Хорошие девочки плачут | Молча|

В пекарне было жарко. Конечно, Ханна туда не собиралась заходить. Ей было некогда. Она быстрым шагом прошла пару кварталов и, сворачивая в знакомый переулок, с улыбкой от уха до уха нашла свой маячок. Он вел ее здоровое и большое сердце, пригвождая к месту напротив присевшего Эмбри. Тот ухмыльнулся, не поднимая глаз. Завязал шнурки на кроссовках, как в старые-добрые. Поднявшись, Эмбри расправил плечи. Ему пришлось сделать вдох и выдох, сомкнув веки. Ханна ждала. Молчала, пожирая квилета знакомым взглядом, продиктованным чувствами. Наверное, Эмбри ждал ее у этой пекарни достаточно долго, пока Колдрой бездумно блуждала по большому Сиэтлу. Ей нужно было время свыкнуться с тем, что она тут. Раз Эмбри знал, что она придет, то мог ждать ее сколько угодно. К лицу Ханны прилипла широкая улыбка. Эмбри отразил ее радость, но заговорил хрипло, слегка безжизненно — до поры до времени. — Не думал, что ты придешь, степлер. — П-ф-ф! — с напускным недовольством Ханна топнула ногой. Ее глаза пробежались по черной футболке, ставшей второй кожей на теле горячего индейца. — А тебе не холодно, Эмбри? Скоро дождь, а ты легко одет. — На твое свидание я мог вообще не приходить, девочка, — отвечал Колл. В глазах скользило прошлое, по-своему приятное. — Но я тут, так что радуйся молча. — Ха-ха-ха! Смех Ханны резко утих. Так бывало всякий раз, как Эмбри разрывал с девушкой дистанцию. Ханна здесь, Ханна близко, Ханна его. Его, его, его. Она с довольным визгом приняла поцелуй, тут же углубляя его и обвивая руками горячую шею. Временами ей действительно не хватало этого жара. Славного парня Эмбри загнал в глубины себя, как можно глубже, чтобы он не мешал ему прижимать грязную девчонку к стеклу ее любимой пекарни. Раздался звон, неуместно проскользнувший в идиллию Эмбри и Ханны. Ее ноги обвивали мужские бедра, рука утопала в мягких волосах, а внутренний голос проносился по сознанию ностальгической мелодией давно минувших дней. Эмбри себе не изменял, целуя нареченную жадно, мокро, но временами прибегал к нежности, когда чуть отстранялся и мазал губами по шее. Ханна подумала, что самое время сделать вдох и выдох. Но последний раз она прибегала к гимнастике Карлайла слишком давно. С душевным беспокойством Колдрой научилась бороться. И это очень здорово — не тонуть в бездне, а плавать в настоящем. И сегодня отдаваться Эмбри, позволяя ему делать все, что он пожелает. И что пожелает Ханна. Воздух имел удивительную способность поддерживать жизнь, но портить настроение. На надутые в недовольстве губы Ханны Эмбри опустил краткий чмок. Она фыркнула, вынуждая его посмеяться. Какая прекрасная весточка из прошлого. Лицо Эмбри было перед ней светлым, но глаза светились печалью. Или тоской — одно другого хуже. Ханне пришлось зарядить его оптимизмом, несмотря ни на что. Ее губы прошлись цепочкой из поцелуев по мужским щекам, провелись до уха и спустились на шею. Эмбри рвано дышал, наслаждаясь стуками сердца этой любимой липучки. Когда-то все это казалось обыденным, само собой разумеющим. Гадкая молодость любила раздавать обещания, ни о чем не жалея. Эмбри сам оторвался от Ханны. Та поперхнулась изумлением, открыв рот. Как так? Он научился существовать без нее? Пока Колдрой быстро мирилась с этой информацией, находя ее весьма сносной, глазами она осматривала улочку большого Сиэтла. Множество левых лиц скользило мимо них, отдаваясь собственной судьбе и не проявляя никакого внимания к Ханне, зажатой крепким телом у стены пекарни. Ханна забыла обо всем моментально, едва поймала взгляд Эмбри. Он играл с кончиками ее коротких волос. Модное рваное каре шло Колдрой, как ему было положено — иначе она бы никогда не отдала за эту стрижку сто баксов. Услышав от Колла вдох и выдох, Ханна прикусила губу и шепнула: — Чем займемся? — Хочешь тех невкусных булок? — пусто спросил Эмбри. Его лицо было отрешенным ко всяким булкам, когда рядом была Ханна — это нормально. — Или погуляем? — Булки будут на вкус, как вата, — отвечая, Ханна начала дергаться в крепкой хватке, отчего Эмбри опустил ее на землю, но прижал к своей горячей груди. — Как в прошлый раз. Там от шоколада одно название, Эмбри. Эмбри закатил глаза. То было его любимым занятием, когда Ханна начинала недовольно бухтеть. Но в ее словах была правда. Однако, она бы никогда не вынудила Эмбри испытывать какой-то стыд за то, что булки не удались. Они всегда были гадкими на вкус. А Ханна — всегда очаровательна в своей взвинченности. Она вновь оказалась в плену горячих рук, чувствуя поцелуй на виске, переполненный нежностью. Проклятье никогда бы не победило именно чувства Эмбри. Никогда. Но он продолжал слегка расстраивать Колдрой, в особенности, когда взял ее руку и огладил безымянный палец. Пустой. — Вообще не носишь? — Конечно, нет, Эмбри, — шикнула Ханна. Он спрашивал глупость. — Я же не мазохистка. Но все еще храню его дома. Эмбри ничего не ответил. Слова были лишними — так, пустым трепом, который останавливал его от очередного поцелуя. Но от сладких губ бледнолицей пришлось оторваться, когда она заворчала. Свободой Ханна воспользовалась весьма удачно, отойдя от Эмбри на шаг и кивая рукой на перекресток. — Пошли прогуляемся до подземки, куда ты меня загонял, как маньяк. Когда караулил у пекарни. Эмбри громко фыркнул, дернув головой. Да, Ханна говорила по делу, но теперь это дело не имело никакого значения. Важней было повторно прижать к себе бледнолицую, а та дала деру, быстро убегая от Эмбри в сторону подземки. Он дал ей фору для приличия. А потом догнал быстрей, чем Ханна занырнула в подземку. Она взвизгнула, улыбаясь и покорно позволяя обнять себя со спины. Подкинуть в воздух, опустить поцелуй на макушку волос и сделать глубокий вдох, дразня ноздри приторным шоколадом — все Эмбри было дозволено. — Опа! — глаза Ханны приметили газетный киоск и тут же расширились от изумления. Эмбри позволил ей подойти к нему. — С ума сойти, Эмбри! Это же газеты! Журналы, бумажные открытки! — Угу, — сухо отвечал Колл, пожимая плечами. Он подошел к Ханне, разглядывающей стопку с журналами через грязное стекло. — Смотри, а! Какое знакомое лицо! Лицо ослепительной Леи Клируотер на обложке модного журнала «Vogue» улыбалось парочке. Та переглянулась, отражая улыбку известной супермодели. В глазах Эмбри скользили нотки братской гордости, а лицо Ханны светилось восторгом и, кажется, легкой завистью. Но грех ее было в этом винить. Девушка, в последний раз взглянув в глаза квилетки, где веки были покрыты блестящими кремовыми тенями, взглянула на Эмбри, прищурившись. — Какое же старье, Эмбри… Бумага! — Иди ко мне, девочка. — Ах! Можно было попробовать убежать. Но нет более бесполезной вещи в мире, чем попытка спрятаться от собственных чувств. Эмбри зажег фитиль, едва вернул Ханну ближе к своему телу, обрушив еще один поцелуй на губы. Подземка за их спинами существовала в обычном времени, а Ханна и Эмбри застыли, с трудом дыша и почти не ощущая почву под ногами. Эмбри резко оторвался, когда тело бледнолицей затряслось. Она громко фыркнула в возмущении — вроде как, обязанностью любого запечатленного дурня было одаривать нареченную привкусом сладости во рту. Но все из Ханны вылетело — без остатка, любые эмоции, помимо изумления. Колл вскинул ее в воздух и подождал, пока ноги Колдрой обхватят его тело. Ханна прижалась к Эмбри, сомкнув веки и услышав от него: — Держись! — А! Облачка. Пушистые и мягкие облачка, согревающие подрагивающее тело Ханны. Та упала в них, утонув в несоизмеримом чувстве спокойствия и любви. Секундой позже она увидела, как Эмбри склонился над ней, держа опору между телами на сжатых кулаках. Растянув губы в ухмылке, Ханна обратилась к врожденной наглости, громко вскрикнув: — Требую розовый неон! Пока Эмбри закатывал глаза в притворном недовольстве, он несколько раз звонко хлопнул в ладоши, после чего на их тела упал яркий розовый свет. Как на сцене, подсвечивая театральную сценку, где все было замечательно. Ханна успела довольно взвизгнуть перед тем, как Эмбри повалился на нее. Как приятно было не ощущать боль, которая раньше пронизывала каждую клеточку ее тела. И ничего ни хрустело, ни трещало — разум не затуманивался, а глаз был зорким, примечающим каждую капельку пота на покрасневшем лице индейца. Моменты близости всегда были удачны — в любой жизни, в любом времени. Во сне и в реальности. Ханна задыхалась, принимая Эмбри. Его толчки, как всегда — глубокие и размеренные, доходящие до таких глубин удовольствия Колдой, о которых она и не подозревала. Вдох вышел сквозь сжатые зубы бледнолицей, но уста моментально раскрылись, выпуская громкий стон. А Эмбри рычал, хрипел, кусая шею и мочки красных ушей. Все ему было знакомо, все принадлежало ему. В какой-то момент Ханна протрезвела, избавившись почти от всех остатков опьяняющего секса. Но Эмбри резко прервался, взглянув на нее с прищуром. Он чувствовал Колдрой, наперед предугадывая каждую дерзость с кончика ее языка. Речь Ханны бесстыжий индеец нагло пресек, толкнувшись особенно глубоко. Облака заземляли их тела, но души парили. — У на-а-с… Сви-ида… Ах! Свидани… Э-э-эмбри! — У нас свидание, — делая запинки перед каждым словом, любезно продолжил Эмбри. Но Ханна не понимала, какая речь скользит в ее ухе хриплым шепотом. Все у нее плыло, кроме последующих слов. — Свидание, да… Цветы, конфеты, все такое… Да ты не ходишь на свидания, девочка. — Ха-а-а… Ханжа! Толчок, толчок, толчок. И — взрыв, горячей волной прогулявшийся от макушки до кончиков пальцев на ногах. С Эмбри всегда было горячо. Ханна мысленно захихикала, вспоминая свое давнее обещание купить в дом Колла, построенным на крови и костях, вентилятор. Чтобы когда-нибудь не задохнуться. По ее внутренним складкам стекала горячая сперма, пока Эмбри вновь прижимался к ней, ловя поцелуем опухшие губы. У Ханны в запасе было целых три секунды, чтобы отвесить ему дерзость: — Изменяешь жене, славный парень. Какой ты бесстыжий! — Изменяю, — голос Колла вынудил сердце Колдрой не провалиться мимо пяток, а примкнуться к нему поближе. — Как же похуй. — Ах! Пока Ханна закатывала глаза, а перед ее взглядом мелькал розовый неон, Эмбри продолжал отправлять ее мысли в стратосферу. Тело Колдрой предательски не слушалось свою хозяйку, подстраиваясь под умелые руки Колла, выгибаясь для удобства. Она отдавалась ему без остатка. Услышав от Эмбри ехидные слова, адресованные Ханне, та вспыхнула и хотела поставить его на место. Вы только посмотрите на этого славного парня. Да как он посмел цитировать ей ее, опираясь на мужа Колдрой? Хотелось поставить бесстыдника на место, да было некогда — вновь Ханна захлебывалась стонами. Она прижала ладони к лицу, ощущая по телу приятную щекотку. Удивительно, как мурашки нашли себе на нем место и не сместились куда-то в облака. Пока Эмбри расцеловывал шею Ханны, та невольно вскинула рукой — разум отдавал поводья чувствам, где Колдрой теряла над собой контроль. Но, увидев собственное запястье, она подумала — как приятно снова быть молодой. Старость никому не была к лицу. Быть красивыми в ней умели только деревья. — Как ты, девочка? — вопрос Эмбри утонул в ее глубоком вдохе. Ханна поморгала, очнувшись. Умел Колл отключать ей мозг — в этом был его природный талант. Колдрой приметила, что она была прижата к горячему боку. Эмбри глядел на нее внимательно, отчего только нагнал смех. Его вопрос был этого достоин. — Как я? Это же сон, Эмбри. Я тут молода, зелена и свежа, как прежде. Ничего не болит, не хрустят кости, не скачет давление. И думаю так, как прежде — ясно и трезво. Все замечательно, славный парень. Вот только… — когда Ханна только начала рассказывать хорошие новости, Эмбри напрягся заранее. Он дернул головой, сомкнув веки и не глядя на помрачневшую девушку. — Восемь лет не объявлялся, Эмбри. Почему? — Прости, степлер, — выдохнул Колл. Он сам собой не гордился. — Мой мозг слабеет. Все-таки, я не обращаюсь уже больше шестидесяти лет. Оттого старею вместе с тобой. Меня берут земные болячки. — Сейчас ты тоже болен? — обеспокоенно спросила Колдрой. Тихому «нет» от Эмбри она не поверила. — Я помню, что тринадцать лет назад у тебя нашли диабет. А сейчас у тебя что? У меня вот рассеянный склероз, артрит, гипертония… — О, боже, степлер, — посмеиваясь, прервал Колл. Удивительно, как они сходились с Ханной на почве слабого здоровья. — У меня тоже самое, только еще диабет, как ты сказала. Но я пока живу. Дряхлым стариком в инвалидной коляске, но живу. — А я без коляски. Но с тростью, а еще с сиделкой. Спасибо сыну, что не бросил. Эмбри вдруг улыбнулся. Колдрой подкинула ему прекрасную тему для обсуждения. Она лежала на его крепкой груди, гуляя пальчиками по коже. Тело горячего индейца было таким, каким она его запомнила. Наверное, Ханна никогда бы не хотела увидеть его в инвалидной коляске. А Эмбри бы хотел просто ее увидеть — в реальности, чтобы больше никогда не забыть. Но увы и ах. И с кое-кем еще он жаждал познакомиться, но довольствовался только историями Ханны. Как сейчас. — Как там моя детка? — В доме престарелых, — нараспев ответила Ханна. Эмбри прыснул, дернув головой. — Ну а что, Эмбри? Ей восемьдесят три. Здоровье у Венди не очень, конечно. Оно и понятно. Но маразмом не страдает. Я раз в месяц навещала ее с Картером, но в последнее время он слишком занят. Вечные командировки. На работе повысили до вице-президента компании. — Замуж не вышел? — спросил Эмбри. Ханна на долю секунды увидела, как он сморщился, но тут же вернул себе лицо. Хихикнув, девушка подумала, что некоторых людей стремительно меняющийся мир никак не изменит. Может, это была заводская настройка всех настоящих мужиков? Чувствовать легкое отвращение к гомосексуалам? — Нет. Не думаю, что поведет кого-то в загс. Но уже больше десяти лет встречается с Ричардом. Хороший парень, он мне нравится. Я тебе о них говорила, — Колдрой с ехидным прищуром осматривала молчаливого Эмбри. А тот закатывал глаза, ясно показывая, что тема ему не слишком приятна. — Да будет тебе, ханжа. У нас уже официально одиннадцать полов признано, а ты тут морщишься, когда речь заходит о мужской любви! В конце концов, Картер не твой сын, поэтому смирись. Вот твоя Венди оставила за