына. Империя стояла, величественная и неумолимая, словно статуя, выкованная из железа и крови. Его собственные глаза, рубиновые, словно драгоценные камни, горели холодным огнем, отражая безжалостность и решимость. –Сдавайся, отец, – голос Германской Империи звучал холодно, лишенным всяких эмоций, как лезвие пронзающее насквозь. Пруссия, его старое, израненное тело едва держалось на ногах, его дыхание срывалось короткими, хриплыми вдохами, свидетельствовавшими о приближающейся кончине. Он попытался приподняться, схватившись за поверхность заснеженной земли, но резкая боль пронзила его тело. С трудом он прошептал: –Ну уж нет, сынок... – и опять сделал неудачную попытку встать, пошатываясь и чуть не падая. –Хватит этой драмы, – сказал Империя, голос его оставался ровным и спокойным, лишенным всякого сочувствия. – Ты можешь умереть быстро и безболезненно. Зачем утрировать ситуацию? Его слова звучали как приговор, окончательный и бесповоротный. Пруссия горько усмехнулся, кровь продолжала сочиться из его ран. –Хах...глупый, глупый Германия. Знаешь, люди так слепы, когда говорят, что ты похож на мать. Нет, нет, совсем нет... – его голос оборвался в приступе кашля, затем продолжил, с трудом выдавливая слова. На его грязной перчатке появилось новое, ярко-алое пятно. Он вытащил из ножен свой потертый меч, потемневший от времени и крови. Быстрое, резкое движение – и меч вонзился ему в грудь. Пруссия издал глухой стонущий крик, не звук, а скорее безуспешная попытка выразить испытываемую им боль. Он упал на колени, лицо его исказила кривая улыбка, и он взглянул на сына, в глазах его горела ненависть, смешанная с болезненной иронией. –Ненавижу... – его слова оборвались, и тело безжизненно обмякло, упав в снег Снег медленно покрывал тело Пруссии, застилая кровоточащие раны, как белое погребальное покрывало.

***

В огромном зале,повисла гнетущая тишина. Ее нарушили лишь сдавленные всхлипы Самоа и нервный, истерический смешок, сорвавшийся с ее губ. – Ха… ха… Теперь все ясно… – прошептала она, глаза ее, полные слез и отчаяния, были устремлены на Германскую Империю, стоящего неподвижно, словно мраморная статуя рядом с ней. – Российская Империя… Он … тот, кого ты так страстно любил? А я… я как дура… надеялась на вечную любовь, на совместное правление, на счастливую жизнь, полную блеска и роскоши… Моя жизнь… словно чёрная дыра, поглотившая все мои мечты… Самоа опустила голову, стиснув зубы так сильно, что побелели костяшки. Слезы градом катились по ее щекам, оставляя мокрые дорожки на тщательно наложенном румянце. Ее сын, наблюдавший за этой сценой, с широко раскрытыми глазами и приподнятыми бровями, не произнес ни слова, но его молчаливое присутствие усиливало трагизм момента. – Даже мой сын… даже он не хочет меня утешить… Кому я тогда нужна?! Ответь мне, Германия! Ты убил меня своим молчанием, своим равнодушием, своей изменой! – крикнула она, голос ее срывался на хрип. Германская Империя все так же стоял неподвижно. Его лицо,было искажено внутренней борьбой. В памяти всплывали события того ужасного утра: внезапное и беспощадное изгнание, унижение. Картина встреча с Российским Императором — гордый, сильный, но уязвимый мужчина - стал нестерпимой болью, острой и жгучей. Самоа, преодолевая внутренний страх, решительно подошла к нему, впиваясь взглядом в его холодные, отстраненные глаза. –Ты снова молчишь… Твое молчание убивает еще сильнее, чем любые слова. Это безмолвие – это осуждение, это приговор…, – прошептала она, голос ее был хриплым от сдерживаемых слез. Она прижалась к его груди, ища хоть малейшего проявления сочувствия, хоть какой-то искры былой любви. –Поговори со мной, прошу… Я бы стерла эту память, этот кошмар… Чтобы встретиться с тобой снова, в новом мире, без этих болезненных воспоминаний. Ты отдался греховным чувствам, полюбив мужчину, хотя мог умереть со мной вместе и встретиться в раю… Ты проклят вечными муками, Германия! Эта любовь – твой вечный ад… Германская Империя, вдруг очнувшись от своих мучительных раздумий, резко отстранил ее от себя, грубо оттолкнув. –Пошла вон! – рыкнул он, голос его был полон ярости и отчаяния. – Я не хочу тебя больше видеть! Я не в силах больше вынести этого… Я измучен… Даю тебе ровно два дня, чтобы вернуть ко мне во дворец моего второго сына, моего наследника. Если ты этого не сделаешь..., – он сделал резкий жест рукой, изображая отрубленную голову. Его глаза горели злым огнем. Самоа, ошеломленная жестокостью его слов и действий, не нашла в себе сил на ответ. Что бы она ни сказала, ничего уже не изменится. Она сделала покорный реверанс, и, дрожащими от страха и унижения руками, медленно отправилась к выходу. –Простите, Ваше Императорское Величество, что потревожила вас, – прошептала она, голос ее был едва слышен. Закрыв за собой тяжелую дубовую дверь, она осталась одна с своей разбитой надеждой и горькой реальностью. Ее будущее зависело от каприза разъяренного императора, ее жизнь висела на волоске. Перед ней раскрывалась абсолютная безнадежность.