собой четырех детей и кучу внуков. А у меня три месяца назад родилась еще одна правнучка. По итогу их две, а правнук — один. Или их больше, уже не помню… Ох… и куда мне столько? Эмбри прервал болтливую девчонку. Еще чего не хватало давать ей шанс проехаться по его сердцу ржавыми ножницами. Ханна ворчала для проявления характера, но улыбалась, сама подставляя губы под новый поцелуй. И еще один, и еще один. Их было так много и, в тоже время, так мало. Ханна и Эмбри по сей день были живы. Только Колдрой нарвалась на неприятность, но приняла ее с достоинством, громко рассмеявшись. Эмбри обрушил шлепок на ее ягодицу и быстро вернул к своему члену, когда она опять спросила: — Не переживаешь из-за Эммы? Эмма, Эмма. Как будто бестолковая Ханна не знала, что душе Эмбри было все равно на левых женщин. Но проклятье выкинуло из его сознания мысли о Колдрой. Когда он прожил без нее больше шести лет, успев закончить университет и поступить в ординатору, то понял — хватит. Все время Колл довольствовался короткими связами, пока не надумал завести семью. В то время он уже жил в большом Сиэтле и перестал обращаться. Конечно, долгое время у него проскальзывали страхи, что он может на ком-то запечатлеться. Не хотелось разочаровывать девушку, которую он выбрал. Эмма Джексон была красивой бледнолицей, его однокурсницей. Она не заслуживала разбитого сердца. Но Эмбри больше думал о себе — может, подло. Зато он смог построить с ней семью и обзавестись не меньшим потомством, чем Колдрой. Дети, внуки, правнуки — всех не счесть. Большая и дружная семья, как было положено американской мечте. Когда секс закончился, с придыханием Ханна потянулась в мягких облачках. Голова Эмбри лежала на ее груди. Женские пальцы перебирали мягкие волосы. Не сдержавшись, Ханна дернула головой к макушке. Терпкий аромат ее волка. — Ну, по Эмме не скучаешь? — Степлер, — Ханне пришлось притихнуть. А то она нарвалась на бомбу, заранее на надев бронежилет. — Давай ты закроешь эту тему? Я не считаю себя изменником. Потому что в жизни — это не «я». Из-за ебаного проклятья я потерял свою судьбу. Тут, во сне, я авторитетно тебе заявляю в сотый раз за все время — я не люблю Эмму. Я даже не могу думать о ней, когда ты рядом. — Но в жизни любишь? — Конечно. Иначе я бы на ней не женился. Я в забвении, блять, степлер! — Эмбри перешел на крик. А Ханна моментально встала на иголки. Конечно, в собственном забвении она сама была виновата. Но не нарочно же — разве это не причина ее простить? Но под злобным прищуром Колла все дерзости вылетели из нее без остатка. Прикусив губу, девушка прикрыла глаза. Эмбри нависал над ней с почерневшими омутами. На молодом и прекрасном лице застыло выражение удушающей ярости. Вдруг Колл резко запрокинул голову, сделав вдох и выдох. Он не собирался спускать пар на Ханне, потому что не видел ее виноватой. Само собой — ведь она не сказала ему правды, почему проклятье вышвырнуло ее из жизни стаи. Ханна, что, смелая? Этого не будет написано в ее завещании. — Эмбри… — тихо начала Колдрой, поглаживая ладонью его оголенную грудь. — Успокойся, пожалуйста. — Прости, девочка… — вновь сделав вдох и выдох, Колл прижался губами к шее бледнолицей. С жаром и искренностью он продолжал свою речь, прерываясь. — Ты знаешь, что я никогда тебя не обижу. Я бесконечно зол на то, что не смог прожить эту жизнь с тобой… — Но ты прожил отличную жизнь, Эмбри, — резко вставила Колдрой. Губы Эмбри охватила слабая улыбка. Ханна моментально ее отразила, обхватывая руками мужскую шею. — Ну, в самом деле. Конечно, жаль, что я не смогла трахать тебе мозг все это время. Но сам посуди… Ты отучился, стал акушером-гинекологом… О, кстати, а почему именно это направление выбрал? — Я тебе рассказывал, — фыркнул Эмбри. Но тут же смутился, попрекнув себя за глупость. — Прости, я забываюсь в наших снах. Старость, да… — Старость, — язвительно повторила Колдрой. Тычок пальцем в грудь Эмбри принял с тихим хихиканьем. Ханна была на той стадии жизненного пути, когда проблемы уже не волновали ее сердце, а логика отдыхала в забытие. Иными словами, она пребывала в глубоком маразме. Но сны давали возможность почувствовать себя прежней. Мысли ее слушались, собираясь в кучу и ловко находя нужные. Но провалы в памяти были — все-таки, все равно они были не молодыми. Когда Ханна театрально прокашлялась, она уже сидела на коленях Колла, а тот глядел на нее с улыбкой. Какой-то неуместной она казалась. Люди редко улыбались, когда с трудом сдерживали слезы. — В общем, что я говорила… А, да. Ты отучился, Эмбри — всегда пожалуйста за мой великолепный подарок! Стал прекрасным специалистом… Так почему акушер-гинеколог? — Мне нравится иметь отношение к новым жизням, — тихо ответил Эмбри, поглаживая короткие волосы Ханны. Тут же он спросил. — Давно постриглась? — Я тебе рассказывала, — ухмыльнувшись, ответила Колдрой. Один-один. — А, да. Тоже старость. Ты будешь меня перебивать, бесстыжий индеец? Я тут собралась рассказывать за твою классную жизнь. — Ох, сам расскажу, — Ханна вскрикнула, когда Колл подкинул ее без особых усилий. — Образование, жена, детишки, внуки и так далее. Все у меня было. В принципе, я действительно доволен своей жизнью. В особенности тем, что ни один из моих двух сыновей не обратился. А внуки и правнуки тем более не станут волками, потому что все разъехались по теплым штатам. — Скучаешь? Приезжают в гости? — спросила Ханна, когда Эмбри замолчал. Но он кивнул, слабо дернув уголками губ. — Не думал найти себе какую-нибудь пассию на старости лет, Эмбри? Или у тебя уже ничего не стоит, а? Колл искренне возмутился. А Колдрой чувствовала себя превосходно. Она не жалела о последствиях, которых навлекла на себя. Пока проворные мужские пальцы гуляли по ее телу, смех Ханны быстро перешел в рваные хихиканья. Она не сдавалась, повторяя свой вопрос. В конце концов, по сей день девушка придерживалась мнения, что мужская природа всегда брала свое. А, учитывая титаническое здоровье Эмбри, раз он прожил больше ста лет — его член мог вставать, как по команде, завидев красивую женщину. Все равно на его инвалидную коляску. Вряд ли бы она помешала мужчине найти близость с кем-нибудь еще. Ведь Эмма умерла больше двадцати лет назад. Но Ханна продолжала о ней язвить, потому что знала — славный парень всегда загонялся, если делал что-то неправильное. Как же он был хорош. — Я целыми днями пересматриваю любые сериалы и фильмы молодости, степлер. И гуляю, когда приходит Шейра. — Правнучка? — спросив, Ханна получила в ответ кивок. Она поудобней устроилась на коленях Эмбри, готовая пуститься в разнос. — Кто там еще у тебя, Эмбри? Два сына, три дочки… Внуки… А дальше я забыла. Беверли, Мейсон, Рэй, Шайло, Джилл… Так? — Рэйвен, Кара, Вайлет, Морти, Томас… — продолжал Колл, но быстро свинтил с темы о своей семье. Ханна тихо ахнула, когда мужские руки ухватились за ее талию. — А тебя, степлер, помимо моей крошки Венди — Картер, Бри, Стефа, Тайриз, Мерл, Клара… Это все? — Очень надеюсь, что да, — недовольно заворчала Колдрой, выпустив из Эмбри смех. — Ох, славный парень. Я родила от тебя одну дочку, а от другого — сына. А Венди нарожала двух детей, а те пустились во все тяжкие… Знаешь, даже обидно, но не из-за большого потомства, а от того, что мои также разлетелись восвояси. Видите ли, в новой стране, Калифорнии, климат и жизнь лучше! Да когда она еще была простым штатом, там не было ничего выдающегося, чтобы бросить ворчливую бабку! — Тебя никто не навещает? Только сиделку оплачивают? — Ханна не сдержала громкого смеха. Ох, этот Эмбри — сколько было в нем беспокойства. — Навещают, навещают. Правнучка Клара и мой сынок, они остались в Мэне. Остальные тоже приезжают, но раз в год, а то и больше. Теперь понимаю своих родителей и бабушку, царство им всем небесное. Это обидно, Эмбри. Кстати… — к Ханне вдруг пришло озарение. Но ни ей, ни Эмбри оно не понравилось. — А почему ты никого не назвал Брук или Тит? Не вспомнил этого? — Нет, — никогда Колдрой не научится следить за языком. От нее были одни проблемы, в этот раз выраженные в печальном взгляде Эмбри. — А ты почему не назвала? Ты же помнишь. — Каллены сказали, что я не должна ничего забирать из прошлой жизни, иначе бы долго приходила в себя. Но вообще, Эмбри, Брук и Тит имели место быть только с твоей фамилией. Им не шло ни «Ларсон», ни «Лэнгдон», ни, упаси боже, «Имайя». Но у моего последнего мужа была нормальная фамилия… — «Доусон», — сквозь зубы выдавил Эмбри. Ханна натянула улыбку, помня, что этот мужчина всегда был горячим ревнивцем. — Четыре брака, степлер? Куда так много? — А ты свечу подержать хотел, Эмбри? — запела Ханна. Она даже почти не сморщилась, когда Эмбри ее ущипнул. — Да будет тебе. Много мужиков, потому что меня вечно что-то не устраивало. Не пахло особой любовью. Но с последним мне было очень хорошо. Жаль, что Рэдмонд уже умер. Скучаю. Не ревнуй! Эмбри сделал вдох и выдох, притихнув. Дальше произошло вот что — ничего. Глаза его потеряли былую живость, а лицо все краски. Ханна также все отразила, но улыбалась — слегка нервно, но хоть как. Не получилось у нее вступить в счастливый брак. С каждым из мужей было хорошо, но не так, как должно быть. Ни с кем из них тело не охватывало приятной щекоткой, табуном не проходили мурашки от безобидных прикосновений и даже поцелуи, казалось, нередко были бесчувственными. Но все мужья любили Ханну. А она приспосабливалась, пока не ощущала внутри большую дыру. Тогда ей приходилось срочно подавать на развод, чтобы не утонуть в бездне и продолжать жить. Быть может, она бы осталась одинокой. Но в двадцать четыре года, когда Венди пошла в детский сад, Ханна возжелала любви, так сильно, что начала видеть ее в лице каждого прохожего. Но если отбросить лирику и обратиться к единственной извилине, то та сообщит Ханне Колдрой — она тоже прожила хорошую жизнь. А когда в тридцать четыре года перестала пить таблетки, то осознала, что без них может ощущать счастье. Пока Эмбри способствовал появлению на свет новых жизней, закончив ординатуру, Ханна перебралась из Нью-Йорка в штат Мэн. То было ее предназначением — следовать за первым мужем, которому предложили хорошую работу. Инженеры в морском порту получали отличные деньги, а Колдрой было, в принципе, не важно, где писать новые сказки. Ее имя найти было не трудно — оно было на всех полках, на всех распродажах дорожного чтива. А когда Ханна ушла в утиль, ближе к сорока годам, то ей ничего не оставалось, как выйти на обычную работу. Помог красный диплом университета Сиэтла, давно подаренный Калленами, потому что свою учебу Колдрой не продолжила. Как-то было некогда — там ребенок, там муж, а там ночные кошмары, редкие, но слишком реальные. Пенсию она встретила, работая учительницей начальных классов. Конечно, с годами у нее не прибавилось мудрости, чтобы направлять светлые умы. Но она справлялась с ними — этого хватало. Дочери от Эмбри и сына от четвертого мужа, вдобавок писательства и отсутствия карьерного роста в простой школе маленького пригорода штата Мэн вполне хватало Колдрой, чтобы ответить на вопрос Эмбри с улыбкой: — Я была достаточно счастлива, Эмбри. Правда. — Это самое главное, — охрипшим голосом ответил Колл. Неужели, он врал? А нет. Говорил честно и от сердца — не умел по другому, если дело касалось счастья Ханны. Та промолчала. С ее губ не сходила улыбка, как бы разум не напрягался, сочтя голос Эмбри каким-то безжизненным. Ну что ж, в старости есть свои плюсы — перестаешь удивляться. Ханна взмела глаза вверх. Там слабо мерцали звезды. Розовый неон погас тогда, когда Эмбри сделал вдох и выдох, сомкнув веки. Не было смысла его подбадривать. Еще впервые, когда им приснился общий сон, Ханна сама себя утешала, понимая, что Эмбри не вспомнит о нем. Но все равно у него болело. За восемьдесят три года у них было больше тридцати вечеров, пока Колл не исчез на восемь лет. Мозг его слабел, а Ханна в принципе его не имела — все сны принадлежали Эмбри. Сколько еще им осталось времени вместе, пока костлявая не утащит в могилу? Но… раз оттуда не возвращаются, то, может быть, там лучше? Эмбри поднял Ханну на ноги. Та продолжала улыбаться. Так было нужно, чтобы сердце не разорвалось от радости и восторга от долгожданной встречи со славным парнем. С годами Ханна перестала ощущать к нему притяжение. Но не во снах — никогда. Не были они подвластны духам квилетов. Здесь они не победили. Какое-то время Ханна кружилась за руку вокруг Эмбри, пока он не остановил ее, прикрыв ладонями глаза. Секунда — и облака исчезли. Новое место Колдрой понравилось еще больше. Она хлопнула в ладоши, по-хозяйски распахивая дверь дома Колла. Все так, как было. Диванные подушки, казалось, не сдвинулись и на сантиметр. На кухню Ханна не проходила, но была уверена, что там опять была грязная посуда. Славный парень тоже имел недостатки. Он тихой поступью прошел в дом, наблюдая за Ханной, кругами обхаживающей гостиную. Взгляд ее пытался приметить какие-то изменения, нюх поймать новые запахи, но все старое. Любимое и знакомое. Только иногда это переставало внушать теплое чувство ностальгии, а, напротив, вгонять в удушающие слезы. Но пришлось их придержать, лишь прилипнув взглядом к одной из фотографий на стене. Там некоторые из членов семейки уродов радостно махали ей рукой, встречая широкими улыбками. Кратко взглянув на Эмбри, присевшего на диван и сделавшего вдох и выдох, Ханна подумала — может, промолчать? Но думала она недолго. Думать — не ее. — Жаль, что все так сложилось, — начала Коллдрой. Она больше говорила для себя. Но ее сердце, как и сердце Эмбри, быстро сжалось в железных тисках. — Но уверена, что под конец жизни Сет был счастлив. Как и Зои, спустя четырнадцать лет после его смерти. Она… она так никого и не нашла? — Нет. Растила Рокки, Летишу и Натана одна. Сэм и Эмили были рядом. Это ты помнишь? — Помню, — Ханна совершила непоправимое. Сделав вдох и выдох, она поняла, что теперь ни раз к нему прибегнет. Больно. — Помню, что Зои умерла от инфаркта в тридцать восемь. А Сет — в тридцать три. Погиб при битве с итальяшками. Эмбри, прости… Могу замолчать. — Столько лет прошло, степлер… — тихо отвечал Эмбри. Его глаза были прикрыты, а руки сжаты в кулаки. — Больше пятидесяти. В конце концов, ты права, что они были счастливы. И моя младшая сестричка тоже. Она любила их детей и нашла в них утешение. — Ну, после университета заделать, конечно, в течении четырех лет сразу троих — это сильно, — Ханна удачно увела в разговор в шутку. Эмбри слабо улыбнулся, ответив: — Ее никто не заставлял. Она сама захотела быть с ним. Ты же знаешь, что волк может стать для нареченной не только возлюбленным. Как Кви… Кви… — Эмбри, — прикусив губу, Ханна тихо пискнула и в два счета подобралась к квилету. Да, прошло очень много времени. Но что-то ему было неподвластно. Особенно крепкие братские узы с Квилом Атеарой, чье имя по сей день Эмбри было тяжело произносить. Но Ханна успокаивала, осыпая его лицо нежными поцелуями. Колл взял женскую ладонь, приложив ее к груди. Под ним — сердце, которое всегда будет вспоминать Квила с любовью. — Лучший из лучших… — и у Ханны болело. Это нормально, ведь когда-то она буквально отдала свою жизнь за этого парня. — Знаешь, Эмбри, я думаю, что Квил очень расстраивается, когда видит тебя или Джейка такими грустными. Не думаю, что он о чем-то жалеет. Это в его духе — быть таким хорошим человеком. — Шестьдесят семь лет, как его нет. А у меня до сих пор чувство, что он позвонит мне в любой момент и начнет сыпать тупыми анекдотами, — поймав на лице Эмбри кривую ухмылку, Ханна сделала вдох и выдох. — Но ты права, девочка. Он умер героем. Но и дураком. О, это было очень в духе Квила Атеары — выкинуть из головы тот факт, что он не обращался больше десяти лет, оттого не мог похвастаться прежней силой. Спасти незнакомку в большом Сиэтле от компании пьяных отморозков и умереть в драке от травмы головы — это то, из-за чего бы он никогда не расстроился. Девушка спасена, семья Атеары в безопасности, а Клэр — тем более. Но было забавно, что с годами зверь под ребрами засыпал так крепко, что не мог обнажиться в решающий момент. Чтобы чья-то судьба изменилась. Но так было здорово иногда подумать, что люди ей управляли. По-детски наивно. Квил завоевал Хоуп. Он оставил за собой двух детей — Розиту и Джейсона, и никогда не покидал резервацию. Его она полностью устраивала — ничего для Атеары не имело значение, пока вдали шумел океан, а ноздри колол запах свежей хвои, перемешанный с ароматами членов стаи и трупной вонью хладных демонов. Но все когда-то исчезало. Только одно было неизменным — природа квилетов. Потомки Квила — внуки и правнуки, вместе с потомками семьи Сэма и Эмили, Сета и Зои продолжили дело своих предков. Ныне по лесам штата Вашингтон скакали их мохнатые задницы. Резервация была в безопасности. Кто знает. Может, с годами уже ни для кого не будет важным, что когда-то на этих землях разгуливали хладные демоны, ходя по гостям, а к кому-то наведываясь посреди ночи и вгоняя в ярость. Хаотичный мир всегда менялся. Но воспоминания — они были не его. — Кто-то еще живой, Эмбри? Помимо тебя и Джейка с Несси? — И Лейхота? — с прищуром добавил Колл. У Ханны стояла сложная задача — смутиться до кончиков ушей или дать нахальному Эмбри пощечину. Но она ничего не выбрала, лишь удивившись. В глазах Колла не плескался едкий гнев. Но с чего бы ему ненавидеть Пола, если из их жизней исчезла Ханна? Эту правду та прочла в его взгляде. А он добавил подробностей, говоря тихо и без капли издевки. — Он свободолюбивый сукин сын. Ему всегда двадцать восемь, степлер. Все еще обращается. Сейчас путешествует по миру. Навещает меня раз в полгода. Рэйчел была в пролете, а пока он ни на ком не запечатлелся. Думаю, что он счастлив, девочка. Все у него было — даже, как помню, лет тридцать назад создал свой ринг. Может, он до сих пор есть. Короче, Ханна, Пол доволен. Клянусь. — Только ты, он, Несси и Джейк? И все? Все остальные… — Все умирают, Ханна, — голос Эмбри стал глухим, словно ему в рот забилась могильная земля. — Все умирают. Клэр ушла последней семь лет назад. Рак. Ханна сделала вдох и выдох. Эмбри подстрекал ее к витку очевидных вопросов. Нареченные, потеряв своего волка, умирали от болезней, а не по естественным причинам. Как будто оборванный кончик ниточки подкашивал их здоровье. Но Клэр прожила гораздо дольше Зои. Когда юная Янг поплыла в мыслях Ханны, та не отказала себе в удовольствии вновь улыбнуться. Эмбри заворожился бледнолицей, поглаживая ее волосы. Она была на его коленях, в его бывшем доме — его Ханна. А та вспоминала Клэр. Все шутки об этой малютке от семейки уродов были пророческими. Конечно, генералом она не стала. Но отслужила в армии, потом в полицейской академии и стала самым бойким и озорным шерифом маленького Форкса — определенно, именно таким. Квил с трудом переносил долгие разлуки с нареченной, это было ясно как день. Но у него не было выбора, если он хотел сделать ее счастливой. У Клэр не было детей. Она их никогда не хотела, но успела вступить в два брака. Наверное, Квил и Клэр уже встретились на земле их предков. Ханна честно пыталась думать только об этой парочке, но все равно не удержалась от вопроса, пролезшего в ее разум заразой. — Нареченные слабеют после потери своего волка, так? — Эмбри медленно кивнул. Ох, опять эта девчонка расшатывала его сердце. — А почему Зои после потери Сета прожила всего четырнадцать лет, а Клэр — больше сорока? — У нее не было метки. Она стала для Квила сестрой, не больше. А у Зои была. У нее с Сетом более крепкая связь. И та же интимная близость сильно на нее влияет. — Так, — Ханна вдруг встала на дыбы. Настолько быстро, что Эмбри даже не успел растеряться, а лишь завис, глядя на вскинутый женский палец. — Ты хочешь сказать… Что я проживу еще долго, если ты умрешь раньше? Когда Колл пожал плечами, Ханне показалось, что он над ней издевается. Куда ей жить еще дольше? И так на биологических часах было сто три года. Здоровье Колдрой начало ослабевать больше сорока лет назад. Помнится, она поняла, что все — баста, когда курила сигарету и чуть не выплюнула легкие. А там понеслись все модные земные болячки. Ныне Колдрой умирала со скуки в своем опустевшем доме. Ей не хотелось уезжать в дом престарелых к своей дочери, а попадать в книгу рекордов Гиннеса — тем более. — Степлер, ты что, меня наебала? — голос Эмбри стал резким. Колдрой об него порезалась, смущенно фыркнув. — Ты же сказала, что у тебя была хорошая жизнь. — Это правда, Эмбри. Но мне уже сто три года! Я когда склоняюсь завязать шнурки, то попутно думаю, какие еще дела могу сделать, пока спина опять не сорвется. И я не понимаю почему так долго живу? Из-за тебя? — Нить-то есть, Ханна. Из-за меня, да. Мне извиниться за свое долгожительство? Ханна промолчала. Эмбри, сделав вдох и выдох, додумал все сам. — Ты потеряла смысл в своей жизни? Ханна не ответила, но в этот раз громче. Вновь она огорчила Эмбри, отчего тот ловко убрал девушку со своих колен. Он сомкнул ладони, склонившись к полу и прикрыв глаза. Все могло быть иначе. С ним бы Ханна никогда не захотела умирать, как бы сильно ее ни волновало множество болячек. Но как есть. Спустя годы ответы на все вопросы сводятся к простому «потому». Ханна притихла, скрестив руки на груди и смотря сквозь большую плазму. В те года это была последняя модель. Сегодня, перед тем как провалиться в сон, Колдрой в пол старого уха слушала новости из большого мира. Телевизоры вышли из моды, уступив место голографическим экранам — нажмешь на маленькую каплю и на пустой стене вспыхнет яркая картинка. Этим вечером она вещала, что на Юпитере нашли воду. Бог знает, что человечеству делать с этой информацией. Но слава богу, что нашли. Об этом Ханна думала, ловко игнорируя пронзительный взгляд Колла, подстрекающий ее ответить на его предыдущий вопрос. Бледнолицая не поддавалась. Промолчать хорошо, а умолчать еще лучше. Более того, проснувшись, старик Колл не вспомнит ничего. Как обычно. Он зальет хлопья без сахара молоком, а потом продолжит пересматривать «Доктора Кто». Удивительно, как по сей день славный парень продолжал вести себя так, словно именно в этот раз духи откроют ему глаза. Ханна, сделав вдох и выдох, сказала: — Эмбри, я не то чтобы потеряла смысл в своей жизни. Мне просто кажется, что я уже сделала все. У меня и дети, и внуки, и правнуки. Карьера, какая-никакая, была. Книги уже не пишу — голова дважды два сложить не может, а слова в простое предложение и подавно. Муж умер, у остальных своя жизнь. Я как и ты пересматриваю старые сериалы и фильмы. Недавно дала последний шанс «Звездному пути», но нет — дерьмо дерьмовое. А они продолжают эту франшизу. Сорок третий фильм выходит в следующем году! Придурки! — А «Доктора Кто» прикрыли, — досадно добавил Эмбри. Ему стало легче. — Уроды, блять. Двадцать второй Доктор и так не удался. Я хочу когда-нибудь проснуться и увидеть, что мир такой же, как восемьдесят три года назад. Эмбри умолк. Само собой, ведь Ханна посмотрела на него странным взглядом. У Колла в глазах также застыл вопрос. Все тот же. Все могло быть иначе? Сделав вдох и выдох, Колдрой потупила взгляд. Она-то хотела напомнить Эмбри, что все вернется к былым истокам, когда они будут на земле предков квилетов. А он опять причиняет себе боль. Да, все могло быть иначе. А еще могло не быть последнего сезона «Игры Престолов», колонизации Марса, летающих медицинских кушеток и искусственного интеллекта, который теперь рисовал картины, писал книги и контролировал весь мир. Все могло быть иначе — и не могло. — Эмбри, скажи мне правду. Хотя бы в этот раз, — Ханна начала говорить, когда оказалась в выгодном положении. Эмбри упивался ее шеей, оставляя на ней горячие поцелуи и точно бы ответил, чтобы Колдрой его не оторвала. — Ты чувствуешь последствия от нашей разлуки? — Каждый день болит голова, — спешно ответил Колл. Ханна такого не предугадала. Впервые в жизни она надеялась не напрасно, раз получила ответ. — Каждый день? Как в твоем доме, в наш последний вечер? Как ты справляешься? — Таблетки, — умела бестолковая Ханна выбрать момент для разговора. Эмбри пришлось прижать ее к дивану и сцепить руки в замочек над головой. Но бледнолицая не унималась: — Каждый день пить таблетки вредно, Эмбри! Тем более на протяжении стольких лет! Ты обращался за помощью? — Ничего у меня не нашли, если ты об этом, степлер. Просто трещит башка и все. Обезбол мне помогает, расслабься. — Эмбри… ты все еще борешься… — слезы подступили к глазам Ханны. Той нужно было держаться, чтобы опять не нагнать на Колла смуту. Но последний комментарий вышел раньше, чем она сделала вдох и выдох. — Сдайся уже, славный парень. Ты душу не можешь успокоить, оттого тебя и разрывает. — Не сдамся. И, если все же вспомню, то найду твою дверь по запаху и прокачу на инвалидной коляске. — Ха-ха-ха! Очередная близость. Но в этот раз Ханна сполна не ощущала удовольствия от горячего члена Колла в своем молодом теле. Опять у него все хорошо и все в порядке. Надел на себя маску непроницаемости и решил, что Ханна этого не заметит. А та видела Эмбри насквозь. И он не позволял ей выворачивать себя наизнанку, упиваясь близостью нареченной. В конце концов, где-то он говорил правду. Ничего у него не нашли, но много таблеток пить действительно было вредно — иначе Эмбри не мог объяснить, отчего у него два месяца назад нашли рак головного мозга. И как он там нашел себе место, по соседству с раком Ханны Колдрой? Когда они были уже на кровати, а Ханна начала ощущать прямо неполноценность, не чувствуя в себе Колла, она сама на него полезла. Но прервалась, зацепившись взглядом за брошенный журнал. На прикроватном столике удобно разместилось старинное чтиво, где вновь на Ханну смотрела ослепительная Лея Клируотер. Эмбри явно не был доволен остановке, когда бледнолицая уже оседлала его бедра. Она тихо простонала, когда Колл начал расцеловывать ее обнаженную грудь. Рвано дыша, Ханна с трудом говорила: — Лее очень повезло. Я счастлива, что она не упустила полученный шанс. Когда имя Леи стало у всех на слуху, Колдрой стукнуло тридцать. Межеумочный возраст, когда она еще не старая, но уже не молодая. — Угу, степлер… Не отвлекайся… — Модельная карьера, съемки в рекламах и фильмах. Она стала лицом «Chanel» и вообще первой краснокожей моделью, добившейся таких успехов! А помнишь ее мужа? Черт возьми, закадрила Ника Джонаса! Да я обожала его группу в детст… Детстве-е-е… Ах, Эмбри! — Да, да, девочка, мы все это знаем. Я от души рад за Лею, правда, — Ханна успела закатить глаза, прежде чем Эмбри взял ситуацию в свои руки, подмяв под себя женское тело. Но рот на нем упорно не закрывался: — У нее был только один сын? — Ханна тихо хихикнула, увидев быстрый кивок. Эмбри подогревал и без того спертый воздух в своей бывшей спальне. — А она еще приезжала в резервацию? Ну, после битвы с теми итальяшками. — Конечно, — Эмбри прервался. Проиграл, но мог злобно сощурить глаза, продолжая гулять ладонями по любимому телу. — Всегда приезжала в гости, пока не умерла от глубокой старости. Но ее потомки не приезжают в резервацию. А если приедут — их не пустят. Лея умоляла об этом, чтобы волчьи гены ни в ком не пробудились. — И чтобы никто не погиб также, как ее брат… Ай! Эмбри! — Помолчи, степлер, — не на шутку Колл стал злобным. Колдрой ковыряла глубокие раны, но получила заслуженный щипок. Квилет склонился над ней. — Лея также была очень счастлива. Все были счастливы, степлер, правда. И Сет… в конце концов, он отдал жизнь, чтобы дети Несс и Джейка были в безопасности. Мы-то можем об этом жалеть, но он вряд ли. — Остался ты… — начала Ханна, сделав вдох и выдох. Эмбри повторил за ней. — Джейк, Несси и… Пол. И все? — И все. — Грустно… — Не грусти, девочка. Мне опять тебе повторить, что мы прожили хорошие жизни? Да, кто-то слишком короткие… Но ни у кого я не видел в глазах слезы. Этого достаточно. Резервация продолжает жить за счет других. И Каллены, вроде как, возвращаются в Форкс через пять-шесть лет. — Каллены? — с надеждой повторила Ханна. — Вы продолжаете держать связь? — С чего ты взяла, что не держим? — Потому что в последний раз я о них слышала больше тридцати лет назад, Эмбри! — Просто нечего было говорить. Они приезжали до тех пор, пока не ушла Клэр. Все у нас было по-прежнему. Меня тоже навещают. Так положено в твоей семейке уродов. — Это проклятье, Эмбри, — взгляд