***

В роскошном зале Велико-Тырново царила напряженная атмосфера. Представители великих держав собрались на решающую встречу, которая могла изменить ход истории. В просторной гостиной, украшенной богатыми гобеленами и резными панелями, уже ожидали Болгарское Царство и Османская Империя. Они облаченные в вычурные, но сдержанные костюмы, с достоинством восседали на обитых бархатом креслах. Воздух гудел от невысказанных угроз и напряженного ожидания. Затем, под звуки приближающихся карет, прибыли Британская Империя и Французская Республика. Британец, бросил свое тяжелое, расшитое золотом пальто на спинку дивана. Француз, изысканно одетый, изящным жестом опустился в кресло, его взгляд быстро осматривал комнату, оценивая ситуацию. Болгарский царь, в знак уважения, поднялся навстречу гостям, Британия махнул рукой, пресекая жест. —Не стоит вставать, — произнес он своим низким, властным голосом. —А где Австро-Венгрия? — спросил Француз, его голос, в отличие от британского, был более мягким, но не менее решительным. Османский представитель, с невозмутимым видом размешивая в своей чашке крепкий турецкий кофе, лениво ответил: —Скоро прибудет. Его слова звучали как обещание, но и как угроза одновременно. Пока Британская Империя и Болгарское Царство вели тихую, но напряженную беседу, касающуюся потенциальных военных действий , и обсуждая стратегические планы по перераспределению влияния в регионе, время тянулось медленно, словно сгущаясь в тягучую, полную ожидания тишину. Каждый жест, каждое слово, каждый взгляд - все было пронизано скрытым смыслом, все имело значение. Наконец, в зал вошел Австро-Венгрия в сопровождении Боснии. На его лице играла загадочная улыбка, которая не давала понять, что таится за ней - скрытое превосходство или скрытая тревога. —Ну, что вы решили? — обратился он к британцу, принимая протянутую кружку кофе. —Я решил, что через два дня отправлюсь к вашему брату, чтобы мирно урегулировать вопрос о России. Если он не согласится… ему же хуже, — мрачно заявил Британская Империя, его взгляд стал жестким и нетерпимым. Австро-Венгрия коротко ответил: —Ясно. Но в его ответе не было ни энтузиазма, ни несогласия – лишь холодное принятие решения, принятого другим. В этот момент Британия заметил что-то на безымянном пальце австрийца. Небольшой, но заметный блеск. —Позвольте спросить, вы поженились? — удивился британец, его голос, на мгновение, потерял свою привычную уверенность. —"Можно и так сказать, — ответил Австро-Венгрия, его улыбка стала шире. —О, и кто же эта счастливица? — с любопытством спросил Британия. —Это… счастливец. Мой дорогой Босния, — с нескрываемой гордостью ответил австриец, его взгляд переместился на Боснию, который сидел рядом с Османом, его лицо пылало румянцем. —Поздровляю! Османская Империя знает? — спросил Британская Империя, его удивление было очевидным. —Ага, он чуть со мной не подрался, когда узнал, — рассказал Австро-Венгрия, легко смеясь. Босния лишь смущенно опустил голову, а Османа передернуло.

***

Германская империя, переживая сложные эмоции, решил дать России время остыть после недавнего конфликта. Сердце императора тосковало, тянулось к своему русскому, но разум подсказывал, что сейчас, в пылу недоразумений, любая попытка сближения будет воспринята как слабость или даже угроза. Поэтому, подавив внезапный порыв, он направился в свой кабинет. Перед этим он дал строгие указания своим прислугам: младшего сына, необходимо было искупать, накормить обильным ужином и уложить спать в специально подготовленной комнате, украшенной игрушками и книгами. Слуги, поникшие под тяжестью ответственности, поспешили исполнить приказ, понимая, что настроение императора сегодня крайне неустойчиво. Германская Империя тяжело опустился в кресло, его тяжелый взгляд скользил по блестящим лакированным поверхностям. Вздохнув, он взял изящную чернильницу, инкрустированную серебром, и гусиное перо, и начал писать. Каллиграфический почерк, выработанный годами, свидетельствовал о дотошности и скрупулезности Императора. Это был не просто стих, а тщательно выверенное поэтическое послание, пронизанное чувствами, скрытыми за маской государственного деятеля. Слова выливались на бумагу, словно струи застывшей меланхолии. Стихотворение, посвященное Российской Империи, было наполнено романтическими образами и метафорами. В нем Германская Империя выразил свои глубокие чувства, использовав яркие эпитеты и образные сравнения: Российский император, ты светлый мой сон, С белыми локонами, в тайнах времен, Голубые глаза, как небесная гладь, В них звезды танцуют, их свет не уловить в крать. Ты в сердце моем как весенний цветок, В каждом твоем взгляде пронзающий звук. Ветер шепчет о том, как любовь нас нашла, С тобой, дорогой мой, жизнь вновь зажгла. Сквозь годы, сквозь бури, ты рядом всегда, Как светлое утро, как первая звезда. Словно древний дворец, в котором живу, Я пронзаю пространство, за руки веду. Ты — солнечный лучик в холодный час, Радость и счастье, ты мой крепкий запас, Вечно с тобой, как в сказке чудной, Где время не властно, и мир — только мой. Как сладка мечта, где любовь не утихает, Когда белые локоны вечер ласкает. Голубые глаза, как огни в вышине, Наши сердца бьются в едином ритме в тишине. О, как же прекрасно в любви раствориться, С тобой, мой император, вечно влюбиться. Ты — мой нежный сон, мой вечный покой, С белыми локонами, в сердце лишь ты — мой. Закончив, Германская Империя самодовольно поставил точку, положил перо, и несколько раз перечитал свое сочинение. Он вносил небольшие правки, изменяя слово или добавляя запятую. Удовлетворенный результатом, он опустил лист на стол, погрузившись в раздумья.