Ханны стал стеклянным. Эмбри с тихим стоном прижался к ней, стремясь утешить. Но был согласен с каждым словом. — Жить вечно и наблюдать, как остальные умирают. Та же Белла… ведь Белла, так? Так ее звали? — Белла. — Ее отец давно умер. А с ним и жена, мать Леи и Сета. Боже, как я все еще это помню?.. О чем я хотела сказать, Эмбри? — Думаю о том, что здесь, — Эмбри приложил ладонь к сердцу Ханны. То забилось быстрей. — Все будут жить вечно. Разве этого недостаточно? — Не знаю, Эмбри… Спроси меня об этом завтра. Когда Ханна взглянула на замершего Эмбри, то поняла — не лечится эта зараза, не лечится. Ни в молодости, ни в старости. Но было ли плохо, что она находила какое-то очарование в нити? Колдрой бы прожила жизнь в золотой клетке. Прожила — ей не привыкать подстраиваться под нынешние реалии своей жизни. Сделав вдох и выдох, Эмбри хлопнул в ладоши несколько раз. Ханна сомкнула веки на первом хлопке. Открыла и оказалась на пляже Ла-Пуш. На их тела падал холодный лунный свет, в ушах свистел океан, а искры яркого костра согревали дополнительным теплом. Вздохнув, Колдрой осмелилась попросить вентилятор. Но получила не его, а громкий смех и еще больше жара. Поцелуи, поцелуи, поцелуи. Но вдруг — озарение в бестолковой голове Колдрой, вынудившее ее резко вставить ладонь между их губами и спросить: — Как тогда, Эмбри? Много-много лет назад? Это место? — Эмбри ответил твердое «да». А Ханна поймала красную тряпку, ехидно спросив. — Здесь ты тоже не будешь меня трахать, принципиальный славный парень? — Ни в коем случае, степлер, — в том же тоне отвечал Эмбри, схватившись за мягкие бедра. Он притянул Ханну ближе, а та довольно замурлыкала. — Я тебя никогда не трахал. У нас любовь. Понятно? — Ох, понятно, понятно. Но надеюсь, что тут нас Джаред не услышит? Ханна специально упустила имя Пола. Ведь она не смертница. Тем более, что Джаред нагнал на нее знакомые эмоции — тоску и радость. Противоречивый сукин сын. И умер таким же. — Не услышит, — покачивая головой, отвечал Эмбри. — А надо? — Только попробуй! — Сдавайся мне, грязная девчонка! Ты мне проиграешь! Ханна промолчала. Нечего было отвечать. Проигравшая сторона всегда таила молчание, чтобы не подстрекнуть победителя к очередной дерзости. Горячие тела, вновь слившиеся, вдруг обдул холодный ветер. Ханна ему порадовалась. Слезы и ветер хорошо подходили друг к другу. Она продолжала тихо радоваться и от того, что Эмбри не обрушивал на нее виток новых вопросов. Он просто ловил губами слезы, утешая и успокаивая. А когда Ханна открыла глаза, то поняла, что ему просто нечего было сказать. Он сам себя подбодрить не мог и тоже беззвучно плакал. Некогда было размышлять придет ли к ним очередной общий сон. Некогда. Моложе, чем сегодня на этом пляже, Эмбри и Ханне уже не стать. Но если они опять встретятся, то Ханна обязательно спросит: «Ты разве еще не умер, славный парень?» А потом улыбнется так широко, что скулы ее затрещат, а сердце разорвет грудину, когда в ответ услышит: «Я тоже скучал, грязная девчонка.»

***

С самого рождения судьба издевалась над Ханной Колдрой. Иначе она не могла объяснить, почему ее дряхлое тело, страдающее бесчисленными болячками, костлявая никак не забирала. Напротив, она, безусловно, наблюдала за Ханной — смотрела и ехидничала всякий раз, когда старуха пыталась привстать на локтях, но падала назад на мягкие подушки, выдавая болезненные стоны. Больницы ей никогда не нравились. А современные — тем более. Она парила над полом, лежа на новомодной медицинской кровати, матрас которой подстраивался под все пролежни и сколиоз старухи. Ныне врачебная практика свелась к цифровым экранам и бесплодным диаграммам. Не было в ней чего-то духовного, что могло бы помочь людям быстрей выздоравливать. Да те же медсестры — вот было славное время, какое Ханна помнила. Когда она случайно попала в аварию в тридцать три года, потому что это было ее предназначение — искать неприятности на ровном месте, в ее палате порхали женщины с беспечными улыбками и пышными прическами. Это была их работа — внушать больным какие-то радости жизни. А теперь пациентов навещали только лечащие Доктора. Медсестер заменили умными кушетками, беспроводными колонками для связи с высшим звеном, и модными роботами, которые меняли утку или помогали дойти до туалета. Но что-то оставалось неизменным. Родственники в любом времени были родственниками, от которых старуха Колдрой недовольно кряхтела, всем видом показывая, что не собирается разговаривать. Но Картер не отчаивался. Хорошего сына родила Ханна, но себе на зло — ведь никогда он не оставит ворчливую мать, как бы она его ни гнала. — Мама, позвать твоего Доктора? Ты очень бледная, — Картер говорил спокойно. Конечно, ведь дети должны быть снисходительны к своим родителям. Тех достаточно тяжело воспитывать. Ханна промолчала, но вскоре отвесила емкий комментарий, что ее любимый сын — все еще малолетний дурак. Пятьдесят пять лет жизни ничего ему не дали, помимо отличной карьеры и любящего мужчины. Бледность была заводской настройкой Ханны. Она не имела никакого отношения к артриту, маразму, рассеянному склерозу — и Бог знает, сколько еще у нее было болячек. Сто девять лет. Какая же страшная цифра, а весь мир ей только обрадуется и занесет в книгу рекордов Гиннеса. Упаси боже, если кто-то из родственников подаст за старуху заявку. Тогда у нее точно откроется второе дыхание. Как сейчас, когда она почти безболезненно вскинула дрожащим пальцем на Картера, сказав: — Попроси у Клары бальзам для губ, Тер. Мои губы сохнут, и уши мои сохнут всякий раз, как ты открываешь рот и не можешь оставить меня в покое. И не надо на меня так смотреть, родной. Я просто умираю — это не заразно. — Мама, прекрати! — в свои года Картер проявлял удивительную активность. А еще он никогда не прекращал раздражаться с непреклонной гордости матери. — Ты не умираешь. Это лучшая больница в Сиэтле, с лучшими врачами и лучшим лечением. Все самое лучшее. Поняла? — Бальзам, Картер. Принеси любимой матери бальзам. Голос старухи Колдрой дрожал, как натянутая струна, готовая в любой момент порваться. Картер выскользнул из палаты, но вскоре вернулся, ведя за собой любимую правнучку Ханны. Определенно, Клара Джеремийя — лучшая ее девчонка. Она присела на краешек парящей кровати, но чуть позже забралась на нее с ногами. Из большой сумки Клара достала свою пухлую косметичку, быстро найдя в множестве косметики вишневый бальзам. Правнучке Ханны было семнадцать лет. Она была бойкой и дерзкой девчонкой — как ей было положено, чтобы стать любимой родственницей Колдрой. Клара часто показывала свой характер, как и сейчас, когда чертыхнулась, но исполнила просьбу Ханны. Та довольная сама попыталась намазать бальзам на свои треснутые губы. Руки не слушались, но она не сдавалась и, измазав кремовой текстурой щеки и подбородок, таки добралась до губ. Ханна провела по ним морщинистой рукой. Половина ногтей на ней вросли в кожу. Притихшая Клара услышала: — А дай-ка мне зеркало, звездочка. У тебя есть все, так? — Конечно, пра-пра. Зеркало быстро оказалось перед лицом старухи. И та, прикрыв ненадолго глаза, вновь распахнула их с легкой надеждой. Но отражение не изменилось. Зеркало Клары было слишком старомодным для современного подростка двадцать второго века. С его ажурными краями и тусклым серебряным покрытием оно напоминало о временах, когда вещи еще имели душу и историю. Всякий раз, как Клара вытаскивала его из сумки, увешанной значками с любимыми фильмами и сериалами, Колдрой переполняло чувство ностальгии. А сейчас она вся переполнялась болью и бесконечным желанием закончить свою жизнь. Отражение перед ней все то же — дряхлая и морщинистая старуха, с запавшими глазами. Ее тонкие пальцы, покрытые сетью болезненных прожилок, проходились по впалым щекам, задевая краешки глаз. Один еще видел — это радовало. Но зеркалам никогда нельзя доверять. То, что принадлежало Кларе, бессовестно обманывало. Оно показывало отражение, глядя на которое никто бы не поверил, что когда-то об красоту Ханны разбилось не одно сердце. — Пра-пра, ты будто снова собираешься на работу, — нагло ехидничала Клара, покачивая головой. Старуха Колдрой добралась до подводки и, закончив стрелку у начала брови, зафырчала: — Моя работа вам всем жизнь портить. — Мама, мы навестим тебя завтра, — известил Картер. Он подошел к Кларе, взглянув на нее отеческим взглядом. Та вскинула ладони, предугадывая каждое слово. — Мать твоя звонила, наорала на меня. Спасибо, Клара! — А что? Если бы я тебе сразу сказала, что меня выперли из школы, то ты бы никогда не взял меня с собой в Сиэтл, Картер, — говоря, Клара все время кидала взгляд на Ханну. Та отважно боролась с собственным бессилием, пытаясь вторую стрелку нарисовать более ровно. Правнучка улыбалась, когда ловила взглядом неугомонную пра-пра. Картера Клара ни во что не ставила, а если бы он не взял ее с собой в Сиэтл, то девушка добралась бы на попутках. Уж очень она боялась, что больше не увидит прабабушку. И не даром беспокоилась. Последний раз, когда Колдрой обращалась к врачу из-за простуды, тот проглядел третью стадию рака щитовидки. А Ханна, покорно приняв неожиданную помощь, целыми днями только и делала, что пыталась отбиться от обеспокоенных родственников и дождаться своей кончины. В больнице было скучно. На модные экраны вместо телевизоров у Ханны образовалось аллергия. Там не показывали ничего годного, а тетрис на тридцать девятом Айфоне тоже не приносил удовлетворения. Да и не получалось у старухи нормально тыкать дрожащими пальцами по экрану. Когда родственники уходили, с помощью своего Доктора Ханна прогуливалась по соседним палатам, опираясь на трость и собственные силы — после тридцати лет она всегда в них верила, когда открылось второе дыхание. В палатах ей нравилось зацепиться с кем-то языком, а еще она заметила, что большинство таких же старых туш читало библию. Раньше Ханна думала почему старики так упиваются этим чтивом. А потом смекнула — они готовились к выпускному экзамену. «Пора пить таблетки, бестолковая Ханна! Пора пить таблетки, бестолковая Ханна! Бестолковая Ханна! Б-е-е-сто-о-о-лковая Ханна!» Картер и Клара дернулись от громкого будильника на телефоне старухи. Он уже давно был другой модели, но неизменный рингтон восемьдесят девять лет звучал по расписанию. Клара его раньше не слышала. Она удачно навещала прабабушку в моменты, когда у нее не обнажалась душа и в глазах не теплились добрые воспоминания. Картер взял телефон матери и, выключив будильник, недовольно сказал: — С детства постоянно слышу этот голос. Он мне уже снится, мам! Может, расскажешь, кто это напевает? И о каких таблетках идет речь? — Бла-бла-бла, — Клара прыснула в кулак, слушая передразнивания старухи. — Исчезни, Картер. Займись своей жизнью. Позвони сестре, поцелуй Ричарда, прополощи мозги остальной нашей семейке. А то ты только и делаешь, что пытаешься растворится в своей матери. Сиськи у меня уже нет, обвисла до пупка. — Все делаю, мам, — закатывая глаза, отвечал Картер. Он редко слышал от матери что-то ласковое, да и другим тоном она почти не говорила. — Бри и Мерл приедут на следующей неделе. А остальные — позже. Небо над страной закрыли. Из-за… — Из-за войны с Канадой, Картер. У меня не такая рыбья память, как ты думаешь, — Клара с удовольствием слушала перепалку. Она была на стороне Ханны. — В мое время Вашингтон был штатом, а не страной. Понаделали дел президенты, а мне теперь поди разберись — интересно все это или нет. Думаю, что нет. — Пра-пра, давай нарисую тебе нормальные стрелки, — включилась Клара. Ее взгляд следил за морщинистыми руками Ханны, которая никак не могла закрыть подводку. Старуха взглянула на Клару с прищуром, но видела ее смутно. — Ну, ты похожа на пугало, пра-пра. Прости! — Звездочка, ты знаешь, что матери отдают свою красоту дочерям? А те — своим дочерям? К чему это я… Так к тому, что ты красива и зелена в первую очередь за счет старого пугала. А я не слышу благодарностей! Клара дернула носом, скрестив руки на груди и фыркнув. Комплимент она приняла, но никак не думала, что была что-то должна. И сама была осведомлена о своей красоте. Ей увезло родиться стройной и статной бледнолицей, по которой нельзя было сказать, что в ее жилах протекала кровь индейцев. Венди, дочь Эмбри, была ее бабушкой. Она уродилась смуглой и черноволосой, но с серыми глазами — все, как хотела Колдрой, когда они со славным парнем обсуждали будущее потомство. А Клара забрала себе только черный цвет волос, но на ее лице сверкали зеленые глаза, над пухлыми губами и ямочкой на бледном подбородке. Длинные волнистые пряди обрамляли контуры ее острых скул. Все было при этой юной девушке. Ханна, рассматривая ее одним живым глазом, кривила губы в улыбке. Клара родилась, чтобы разбивать чужие сердца. Она пошла в свою прабабушку. — Спасибо, Доктор Каллен, — тихий голос Картера нагло прервал внутренний голос Ханны. А потом заговорила Клара, отвесив такую же благодарность: — Большое спасибо, да, что пытаетесь вытащить мою пра-пра с того света. У нее есть шансы? — Клара! Может, когда-нибудь научишься следить за словами, для приличия? — Воспитывай своего мужика, Картер! А я сама разберусь, что и как мне делать! Пока родственники привычно грызлись, Ханна сказала своему больному разуму спасибо. Удивительно вовремя он прояснился, выкинув из головы рой бесполезных вопросов, информации и забытых воспоминаний. Все и сразу крутилось в голове бестолковой старухи, но сейчас она не думала ни о чем, кроме Доктора Каллен, которая тихой поступью подошла к парящей кровати. Она тактично откашлялась, намекая потомкам Ханны прислушаться. Те умолкли, как по команде. — Ох, эти семьи — вечно ругаются, но безумно любят друг друга. Я извиняюсь, но время для посещений закончилось. Навестите Ханну завтра, а сейчас у нее по планам лечебные процедуры. Как же Ханне хотелось громко фыркнуть, да с выражением выдать какую-то колкую остроту. Но рак щитовидки сдавливал горло, катая по нему бесконечный ком и все время сжимая легкие. Но думать Ханна могла. И она подумала, что, если против какой-то болезни предлагалось бесчисленное множество лекарств, то значит, что эта болезнь была неизлечима. Мир не нашел лекарство от рака, но основал колонию на Марсе и вырыл дыру на Юпитере, обнаружив воду. А бестолковая — Ханна? — До завтра, пра-пра, — тихий голос Клары сквозился беспокойством. Сердобольная девчонка, но с сучьей придурью. Она оставила поцелуй на бледном лбу Ханны и ушла. Картер поцеловал ладонь матери, оставив ей обещание вернуться завтра. Колдрой промолчала — нечего было говорить. Конкретно тому же Картеру, да и остальным обеспокоенным родственникам. Старухе очень хотелось послать всех куда подальше, веля напоследок заниматься своими жизнями, и навещать ее Венди в доме престарелых. А Ханна уже была на закате своего жизненного пути — нечего там было делать каким-то рассветам. Палата не опустела с уходом родственников. Лечащий Доктор Ханны занял место Клары, присев на краешек кровати. Свет в палате был приглушен. Он помог глазу Колдрой поймать блеск золотых глаз в полумраке. Все те же самые глаза, но разум бледнолицей уже не тот. В тридцать второй раз за неделю пребывания в больнице она спросила: — Ты — Белла, так? — Белла, — терпеливо ответила девушка. Она не могла злиться на старость. — Как ты себя чувствуешь, Ханна? — Ох, дорогая Белла, — начала старуха. Полуживая мелодия лилась из ее уст. — Я больна раком, а еще диабетом, и он никогда не уходит в ремиссию. В сто девять лет при диабете — не сахар. Мне кажется, что на моем теле не осталось ни сантиметра, который бы не болел. — Тебе не помогают обезболивающие, Ханна? — уточнила Белла, нахмурившись. Ее острый нюх пытался уловить вранье. — Помогают. Но мое сердце какое-то пустое. Словно там чего-то не хватает, а я, порой, не могу вспомнить — чего… Мне становится с этого грустно. Хочется, чтобы я пошла дальше, куда-нибудь, где сердцу будет полегче. Ты можешь что-то сделать с этим, моя дорогая? — Увы, Ханна, — усталый вдох Беллы сопроводила печальная улыбка. — Это из-за Эмбри. Он умер шесть лет назад. — Поэтому он мне больше не снился? Ох… а я-то думала, что чем-то обидела этого славного парня. — У вас были общие сны? Это удивительно. Конечно, я знаю об этом. Ренесми и Джейкобу они снятся. Но не думала, что проклятье позволит вам быть вместе хотя бы во снах. Скажи, Ханна, вам там было хорошо? — Я думаю, что да. Почти ничего не помню, но когда пытаюсь вспомнить, то не чувствую боли. — Скоро ты перестанешь ее чувствовать, — Белла взмела на ноги. Краешек ее белого халата пронесся перед потухшим глазом Ханны, вынудив ту чуть улыбнуться. Какая-то неестественная картина. Как помнится Колдрой, Белла в ее молодости не была Доктором. А тут она встала на место Божьего Ангела, присвоив себе цель помогать больным людям. Быть может, теперь это было ее предназначение? Ханна таила молчание, упорно прокручивая в голове все воспоминания, но они расплывались, оставляя после себя то горечь, то сладость в пересохшем рту. Колдрой не заметила, как оказалась в инвалидной коляске. Белла принялась к распорядку на день в новой жизни старухи. Множество процедур, анализов, капельниц, приемы пищи. Когда все закончилось, Ханна не запомнила ничего. Все время она витала в мыслях, а когда подумала, что на месте ослепительной вампирши должны был быть не менее ослепительный вампир, сказала: — Дорогая Белла, я помню об одном прекрасном мужчине. Вроде как, его звали Карлайлом? — Все верно, Ханна, — говоря, Белла с тихим смехом, проносившимся в ее мыслях, влажной салфеткой вытирала кривые стрелки старухи. — Его звали Карлайлом. Он был моим приемным отцом, дедушкой Ренесми. Великолепный специалистом во всех врачебных специальностях. Ты помнишь, что и тебе он очень помог? — Не помню. Но теперь надеюсь, что не забуду эту прекрасную новость. Спасибо, что радуешь меня ей, дорогая Белла. Я помню твое доброе сердце. Оно все такое же, как и твоя красота, — Белла замерла, когда оставила на прикроватном столике грязную салфетку. Каллен позволила старухе рассмотреть ее внимательней. — Надеюсь, что я верно все вижу, дорогая Белла. У тебя прекрасные золотые глаза, бледная кожа и какое-то неестественное притяжение, которое я ощущаю. Все так, как я описываю? — Все так, — слегка смущенно ответила Белла, понурив голову. Но ее настроение было хорошим. В частности, из-за того, что на старости лет Колдрой научилась разговаривать прилично. Пусть временами Беллу это искренне веселило. Никогда она не могла подумать, что в будущем станет «Дорогой Беллой», а не просто «Матерью Ренесми», которой Ханна всегда ее называла ехидным голосом. Но Каллен помрачнела, когда старуха пошла дальше, открывшись своим воспоминаниям. Вампирше приходилось отвечать на все ее вопросы. Других развлечений у Ханны не было. — Скажи мне, дорогая Белла, а почему сейчас тут ты, а не тот Карлайл? Он больше не работает? — Нет. Он больше не живет, Ханна, — запоздало Белла подумала, что выдала информацию грубо. Но было поздно отступать, когда дрожащий голос старухи вдруг зазвучал громче: — Какая трагедия! Ты говоришь, что Карлайл умер? — кивок Беллы Ханна проводила удрученным вздохом, сомкнув веки. — Печальная новость, дорогая Белла. Но я надеюсь, что он прожил отличную жизнь. Порадуй меня. — Прожил, Ханна. Но не печалься, — пока Белла говорила, очередная салфетка пыталась стереть следы косметики, нанесенной дрожащей рукой. — Я не знаю, как много ты еще помнишь и как много тебе рассказывал Эмбри. Но, по-моему, отдать жизнь за любимого человека — не худшая смерть. Он сделал это ради Ренесми, чтобы она жила. — Битва с итальяшками… Было такое? Или я так, надумываю? — Да, была, — изумление в золотых глазах Беллы было неуместным для старухи. Она подумала, что Каллен над ней потешается. — Битва с Вольтури. Они напали, когда Ренесми родила второго ребенка. Это было очень давно, Ханна. Мы отбились, спаслись. Но не все. К сожалению, Карлайл погиб, как ты сказала. — А еще погиб Сет. Так его звали? Я узнала это от моего Эмбри. — Так, Ханна… — Белла стала звучать едва слышно. Ей не прельщало углубляться в тяжелые воспоминания, какую бы пользу они ни принесли в будущем. — Мы многих потеряли. Из волков погиб только Сет — он героически спас Эсми, приняв на себя удар. А ты помнишь Элис и Джаспера? Ханна молчала какое-то время. Пока салфетки скользили по морщинистому лицу, старуха смотрела кино. Черно-белое, с постоянными паузами и вырезанными сценами. Но, вдруг — вспышка. И перед запавшими глазами Колдрой на секунду встала сцена из прошлого дома Эмбри, где она видела эмпатичного Джаспера. Рот ему было не заткнуть и никак не пресечь все саркастичные комментарии. Но Элис Ханна не могла вспомнить. Оттого виновато сказала: — Я вспомнила Джаспера. Кусочек жизни, где он был и, кажется, немного подпортил мне настроение… — Белла не отказалась от тихого смешка. Но ее мертвое сердце подрагивало. — Но Элис, к сожалению, не могу вспомнить. Даже как она выглядела. Скажи, Белла, это сильно тебя и меня расстраивает? — Настолько мне известно, Ханна Колдрой, одна из целей в твоей жизни всегда находится в глубоком расстройстве, — уведя речь в шутку, Белла смиренно дожидалась улыбки старухи. И после нее продолжила по существу, — Элис была судьбой Джаспера. Она видела будущее каждого и, по словам Джареда… Царствие ему небесное… Всегда наседала с маниакальной заботой. — Ты рассказываешь хорошие вещи, дорогая Белла, но твой голос весьма грустный. В битве с итальяшками Элис и Джаспер также лишились жизни? — К сожалению, Ханна. Но они были счастливы и очень друг друга любили. В битве с нами участвовал один из давних друзей Карлайла. У многих из нас есть особый дар. Этот вампир мог управлять стихиями природы. В решающий момент он призвал землетрясение. Земля разверглась, позволив нам переломить ход битвы. Но, увы… Элис упала, а Джаспер, ни секунды ни медля, прыгнул за ней. — Тебе больно? — Конечно. Это нормально. Но… — прервавшись на короткое время, Белла склонилась перед лицом Ханны, являя легкую улыбку. Старуха отразила ее, став побитым жизнью зеркалом. — Раз ты вспомнила Элис, пусть и на короткое время, учитывая твоя слабую память… Ты можешь сказать ей «спасибо». Много лет назад к ней пришло видение. Ты была в этой палате, и сейчас тут. Скажу честно, Ханна. Ты умираешь. Могла бы перебороть рак, но твой организм слишком устал. И оборванный кончик вашей нити дополнительно лишает тебя сил. — Тогда почему я здесь, Белла? — нахмурившись, спросила старуха. Она действительно не понимала. Только ее родственники разделяли восторг касаемо неожиданной помощи, не замечая комичности всей ситуации. Едва Ханна получила результаты анализов, проживая в штате Мэн, как следующим днем на пороге ее дома появился прекрасный незнакомец. Потом он получил имя, любезно подкинутое памятью Колдрой — Эдвард. Эдвард умело заварил лапши на ушах потомков Ханны, представившись правнуком ее очень старого друга. Тот пообещал присматривать за бледнолицей, с которой постоянно общался письмами — по старинке, ведь бумагой перестали пользоваться. Старуха была настолько растеряна, что никак не спорила, лишь позволив смиренно себя усадить в частный самолет и вернуть в большой Сиэтл. Ах, большой Сиэтл. Как давно-давно, сегодня он кипел горячим солнцем. Стояло лето и Ханна в затянувшемся молчании между ней и Беллой, кинула мутный взгляд на окно. Когда-то ее жизнь перевернулась тоже летом — она это помнила. И закончится она им же. Круг замкнется. — Дорогая Белла, прости мой маразм, который иногда вынуждает меня задать повторный вопрос, — старуха остановила Каллен, когда она была уже одной ногой в коридоре. Ей пришлось замереть. — Я не буду спрашивать, каким образом вы смогли убедить моих родственников, что я имела давнего и очень богатого друга. Думаю, что это было очень просто. У меня все тупые, как старые башмаки, кроме правнучки Клары. — В чем-то ты не меняешься, Ханна. — дернув уголком губ, ответила Белла. Прошлое всегда приходило, не здороваясь. И нередко радовало — как сейчас. — Хочу получить ответ на свой вопрос. Почему я здесь, Белла? Из-за видения Элис? Но, насколько мне известно, где-то на заре тридцати моих лет Каллены исчезли с радаров. Я перестала получать от вас письма, звонки… Но не скажу, что мне с этого было очень грустно. Прости за это, дорогая Белла. — Не за что извиняться, дорогая Ханна, — с ехидством ответила бывшая Свон. Слишком велико удовольствие вновь потешиться с перевоспитанной Колдрой. — Тебе не было очень грустно, потому что так и должно было быть. Видения Элис — переменчивы, но чаще всего правдивы. Мы исчезли из твоей жизни раньше, чем собирались заехать в гости. Просто Элис увидела, как мы появляемся перед твоими глазами, а не в письмах или звонках — и тебе вновь плохо. Депрессия, панические атаки, все к тебе возвращается. Нас не стало в твоей жизни, чтобы она вновь не испортилась. И этого действительно не случилось. — Разумное объяснение, дорогая Белла. Спасибо вам всем, что вы так беспокоились за мое душевное здоровье. Но все еще не могу понять… Почему сейчас я здесь? Ведь прошло столько лет, а ты общаешься со мной так, будто их не было. — Ханна, я ответила тебе на этот вопрос очень много лет назад, — Белла осторожно подошла к лежащей старухе и начала гладить ее по тусклым волосам. Хотя, скорей, по трем волосинкам. — Я бесконечно благодарна Богу, что он подарил тебе шанс на хорошую жизнь. У тебя много родственников, которые за тебя беспокоятся. Но никого не будет рядом тогда, когда твое сердце начнет постепенно останавливается. Никого, кроме нас, Ханна. — Я вспомнила твои давние слова, дорогая Белла… — Отлично, Ханна. Но тоже повторю их — мы одна семья. Последним на твоем месте был Эмбри. Теперь постарайся поспать. Через три часа я сменю тебе капельницу. И Белла вышла. Так непринужденно, словно не оставила за собой старуху, чье сердце впервые за долгое время вспыхнуло теплом. Хладные демоны были холодными, но грели одним своим существованием дрожащее тело Колдрой. А потом вечер сменился ночью, после чего пришло утро — вновь пылало жаркое солнце. Но Ханне стало прохладно, после чего Эдвард выпустил ее руку, почувствовав на дряхлом теле мурашки. Сегодня он пришел раньше Картера и Клары. Сидел, изредка таил молчание, но когда вновь говорил, то радовал Ханну приятными историями. Все они сопровождались фотографиями в старинном альбоме, который Каллен перелистывал, рассказывая о каждой: — Это Билли, — Билли имел яркую индейскую внешность, но изумрудные глаза матери. Он пах молодостью, а маленькая девочка на его руках сладостью детской наивности. — А это Тина. Дети Ренесми и Джейкоба. — И твои внуки, Эдвард, — добавила старуха, ненадолго сомкнув веки. Она не увидела на лице Каллена улыбку. Почувствовав на щеке легкое прикосновение, Ханна открыла глаза, смотря на следующие фотографии. — Это тоже Билли. Тут ему тридцать четыре года. А вот тут… — Эдвард перелистнул страницу. Билли беспощадно старел на глазах Колдрой. — Здесь сорок два…. Тут пятьдесят шесть…. Такая же история была с Тиной. Дети Ренесми и Джейкоба попали под проклятье простых смертных. Они умирали. Ханне подумалось, что смерть детей невозможно оправдать фразами «Что ни делается, все к лучшему» или «Значит, так должно быть.» Но Эдвард сохранял на лице улыбку. Интересно, как у него это получалось? Это больно? Старухе хотелось спросить. Но она только поймала холодную руку Эдварда, оглаживая костяшки в немом утешении. Его понуренные плечи расправились, когда он продолжил перелистывать фотографии и начал короткий рассказ: — Их дети имели крепкую кожу, отличный иммунитет и вампирскую скорость. Но никто из них не обратился. Тогда, когда мы выяснили, что они стареют, как обычные смертные, Джейкоб намеренно выискал других вампиров. Их присутствие всегда провоцировало обращение. Думали, что к нашим запахам они просто привыкли. Но нет. Не имели волчьих генов. Ни Билли, ни Тина не могли обратится. Оттого умерли. В глубокой старости. Ханна померкла. Грустно, что Джейкоб впал в такое отчаяние. Очевидно, что ему не прельщало пережить собственных детей, раз он вооружился таким шансом — ведь оборотни по своей природе не старели, пока обращались. Миллионы людей мечтали о бессмертии, но не знали, как проведут следующий день. А тот, кто знал — печалился, но должен был жить дальше. Когда перед живым глазом Ханны встали незнакомые лица на новых фотографиях, чувство необъятной тоски немного ее покинуло. — Это дети Билли или Тины? — Мои правнуки, — с гордостью произнес Эдвард. — Нэнси и Ноа — дочь и сын Тины. От простого смертного. А это Калеб — сын Билли. Он тоже женился на смертной девушке. Увы, Ханна, но чем больше человечности появлялось в их генах, тем слабей они становились. Ни Нэнси, ни Ноа, ни Калеб не имели вампирской скорости. Но также отличались крепким здоровьем. Они все еще живы. Стары, но живы. Нэнси стала нареченной для внука Сэма и Эмили… Сета младшего. Они доживают свою жизнь в резервации. — Мне одновременно грустно и радостно, Эдвард. Как думаешь, это нормально? — Думаю, что да. Мне также, Ханна, — ответив, Эдвард закрыл альбом. Он утонул вниманием в появившейся Белле. А та, пока меняла Ханне капельницу, оставила улыбку для мужа и произнесла: — Покажи ей Рут, Эдвард. — А, да, — вымолвил Эдвард, вновь открывая альбом. Кажется, что он немного утонул в своей тоске касательно коротких людских жизней. Но грех его было в этом винить. Ханне стало плохо, когда в вены потекло другое лекарство. Но Белла не меняла его, лишь оставив комментарий, что нужно перетерпеть. Смиренно Лев и Овечка дожидались, пока глаза старухи вновь зажгутся жизнью. Она плавала на болезненных волнах, как на острых иголках, но удивительно — сохраняла какую-то трезвость ума, раз подумала о Сэме и Эмили. Они вспыхнули в ее сознании парочкой из старого мира, где были настоящая женщина и настоящий мужчина. Эмбри рассказывал, что их потомки стали волками и по сей день охраняли резервацию. Видимо, чету Адли более чем устраивала подобная жизнь. И Ханну радовало, что Сет не был забыт, раз ребенок Сэма назвал своего в честь героя. Белла и Эдвард, положивший ей руки на плечи и стоящей за спиной — будто оберегающий, поймали краткий взгляд Ханны. Та подумала — разве бессмертие когда-то было вечной жизнью? Вроде как, оно подразумевало смерть всех остальных. — Тебе получше, Ханна? — Ох, Эдвард… Я вспомнила, что ты читаешь мысли, — когда Ханна ответила, Эдвард растянул губы в улыбке. Как бы он ни упирался, что не любил быть всезнающим, в глубине души ему это нравилось. — Ты не права, Ханна. По крайней мере — не сегодня. Показать тебе Рут? Ханна не ответила. Эдвард все услышал в ее мыслях и увидел на лице. Оно посветлело, а глаза залились теплом, когда увидели незнакомую Рут. Та имела яркую индейскую внешность — шаблонную, с глубокими карими глазами и смуглой кожей. Пока Белла гладила старуху по волосам, а Эдвард с любовью в глазах держал перед ней альбом с фотографией девушки, он рассказывал: — Рут наша пра-пра-внучка. Она дочь Нэнси и Сета. На ней запечатлен Эйдан Атеара. Они еще оба молоды, им по шестнадцать лет. Поэтому, проживут долгие жизни. Нэнси очень поздно ее родила, но сегодняшняя медицина помогает родить даже глубоким старикам. В общем, это вот Рут. Наша девочка, она в самом рассвете своих сил, довольна и счастлива. — Вас это радует, мои дорогие? — Конечно, дорогая Ханна, — не смогла Белла сдержаться от язвы. Хоть они и были против ее природы. — В этом году мы возвращаемся в Форкс и, наконец, и в резервацию. Будем близко, а не приезжать из Сиэтла или, как ранее, с Аляски. — Это достаточно хорошие новости, дорогая Белла, как я считаю, — говоря, Ханна довольно кивала. Но замерла, сморщившись, когда ком в горле достиг катастрофического размера. Вновь ее парализовало болью, но объятья Беллы хотя бы успокоили. — Прервалась. Мне нравился в резервации запах океана, хвои и чего-то вкусного… Вроде как, от Эмили, как мне помнится. Вы возвращаетесь всей семьей? Вместе с Ренесми и Джейкобом? — Ты помнишь их имена, Ханна? — Эдвард для вида задал вопрос. А так, его губы заранее растянулись в улыбке, когда он уловил мысли в старческой голове, страдающей маразмом. — Джейкоба забываю… Немного ощущаю за это стыд. Но Ренесми, Несс и Несси всегда помнила и буду помнить. Она — Лох-Несское чудовище. И тоже возвращается в резервацию, так? — Так. Пока они в Орегоне. — Не хотят еще детей? А, да… — старуха притихла. Лица Калленов стали непроницаемыми. Они сдерживали эмоции. — Понимаю, мои дорогие. Грустно переживать собственных детей. — Грустней, когда дети несчастливы. А Билли и Тина — они были счастливы, Ханна. Этого достаточно. Когда Белла закончила говорить, телефон Ханны вмешался в диалог. Все тот же будильник, от которого Эдвард тихо посмеялся, но глаза его потухли. Как и глаза Беллы, держащей улыбку. Золото подтаяло, обнажая сожаление к бледнолицей, которая никогда не планировала выкидывать Ренесми из своей жизни. — Бестолковая Ханна, — повторял Эдвард за дочерью таким же мелодичным голосом. — Ты не меняешься. Это удивительно, и это грустно. Но мы тебя еще можем порадовать. Договорив, Эдвард исчез из палаты. Старуха поморгала, но точно помнила, что Каллен сидел на кровати, а сейчас его и след простыл. На ее вопрос Белла покачала головой, находя в старости свое очарование. Старики всему удивлялись, как дети. Пусть даже не помнили вампирских телепортов. Когда Эдвард вернулся в палату и присел назад на краешек кровати, Белла присела параллельно мужу. Колдрой оказалась в плену исключительно добрых намерений. Эдвард держал в руках другой альбом. — Тут вся жизнь квилетов. Семьи Эмбри, Сэма, Квила, Сета… Всех. Интересует, Ханна? — Неужели ты украл этот альбом, дорогой Эдвард? Не хочу, чтобы ты падал в моем единственном живом глазу. — О, Ханна, — с напускным недовольством пел Эдвард, закатывая глаза под тихий смех Беллы. — Как можно воровать у семьи? — Понаблюдаешь за чужими жизнями, Ханна? — Белла подала голос, когда старуха подозрительно притихла. Но резко ожила, на миг став молодой и зеленой. Даже ее голос зазвучал громче, подстрекая Калленов к широким улыбкам: — Конечно, понаблюдаю. Обожаю чужие секреты. А дальше прошла неделя. Нечем особенным она не выделялась. Все те же родственники Ханны, которые никак не могли ее оставить. Беспокойством Картера очень вскоре старуха начала давиться, будто ей итак было недостаточно боли. Лишь бойкая Клара внушала Ханне знакомые радости жизни. Она — ее не разбитое отражение и, может, чуть более человечное. Дни быстро переросли в неделю. Ханна не знала, что сегодня было — нелюбимый всеми понедельник или долгожданная пятница. Ей просто нравилось прогуливаться на свежем воздухе. Ноги отдыхали, тело в расслабленности умещалось в инвалидную коляску. Она была Леди Ханной, которую любезно катал Сэр Эммет. Когда он повез ее назад в больницу, после прогулки на свежем воздухе, то вставил гулкий комментарий: — Малая, меня начинает коробить с хруста твоих костей. — Прошу прощения, Эммет. Хотя нет, издеваюсь — не прошу прощения, а велю тебе помолчать. — Эммет, не отвлекай ее, — это была Розали. Перед взглядом Колдрой пронеслась уморительная сценка, где Эммет остановился и получил от любимой шиканье в самые губы. — У Ханны плохая память. Ты отвлекаешь ее от рассказов. Колдрой подумала, что у нее действительно плохая память. Ведь она не помнила никаких рассказов, а еще слегка испугалась огромного мужчину, которому неизвестно что было нужно. Но Роуз взяла ее за руку и вытянула из бездны маразма. Она мудро воспользовалась остановкой, присев перед коляской на корточки и, отвесив для старухи улыбку, сказала: — Ты рассказывала о своей правнучке, которая пошла в первый класс. Амайя! — А, да. Я помню, что в моей жизни есть Амайя. А что я еще рассказывала, моя дорогая? — Не важно, Ханна. Просто рассказывай все, что придет в голову. Ты говоришь только о своей семье. Мне очень интересно, правда. Ханна послушалась. Ей нравилось, когда эта толстокорая блондинка становилась мягкой, едва слышала о детях и малышах. Речь старухи лилась тихо и почти не слышно. Вампиры в мыслях отвесили благодарность своему острому слуху, но продолжали мрачнеть, когда Ханна тонула — тонула в глубокой старости, из которой уже не было выхода, оттого замолкала. Они давали ей время. Путь до палаты Колдрой занял до смешного долгие полчаса. Но движение вскоре полностью остановилось, а время для Ханны замерло. Или перевернулось, обратилось в пыль — кажется, это было одно и то же. Она услышала знакомый голос. Удивительно, но ее больная голова была права — никогда она его не забудет. — Где моя мама? Она уже закончила работать? Подлетевшая Несси, на прекрасном лице которой не образовалось ни одной морщины, остановилась напротив компании. Изумруды в ее глазах сверкали знакомой для старухи блеском. Но они померкли, когда Ренесми слегка смутилась. Розали и Эммет выглядели так, будто племянница повела себя как-то невоспитанно. Может, так и было. Ведь на старуху она не обращала никакого внимания, пока та не подала голос: — Ослепительная Несси. И, как обычно, поразительно наглая, ведь даже не поздоровалась. Несси нахмурилась. Но вернула себе улыбку, присев перед Ханной на корточки и протягивая ей руку для знакомства. Так велело ее воспитание и, вроде как, забытые сестринские узы. — Я прошу прощения. Не заметила вас. Как вас зовут и откуда вы знаете мое… Когда Ренесми утихла, Розали и Эммет погрустнели. Мало кого радовало проклятье, которое вышвыривало Колдрой из сознания Каллен, едва та смотрела ей в глаза больше десяти секунд. Но какое-то время Несси все равно помнила. Только встала, поморгала и извинилась за свой ступор. — Простите. Просто… голова вдруг заболела… — Испытывать боль — это нормально, Несси, — говоря, Ханна не переставала улыбаться. А Несс хмурилась. Ну, что за дурочка — так и не привыкла к обычной жизни. — Ты счастлива? — А… — в этот раз ступору Каллен поспособствовал вопрос неизвестной старухи, а не проклятье. Но, поймав внимательный взгляд Розали и кивок Эммета, Ренесми ответила. Сердце подобрало нужные слова. — Ну, я вас не знаю. Но раз вы в компании моего дяди и тети, то, значит, вы не безразличный им человек! А значит, что мне тоже! Когда мы сможем с вами познакомиться поближе? — О, Несси… Спроси меня об этом завтра. — Хорошо, — кивнула Ренесми. Иногда она была бестолковой. Иначе бы не полюбила Ханну всем сердцем. — Я счастлива, раз вы спросили. Достаточно счастлива. — Это самое главное. — Несси! Голос Джейкоба не изменился. Забывшись, Каллен пошла на его источник. Обладай Ханна хорошим зрением, то она бы заметила Блэка, который вышел из-за угла и помахал любимой рукой. Колдрой ощущала спокойствие. На старости лет понимаешь, как важно наслаждаться счастьем дорогих тебе людей. Но когда перед морщинистым лицом встало всегда прекрасное лицо Розали, взгляд Ханны стал пустым от ее вопроса: — Привести тебя к Джейкобу? Конечно, он тоже не вспомнит. Но быть может, ты порадуешься, когда его увидишь? — Мне очень стыдно, моя красавица, — ответила Колдрой, понурив голову. Кажется, она подкинула Эммету прекрасную основу для шутки, раз он громко ухмыльнулся с обращения к Розали. Но молчал. — К сожалению, я вновь забуду его, даже если увижу. Всегда помню только Ренесми. И иногда двух дорогих мне мужчин. Не нужно приводить сюда Джейкоба. Я уверена, что он тоже достаточно счастлив. Этого достаточно. Через миллионы лет мы все встретимся в загробном мире. Мне кажется, что это хорошая новость. — Твое это воспитание, Ханна. Я с трудом сдерживаюсь от смеха, — Эммет заговорил уже в палате. Когда Розали легко уложила старуху на кровать, накрыв одеялом, он услышал от нее: — Думаю, что я сама себя воспитала, сэр Эммет. Но временами мне очень хочется разразиться матом, а что-то мешает… Может, старость. — Поговорим еще о твоей большой семье, Ханна? Розали достала из своей брендовой сумки косметичку. Ханна оставила для вампирши в своих запавших глазах благодарность, когда та без спросу начала преображать морщинистое лицо косметикой, делая его чуть более живым. В молодости Колдрой была красивой — иначе, на нее бы элементарно не западали некоторые клиенты, пока она занималась проституцией. Но мир меняется. От того даже забавно, как теперь дорогой консилер западал в глубокие морщины под глазами, из-за чего Роуз недовольно фыркнула, убирая кисть и заменяя ее спонжем. А Ханна радовала толстокорую блондинку, рассказывая о Венди, Картере, любимой Кларе и всех-всех, кто приходил ей на ум. Только когда речь зашла о втором муже Колдрой, Розали громко хмыкнула, отвесив старухе неощутимый подзатыльник. Не прельщало ей слышать, как в то время Ханна еще продолжала себя не любить, раз больше трех лет терпела побои и не подавала на развод. — Тупорылая ты, Ханна. — Ну, дорогая Розали… Твоя правда. Но главное, что я осталась собой. Разве этого недостаточно? Притихший в углу палаты Эммет громко хмыкнул. Он не знал, что сказать. Какими словами мужчина мог описать приближающуюся смерть? «Ну, бывает»? В какой-то момент все исчезло. Так думалось старухе Колдрой, когда ее палата была пуста. Звенящая тишина приятно успокаивала. Но в ней мысли разбегались в разные стороны, отчего Ханна никак не могла поймать нужные. В груди зияла пустота и чего-то будто не хватало. Или кого-то. Это было неясно. Эсми Каллен, которая навестила ее с некогда любимым сливочным печеньем, не могла помочь. Но Ханна радовалась появлению этой женщины. Тоже никак не изменилась — все та же мать, на чьи плечи была накинута шелковая шаль. Эсми сказала, что она придавала ей возраст. Но Колдрой не видела смысла в этом изречении. Старшая Каллен и так не выглядела молодо. А ее золотые глаза были достаточно старыми. Наверное, она много читала. Старуха смогла громко хмыкнуть, даже почти не почувствовав болезненный спазм в прокуренных легких, когда Эсми закончила чавкать и сплюнула на тарелку ком из пережеванного печенья. Но если Каллен не смущалась, то старуха тем более. Ее любезно кормили с чайной ложечки вкусной сливочной массой. Помнится, что последнего зуба Ханна лишилась в девяносто три года. Зубные протезы ей были по карману, но сильно натирали десна и как-то смущали своей неестественностью. Пусть Ханна не постарела красиво, но это было «ее». — Очень вкусно, дорогая Эсми, — причмокивая, говорила Ханна. Эсми не ответила, лишь кратко улыбнувшись и продолжая ее кормить. А старуха чавкала, пуляясь слюной и тихими фразами. — Скажите мне, будет ли ошибкой, если я скажу, что вы всегда вкусно готовили? Даже простую яичницу с беконом. — Если оперировать словами всей нашей семьи, солнышко, то ты не ошибаешься. — Могу ли я задать вам слегка болезненный вопрос? Ханна спросила для приличия. Потому что даже на старости лет она не следила за языком и заговорила раньше, чем получила от Эсми согласие. — Вы привыкли жить без Карлайла? Или, временами, вам бывает достаточно больно? — Я очень скучаю по мужу, Ханна, — пальцы Эсми гуляли по впалой щеке старухи, пока она говорила. Хотелось перейти на тихий шепот, на слух Колдрой был ничуть не лучше зрения. — И по Элис с Джаспером я тоже очень скучаю. По квилетам… По всем скучаю. Мы все скучаем. — Получается, что вы не счастливы, дорогая Эсми? Или, как остальные, вы достаточно счастливы? — Достаточно счастлива, солнышко. Теперь доедай печенье. Старуха довольно кивнула, услышав такое. В принципе, можно было подумать, что счастья всегда достаточно. Или достаточно только счастья. Кто знает. Любой вариант Ханну устраивал. Она тоже входила в это «достаточно». Но, как и все, понимала — чего-то «недостаточно». Когда Эсми поднялась на ноги, оставив извинение, что уже уходит, старуху обожгло обидой. Но та быстро отступила, когда вернулась знакомая боль. Любезная Эсми подождала, пока Ханна перестанет выплевывать свои легкие, после чего заговорила, гуляя ладонью по ее трем волосинкам: — Мы все придем завтра, Ханна. Перед тем, как ты заснешь. — Мне кажется, что я должна стать напряженной после ваших слов, Эсми. Но не буду. Потому что мне нравится ваша улыбка. — Всего доброго, солнышко, — материнское сердце старшей Каллен подсказало ей прекрасную идею оставить на морщинистом лбу краткий поцелуй. Отстранившись, Эсми сказала. — Скоро боли не будет. — Это отличная новость. Но жаль, что я не могу ее запить вкусным шампанским. Эсми посмеялась с шутки. Стоило отдать ей должное, что она смогла это сделать, как бы ей ни было грустно. В палате быстро произошла смена караула. Едва старшая Каллен вышла, как на ее место пришла Белла. В ее тонких руках были старинные бумажки, и Ханна, приметив их, ощутила знакомый восторг. И жалость, что в двадцать втором веке все стало электронным — книги, открытки, газеты. А людские сердца — они тоже когда-то станут электронными, с заводскими настройками? От размышлений старуху оторвал мелодичный голос Беллы. Та ставила точку. — Исходя из видения Элис, Ханна… Ты умрешь завтра ночью. Во сне, от остановки сердца. — Ох, дорогая Белла… Ты, как всегда, меня очень радуешь. Белла закатила золотые глаза. Но подумала, что это Ханна Колдрой — что с нее взять. Ее невозможно было переспорить и чему-то научить. Но в чем-то Каллены справились — она себя полюбила. Пока Каллен меняла старухе капельницу, а та начала трястись от приступа удушья, вызванного раком щитовидки, в большом Сиэтле опять кипело солнце. Белла предотвратила приступ Ханны, но случился очередной. Неизвестно сколько времени Каллен катала ее по разным кабинетам, кормила разными таблеткам и проговаривала разные утешения. Старуха Колдрой гуляла по своему сознанию, иногда выплывая из него от особенно болезненных спазмов. Неприятность, конечно. Но неприятности очень трусливые. Они никогда не ходят поодиночке, а собираются в кучу и атакуют все разом. Вся та же палата. Вся та же кровать. Вся та же Белла. Но вдруг, неожиданный вопрос от Колдрой, которую обкололи обезболивающими, отчего она смогла заговорить: — Скажи, дорогая Белла. Ты довольна институтом брака? — Подожди, дорогая Ханна. Я немного с тебя просмеюсь и отвечу, — Белла сдержала обещание. Когда закончила тихо смеяться, примкнувшись на кровать к старухе, она ответила. — Я никогда не признавала брак. И, честно, согласилась на него с Эдвардом просто потому, что это было его условие. Он не собирался меня обращать, пока на моем пальце не будет кольца. — Я думаю, что это одна из безобидных форм шантажа. — Ты правильно думаешь. Но безобидная. Я довольна браком, потому что с любимым человеком. — Расскажи мне что-нибудь приятное… Давай в этот раз какие-нибудь истории из жизни Сэма и Эмили. Их ведь так звали, дорогая Белла? — У Сэма и Эмили… — прервавшись, Белла призадумалась, но быстро зацепилась за самое приятное для себя воспоминание. — Сэм назвал своего старшего сына в честь Карлайла. Когда-то он возил Эмили по лучшим клиникам страны. Нареченные не могли забеременеть. Думали — не везло, а оказалось — не везло еще хуже… Тоже какое-то проклятье. Не позволяли духи заводить потомство. Смогли только после смерти Ким и Джареда. Я думаю, что тогда, когда они только накликали проклятье, еще учась в школе, оно началось моментально. А потом последствия становились все хуже. Прости, Ханна. Кажется, я собиралась тебя порадовать, да? — Привет, Свон. Там Несс бегает по коридорам и вопит во все горло. Потеряла мамкину сиську, кажется. Ты что, не слышишь дочку? В правильном месте наступает нужный час, минута и секунда, в которую в палате появился Пол Лейхот. Белла оставила Ханне слабую улыбку и взмела на ноги. Полу она ничего не ответила, выскользнув в коридор ловить след всполошенной дочери. Всегда она будет ее маленьким ребенком. Лейхот приостановился, провожая взглядом сердобольную Свон. А потом отвел его к старухе, будто извиняясь за свое воспитание, что не поздоровался и вообще выдал грубую речь. А Ханна молчала, заворожившись. Кажется, либо над ней издевался маразм, либо духи племени Квилетов, раз через восемьдесят девять лет она вновь увидела Пола. Тот все еще не уходил. Но перестал смотреть на старуху, а достал свой телефон, найдя глазам убежище на большом экране. Другая его рука была в кармане спортивных черных брюк. А старуха Колдрой открыто на него пялилась. Пол был прекрасен, похожий на лесной пожар. Красотой таких мужчин нужно было восхищаться издали, и никогда не подходить ближе. Не дай Бог — сгоришь. Ханна почувствовала першение в горле, когда услышала тихое: — Как вы себя чувствуете? Сильно болеете? — Да, дорогой, — емко ответила Колдрой, не сводя глаз. Пол поднял свои и вдруг громко хмыкнул. Ханна восприняла это издевкой. — Прости, что я так тебя рассматриваю. Просто наслаждаюсь твоей молодостью. Ты очень красив. «Как всегда» — хотела добавить старуха, чтобы вспомнить старые-добрые, где этот квилет падал к ее ногам, сообщая, что вся его красота принадлежит только ей. Но Ханна затаила молчание и даже оторвалась от своего увлекательного занятия, сомкнув веки. Знакомая боль вспыхнула в груди, но в животе свернулось тепло. И как Лейхот это делал? На ее-то старости лет? — Бестолковая малолетка… Может, скажешь что-нибудь еще? Наверное, Пол тоже хотел сказать что-то еще. Как минимум, в палате старухи Ханны должны были прозвучать слова, в духе: «Извините, ошибся жизнью, а не дверью.» Но он молчал. Не шевелился, пожирая глазами последствия несчастной старости на любимой продажной девке. У нее немного прояснилось зрение. Один глаз ясно видел все эмоции на лице квилета. Разные, но знакомые. Любимые. Ханна смотрела на него, а Пол на нее. И в их глазах танцевали звезды. Но дряхлое тело парализовало очередной вспышкой боли и с тихим стоном Ханна прикрыла веки. А когда распахнула, то поняла, что ни одна. Ну, как всегда, если в этом мире еще существовал Пол. Тот сидел перед парящей кроватью на корточках, держа в огромной ладони слабенькую, морщинистую ручку Ханны. Он гладил тонкие пальцы и тихо-тихо дышал. Словно боялся проехаться своим криком души по чувствительному старому уху. Ханна натянула улыбку, угадав с размером — не треснула. И сказала, глядя в глянцевый потолок: — Думаю, что это неправильно, Пол… Умоляю, скажи, что ты не помнил меня всю жизнь. И не жил с этим. — Смотри, Ханна. Лейхот помог старухе чуть приподняться. Его руки были такими же, как она запомнила. Удивительно нежными. Они обхватили понурые плечи, под которыми продолжали хрустеть кости. Лейхот аккуратно подвинул Ханну, присев рядом. Она упала на его горячую грудь отголоском давно минувших лет. Перед ее лицом Пол держал очень знакомую вещь. Забавно, как обычные деревяшки могут перевернуть столько судеб. Заворожившись синим светом, облегающим все кривые узоры, Ханна спросила: — Ты вспомнил, когда взял ее в руки? Неужели это та самая, которую вы с Эмбри нашли под льдом на Сент-Хелес? Дорогой Пол… Поразительно, что я это помню. — Не называй меня дорогим, Ханна, — когда Лейхот это сказал, он совершил непоправимое. Старуха громко засмеялась, а то было неуместно. Прокуренные легкие, убитая щитовидка и артрит не признавали резких эмоций. Пока Ханна пыталась свыкнуться со знакомой болью, Пол удерживал ее дрожащее тело в кольце горячих рук. Он продолжал дышать. Какие же знакомые звуки для старухи, вынудившие ее улыбнуться — вдох и выдох. И еще вдох и выдох. И еще. Но ей пришлось прервать попытку Пола самого себя успокоить и задать вопрос повторно. И он ответил. Конечно, ведь выбора не было, лишь бы Ханна, даже старуха Ханна, осталась довольна. — Та самая, да. Я продавал дом своего папаши. Рылся в вещах и нашел эту дрянь на чердаке. Взял в руки — и вспомнил. Но… Так! Это что такое? Слезы? Прекращай. Удивительно, но Пол будто не видел Ханну. Ни ее морщинистого лица, ни три волосинки на голове, вообще — ничего, словно она осталась юной и красивой девушкой, в наглую укравшей его несуществующее сердце . Старуха чувствовала неловкость, но не противилась кратким поцелуям на щеках и лбу. Это бы не соответствовало ее природе — как-то расстраивать Пола. — Теперь можно договаривать? — язвительно спросил он, когда смахнул последние слезы старухи. Та осторожно кивнула. — Я не тупорылый, Ханна, если ты еще это помнишь… Сразу смекнул, что забытая стая не поможет. В те года Каллены уже уехали. Когда я домчался до них, волком до Аляски, то только успел спросить о тебе. Как вновь забылся. С этой ебаной деревяшкой я тебя помню, но не больше часа. — Почему же ты сейчас ее держишь, Пол? Вновь обнаружил случайно? — Конечно, нет, — ответив, Пол закатил глаза. О, старые-добрые. — На Аляске я дотронулся до нее еще раз. Опять вспомнил. После чего Элис… Элис… Ханна понимала, почему Пол прервался. Это нормальная реакция на боль. Но старуха держала в памяти устоявшуюся истину. Вроде как, по сценарию ублюдка Лейхота, он должен был выйти из себя. Часто этот мужчина перебивал боль гневом, но сегодня, пока большой Сиэтл жил в двадцать втором веке, Пол показал, что все годы также шел вперед. Он не вскочил, не потерял контроль над зверем. Все приборы в палате также не пострадали. Лишь сделав вдох и выдох, Лейхот учтиво продолжил говорить. Старуха собрала все свои силы воедино, чтобы продолжать к нему прислушиваться. Как бы ее ни гнала гордость за горячего индейца. Ему помогла терапия Карлайла. И сам себе он помог. Это отлично. — Когда я дотронулся до деревяшки второй раз, к Элис пришло видение. А это видение привело меня к тебе. Я должен быть здесь, девочка. Попрощаться. — Дай угадаю, — Лейхоту показалось, что Колдрой за годы никак не изменилась — только внешне. Слишком знакомо она ковырнула сердце Пола, когда тот подумал, что все его слова пролетели мимо старческих ушей со свистом. — Кто-то из Калленов любезно тебе напомнил именно сегодня вновь прикоснуться к этой деревяшке? — Всезнающая бледнолицая, — саркастично ответил Пол. Всем видом он показывал, что ему не прельщали другие темы, не касающиеся Колдрой. Вновь сделав вдох и выдох, Пол загулял пальцем по контору треснутых губ. — Я тут, Ханна… Как говорил. — Не думаю, что это правильно… — Колдрой пришлось соврать. Она много лет назад пыталась научить Пола жить без нее, а тот провалился. Подумав о таком, старуха тут же спросила. — Пол, скажи… Ты был счастлив? Пол молчал ровно три минуты. Или пять. Или полчаса — Ханна не знала, как много, потому что сбилась еще на десятой секунде. Она терпеливо дожидалась ответа. В голове вился рой бесчисленных вопросов, и их становилось все больше, когда эмоции на лице Лейхота сменялись с поразительной скоростью. Казалось, что он прокручивал все воспоминания — и хорошие, и плохие. Или, когда не был в забвении, вернулся к любимому занятию. Это то, где была только Ханна, говорила только Ханна и существовала только Ханна. Может, он бы даже старуху забрал с собой, если бы она не умирала. — Знаешь, Ханна… — начал Пол. Старуха все еще была прижата к нему. Они оба подрагивали. — Однажды человек просыпается и чувствует, что его сердце и душа больше не болят. И мир вокруг резко начинает ощущаться по-другому. Радость захлестывает от каждого прожитого дня. Достаточно просто проснуться. — К чему это, Пол? — Я не проснулся. — Я поняла тебя, — устало вздохнула старуха. — Ты достаточно счастлив. Лейхот вдруг рассмеялся. Когда слышишь такие нотки, дьявольские, в последнюю очередь думаешь о клоунах. Как бы ни упиралась сука-судьба. Даже дряхлой старухой Ханна продолжала угрожать ему своей хрупкостью. Пол ласково гладил ее спину, слушая рваное дыхание на плече. Колдрой хотелось ему улыбнуться, да было нечем. Ни зубов, ни радости, ни надежды. Ничего. Но какая-то лампочка в больном разуме осталась. Она подкинула хозяйке дельную идею, отчего она отстранилась и тихо попросила: — Расскажи о своей жизни, Пол. Как ты ее прожил? И Пол рассказал. Само собой, ведь вопрос был действительно интересным. И жизнь была такой же. Ханна, конечно, уже не помнила, кто такая Марси, но сочла годными ее отношения с Лейхотом. Краткие и мимолетные, но страстные и честные — иного не требовалось. Когда речь зашла о битве с Вольтури, старуха быстро пресекла полный рассказ. Лейхоту было достаточно боли. И он, сделав вдох и выдох, пустился в истории о своей жизни вне резервации. Как запомнилось Ханне, там были бесконечные переезды по разным штатам. Было вечное солнце, вечные зимы. Мегаполисы и пригороды. Пол всю жизнь рисовал и, когда покинул агентство, куда его загнала Ханна исключительно добрыми намерениями, продолжил брать заказы на фрилансе. По сей день он это делал и даже успел нарисовать пару картин для известного музея неординарного искусства в Лос-Анджелес. Вот этот город Ангелов и Грехов натолкнул старуху к другим вопросам, и та быстро прервала Пола: — Я помню ринги, Пол. Были ринги? — Были. — Ты бросил? — Да, — умела Колдрой его взбодрить и расстроить, одновременно. В этом ей не было равных. — Когда мутил с Марси, то уехал с ней в Эл-Эй. Там участвовал в боях. Скопил достаточно денег и купил домик вблизи океана. Но уже продал. Потом, через девять… Или десять, не помню, лет вернулся в резервацию. Ебаные итальяшки были ни к селу, ни к городу, но мы все собрались. И твой Эмбри приехал тоже. Битву выиграли. И вновь разъехались. — А почему вы не остались, Пол? Мне казалось, что вы любили резервацию. Лейхот взглянул на старуху стеклянным взглядом. А той вмиг вновь стукнуло двадцать — возраст, в котором она всегда несла несусветные глупости. — Не хотели жить на кладбище, Ханна. — Ох, Пол, — тихий писк утонул в жаре тела Лейхота. Опять оно дрожало. Всегда так было? — Извини мой длинный язык. Продолжай рассказ о рингах. — Ринги были в Сиэтле, в Нью-Йорке, в Майами. Везде хватало крови и сейчас штаты в ней просто утопают. Я открыл свой ринг больше двадцати лет назад. Тут, в Сиэтле. Он все еще работает, но я не дерусь уже очень, очень давно. — Тебе не хватает сил? — Мне не хватает бесчеловечности, девочка. — Отличный ответ, Пол. Но ты сам этим доволен? Знаешь, с годами вдали от вас я начала думать, что поступила неправильно. Тебя силой загнала к Карлайлу, Эмбри — в университет. Быть может, вам это было не нужно? — Я не чувствую за это досады, Ханна. Теперь мой самоконтроль, может, даже лучше, чем самоконтроль Квила. Помнишь его? — Знаю, что он всегда был лучшим из лучших. А остальное не важно, — договорив, Ханна умолкла. И Пол поддержал. Тогда пришлось срочно прервать тишину, чтобы она перестала на них давить. — Что еще было в твоей жизни, Пол? Как я поняла, сейчас ты достаточно обеспеченный. И вроде путешествуешь по миру. — Уже вернулся. А дальше вернусь в резервацию. Соскучился. Буду учить молодняк уму разуму и ебать мозг блондиночке. — Звучит прекрасно, Пол. Но я тебя не понимаю. — когда старуха сморщилась, на ее лице появились новые морщины. Пол тихо хмыкнул, не понимая, как они все там уместились. — У тебя была яркая и беззаботная жизнь. Ты всегда хотел подобную, ведь мечтал о свободе. Все получил. И был в забвении, оттого меня не помнил. Тогда почему ты «не проснулся»? — Как тебе сказать, девочка… Может, звучит слишком лирически, но меня всю жизнь не покидало чувство, что в сердце чего-то… — Не хватает, Пол, — закончила Ханна. Не моргая, они изучали друг друга, видя прошлое. — У меня тоже самое, Пол. И, думаю, что у Эмбри также было. — Эмбри тоже был достаточно счастлив, — с ехидством произнес Лейхот. Отличное слово подобрала старуха. И не придерешься к нему. — Я каждые полгода заваливался к нему в гости. Но хорошо, что ты не видела его в последние дни жизни. Там не было ничего хорошего. — Неужели он переплюнул меня в красоте? — театрально ахнув, старуха расширила глаза. Пол тактично промолчал, но ухмыльнулся. А Ханна посветлела. — Я счастлива, что исчезла из ваших жизней хотя бы потому, что вы вновь стали братьями. Дорогой Пол… Разве оно того не стоило? Вновь стать семьей? — Это серьезный вопрос? — Какой вопрос? — Неважно, — Лейхот жалел, что не мог закатить глаза до черепа. Но заговорил о другом. — Ханна, вот это наше неясное притяжение… И твоя нить с Эмбри. У него всю жизнь болела голова, а я до сих пор не могу нормально спать. А что было у тебя? — Как ты не можешь нормально спать, Пол? На что ты намекаешь? — годы ее не брали, подумал Пол. Или только в его присутствии она никогда о себе не думала. Лейхоту пришлось с нажимом повторить свой вопрос. — Тебе не понравится ответ, дорогой… Мне очень жаль, но после тридцати, как ясно это помню, я перестала вас чувствовать. Только в общих снах с Эмбри становилась прежней. Но иногда мне снились кошмары. Очень реальные и достаточно грустные. Я тебя не расстроила? — Нет, Ханна, — глазом не моргнув, ответил Пол. — Почему ты до сих пор не можешь нормально спать? Лейхот призадумался, ответить ли ему правду или нет. А потом вспомнил, что Ханна была одной ногой в могиле, а он — в двух шагах от нервного срыва, если бы не выпустил деревяшку из рук. Все еще он ее держал. А Ханна, не получив ответа, свернула тему и твердо сказала: — Отпусти эту вещь, Пол. Тебе больно. Это неправильно. — Нет, Колдрой. Иди нахуй и прости мне мое воспитание. — Тогда ответь на мой вопрос, Пол. Думаю, что я этого заслуживаю. — Нечего особенного, Ханна. У Эмбри всю жизнь выла башка, а я всю жизнь просыпался от кошмаров. Не помню, что мне снилось. Очевидно, что ты. Просто очнувшись, я не ощущал ничего, кроме едкой горечи во рту и дикого расстройства. — Продолжительное время? Час, два, три? Или… — «Или», Ханна. Закрой эту тему. Ты уже услышала, что я был достаточно счастлив. — Почему не попробовал завести семью? — Всегда чего-то не хватало в женщинах. Это очевидно. — А почему Эмбри хватало? — Потому что он отчаялся больше меня. Разговор с Полом свелся к простой для Ханны истине. Когда судьба над ним смеялась — он скалился и шел другой дорогой. А потом вдруг понял, что этой судьбе бросил вызов. И промахнулся. Достаточно грустная история, чтобы Ханна с нее шмыгнула носом. Руки Лейхота загуляли по ее впалым щекам, а губы прижались ко лбу на продолжительное время. Но когда он отстранился, то взглянул на Колдрой странным взглядом. Нос его дернулся, а глаза… кажется, что они ожили. — Твой запах, девочка… Я помню, что ты всегда пахла шоколадом. А теперь пропиталась трупной вонью Свон, но… Еще… — Чем еще, Пол? Чем-то приятным? — Очень приятным, — Лейхот не сдержал надлом в голосе. Он зазвучал хрипло, но его глаза… Его глаза пустили по телу старухи табун мурашек. — Трава… Свежескошенная и… и апельсин. Мне очень нравится. — Это хорошо, Пол, что тебе нравится. Но я не понимаю, почему этим пахну… А… Господи… Лейхот остолбенел. На старом лице любимой продажной девки растянулась широкая улыбка, несдержанная глубиной ее души. Настолько она стала счастливой, что не смущалась отсутствию зубов и ни одной своей морщине. Дрожащим пальцем старуха кивнула на широкий подоконник в палате. Там лежал простой черный пакет. — Пол, достань оттуда черную толстовку. Ты должен это сделать. — Заче… — Я приказываю, Пол! Достань эту толстовку! Ох, и как Колдрой держала Лейхота на цепи? И как он слушался, вскочив на ноги и в два счета взяв пакет в руки? Однако, вся его агрессия вылетела — моментально. И все потеряло значение. Пол быстро достал из пакета обещанную толстовку. Носом он прошелся по мягкой ткани и резко запрокинул голову, громко простонал. Он не знал причины счастья Колдрой. Но был уверен — оно было адресовано ему. Как обычно, каждая клеточка ее старческого тела. — Пол… Это толстовка моей правнучки Клары. Она вчера ее забыла. Ты почувствовал ее запах… Потому что кроме нее тут не было никого, кроме моего сына Картера. Не думаю, что именно он — твоя судьба. — Сумасшедший дом, блять… — Почему, Пол? — с придыханием спросила Ханна. А Пол толком не слушал — нюхал, нюхал. И зверь под ребрами вилял хвостом, фырча. — Ты же сам говорил, что это могло объяснить наше притяжение. Только мы ошиблись со временем… Не дочь, а правнучка. Она потомок моей Венди, а Венди — от Эмбри… — Когда успела залететь, дерзкая девчонка? Кажется, что во фразе Пола проскользнула жгучая ревность. Но ее надумал маразм Ханны. Ныне ей там не пахло, пока под нюхом Лейхота витал запах Клары. Все-таки, судьба была удивительной. Все у этой суки было продумано до мелочей. Пока Пол мучительно от нее убегал, та мучительно его догоняла. Но не могла не поиздеваться — не в ее духе было давать человеку спокойную жизнь. Это Полу наказание за все его попытки спрятаться. А Ханна, растянув губы в улыбке, наблюдала за ним, улыбающимся, и радовалась. Но не сдержалась от комментария. После него Пол ожил. — Убегай, Пол. Убегай от судьбы, убегай. Я тебя прикрою. — Девочка… — Пол сделал вдох и выдох. Толстовку он выпустил из рук, взглянув на старуху. — Это такая нелепая история, что я не знаю… Мне ржать в голосину или вопить во все горло. Ты права. Мой зверь не может ошибаться… Она — Клара? — Клара Джеремийя. — Ненадолго, — пошутив, Пол тут же об этом пожалел. Его кулаки быстро застучали по спине Ханны, но аккуратно, чтобы она перестала кашлять, а не начала плеваться кровью. Когда Ханне стало лучше, она смекнула, что Пол Лейхот всегда был чемпионом по бегу от проблем. Но теперь он не убегал. Сидел и начал осыпать старуху вопросами. — Сколько ей лет? — Семнадцать. — Сейчас в Сиэтле? — Да, но скоро уедет назад в Мэн, дорогой Пол. — Ну, посмотрим... Ох… — Пол резко прикрыл ладонями лицо, сквозь зубы договаривая. — Я все еще в ахуе с того, чем все это закончилось… — Тебе понравится Клара, Пол. Но может и нет. В зависимости от того, любил ли ты себя прежнего или нет. Пол взмел глаза на старуху, ухмыльнувшись. Ему понравились ее слова. Кажется, что самодовольному Лейхоту бросали вызов. — Она проблемная девочка? — Еще какая. Поэтому моя самая любимая правнучка, — под тихий смех Пола Ханна заговорила громче. Призрачное счастье мужчины придавало ей сил. — Если я все верно помню, ее выгнали из школы. Мерл и Саша… Мой внук и его жена часто мне ворчали, что Клара то там, то тут затеет драку. То из полиции они ее забирают, то силой загоняют под домашний арест. А ей все не почем — она любит адреналин и, кажется, жить. По-моему, это отлично, дорогой Пол. Но ты же не откажешь себе в удовольствии немножко поучить ее уму разуму? Как ты любишь? — Само собой, Ханна, — Лейхот хищно облизнулся, а глаза его блеснули мокрым блеском. — Я справлюсь с этой ношей. С этой… Кларой… — Думаю, что ты можешь начать сейчас, Пол. Картер звонил мне утром. Извинялся, что не навестил вместе с Кларой, потому что она — малолетняя нахалка. Той ночью гуляла в клубе, подралась с какой-то девушкой. Теперь отдыхает в камере. Если я не ошибаюсь, Пол… Дай мне свой телефон, — Пол незамедлительно исполнил просьбу. Как хорошо, что внутренний голос Колдрой мог громко хохотать с такой молниеносной скорости. — Да, не ошибаюсь. У сына осталось меньше часа, как закончится рабочий созвон. И он поедет за ней. — И? — Пол одернул ворот черной футболки. Его вкусы не изменились. Как и реакция на пристальный взгляд Ханны. — По-моему, дорогой Пол, ты должен уйти из моей палаты… И забрать Клару вместе с Картером. Что скажешь на это? Хотя подожди. Не отвечай. Ты заберешь ее раньше Картера, потому что… Когда выпустишь деревяшку… У тебя будет час, пока меня не забудешь. — Ханна… — Подойди ко мне, Пол. — Ханна… — Подойди. Старуха быстро смекнула, что тихий шепот Лейхот не принимал. И была права. Только после громкого вопля, прошедшегося болью по ее легким, Пол внял просьбе. Костяшки его пальцев, которыми он сжимал деревяшку, побелели. Это было непозволительно. Морщинистая рука старухи, с вздутыми венками и дряблой кожей, с трудом ухватилась за ладонь Пола. А тот не отдавал деревяшку. Боролся, противился. — Полицейский участок Сиэтла — переулок Брэнк Стрит и Хамлок-Гроув. Конечно, старуха Колдрой помнила адрес. Иначе бы она опять поломала Полу судьбу, если бы забыла. Тот слушал, дрожал и делал вдох и выдох. Ханна крепче ухватилась за деревяшку. Все ее инстинкты работали на то, чтобы Пол ушел. — Давай, ублюдок… — услышав такое, он чуть пришел в чувства. И смог посмеяться. Смех всегда продлевал любую жизнь. — Отпусти. — Не сейчас, девочка. Тебе все равно осталось немного. — Поэтому не трать время зря, Пол. Я уже ухожу, — квилет трясся все сильней. А Ханна говорила все громче, не сводя с него запавших глаз. — Пол… Отпусти меня. Ну же. Ты сможешь. Сейчас. И никак иначе. — Ханна… — Пол Лейхот… Горячий индеец и самодовольный ублюдок. Я всю жизнь помнила своего брата Крэйга. Настолько его любила, что не назвала сына в его честь, чтобы не было так больно. Но тебя я простила, Пол. Правда. А ты отблагодари меня за такую благородность. У нас была по-своему хорошая история. Не знаю, забудешь ты ее или нет, когда встретишь Клару. Но пообещай, что никогда не станешь ей рассказывать истории о похождениях с пра-пра. — Ханна… — казалось, что Пол не внимал ни одному слову. Но он слышал все. Поэтому слегка ослабил руку. Старуха тянула на себя деревяшку спокойно и договаривала: — На раз, два, три… Я отпускаю — ты уходи… — Раз, два… — Три… — Прощай, продажная девка. Я всегда буду тебя любить. — О, нет, дорогой Пол… — хриплый смех заглушил тихое дыхание Пола. Серые глаза, потерявшие всю живость, сощурились, когда она добавила. — Ты ошибаешься. Это не любовь — это одержимость. Свободен! Вперед, Пол Лейхот — к счастью! Ханна Колдрой добилась своего. Теперь, когда деревяшка была в ее дрожащих руках, Пол был свободен. Но у него было не больше часа. Боясь, что квилет забудет адрес, раз его продиктовала потерянная бледнолицая, Ханна с улыбкой кивнула рукой на выход. Пол обернулся. Вновь взглянул на Ханну. Опять поймал глазами дверь. И, прибегнув к вдоху и выдоху, сделал вот что. Исчез. Быстрей, чем Ханна облегченно вздохнула. Ох, Клара Джеремийя. Как здорово, что она тоже будет счастлива. Неизвестно, как долго они проживут. В одном старуха Ханна была уверена, по ее собственному опыту с Эмбри — любящие сердца в преклонном возрасте уходят молодыми. Сегодня Пол Лейхот будет спать спокойно. Она лежала на парящей кровати, чувствуя, как ее душа также парила. Впервые за всю жизнь Кодрой в мыслях смогла расправить сломанные крылья. Прошел какой-то день. Определенно, раз она увидела в палате всполошенного Картера, который яро возмущался Кларе и ее неожиданной пассии. Пола он называл хамлом-телохранителем. А Ханна смеялась — смеялась, смеялась, чувствуя, что опять выплюнет легкие. Она быстро выпала из реальности. Теперь она была ей не нужна. В какое-то время последнего дня своей жизни Ханна Колдрой ощущала на себе холодные прикосновения и такие же холодные поцелуи. Но голос Беллы был теплым, а сердце горячим. Она шепнула: — Всего доброго, Ханна. И Ханна, на секунду открыв глаза, тут же громко фыркнула. Вновь перед ней была темнота. И приятная тишина. Полет в пустоте. Вот это вот все. Но, если так подумать, на старости лет всегда убегающая Ханна себе изменила. Ведь умереть без согласия Пола Лейхота — вот это смелость!