Прозябание
29 октября 2024 г., 11:35
Пустынный Харенхолл наводит на Эймонда уныние, ему кажется порой — даже отнимает его жизненные силы. В тягучих одиноких днях, проводимых по большей части на кровати, разбавленными редкими «прыжками» до нуждника и ванной комнаты, он силится посчитать, сколько же дней уже отсутствует дядя, но память, будто затуманенная чьей-то властной рукой, путается и не дает ответов на поставленный вопрос. Приходящая служанка, как и остальные немногочисленные слуги не разговаривают с ним — Эймонд не уверен, приказ ли то его дяди или молчаливый протест самих простолюдинов. Но больше всего донимают принца две вещи: вездесущие, разъедающие несчастную голову ночные кошмары, что поселились в спальне, стоило Деймону выйти за дверь, и отсутствие Алис, которая — Эймонд знает точно — находясь здесь же, в замке, ни разу не почтила его своим присутствием.
Тоску его и одиночество скрашивает лишь единожды пришедший лекарь, в благодарность которому юноша стыдливо возвращает украденный кинжал.
С ванной и одеждой тоже есть нюансы — если корыто, не тронутое пожаром, гордо именуемое ванной, еще уцелело и молчаливая недовольная служанка даже изволила единожды вылить ему на голову ведро еле теплой воды, и пальцем не пошевелив чтоб помочь вымыть длинные волосы, то с одеждой все было отнюдь непросто: спальная рубаха грубой ткани с чужого плеча, да еще одна такая же на смену — все, что досталось ему взамен на неброские, но пышущие отменным кроем и ласковой к коже тканью дворцовые одежды.
Книг — и тех не находится в проклятом месте: на его просьбу принести что-то почитать из дворцовой библиотеки, служанка с нескрываемым довольствием отвечает, что все, что могло гореть, сгорело, а что не сгорело — досталось после смерти кастеляна растащившим все добро селянам.
Запертый словно зверь в клетке, Эймонд коротает дни вынужденного одиночества за невеселыми раздумьями — благо на это у него есть все время мира.
Спальня наполняется странными звуками: что-то хлюпает в ночной темноте совсем рядом, чьи-то тихие голоса говорят между собой, не давая разобрать слов. Проснувшийся, вынужденный открыть глаза Эймонд силится отыскать в темноте фигуры говорящих, но ночь не дает ему на то шансов. С тихим скрипом отворяется мощная дверь и в комнату заходит дядя, освещая ее теплым светом канделябра.
— «Ты вернулся» — улыбается ему Эймонд невольно поворачивая голову назад, к источникам звуков и замирает, обомлев: на полу, в огромной луже крови копошится уже покойный, мокрый Джекейрис из шеи которого торчит короткий арбалетный болт, упорно пристраивая к сидящим на полу ногам туловище и голову своего младшего брата.
— «Я ведь говорил тебе, Люк, так просто не получится. Надо хотя бы пришить или наколоть на палицу» — твердит Джейк.
— «О, мальчики, и вы здесь? Слышал, эйгонов Джейхейрис тоже спешит сюда» — обращается к пасынкам Деймон, совершенно игнорируя застывшего в мучительном ужасе племянника, — «Вы не видели моего Визериса? Я так ужасно скучаю по нему».
— «Не видели» — твердит Джейк и Люцерис вторит ему: «Нет, Деймон, не видели».
— «Вы пришли забрать его жизнь?» — расслабленно спрашивает Деймон, кивая на племянника, за между прочим скидывая с себя походную одежду и высокие сапоги.
— «Нет, Деймон. Она твоя, Деймон» перебивают друг друга Стронги, не отвлекая мертвых глаз от Принца, что не может сделать и вдоха.
— «Мы заберем то, что ты разрешишь, Деймон» — говорит Люцерис, чье раскушенное пополам тело наконец кое-как удерживается вместе.
— «Возьмите второй глаз и сердце, его у него все равно нет» — искренне улыбается Деймон, глядя на племянника.
— «Н-нет, не нужно» — шепчет Эймонд, глядя то на приближающихся племянников, то на расслабленно выжидающего дядю, — «Джейк, я ведь не убивал тебя, почему?».
— «Как это почему?» — удивленно встревает в разговор Деймон, глядя в фиалковый глаз, — «Все дети, что пали в этой войне — они и твои жертвы тоже. Ты, будто дикий зверь, сожрал кровь от крови своей, породив этот каннибализм, захлестнувший дом наш».
— «Но ведь я не хотел, это была случайность!» — Эймонд старательно отодвигается дальше в кровати, похолодевшими руками натягивая выше одеяло: в руках у приближавшегося Люцериса уже поблескивает тот самый кинжал, что лишив Эймонда глаза, породил годы черной ненависти, сжирающей неспокойное сердце.
— «Скажи, дорогой дядя, сколько раз, вспоминая тот полет, ты упивался властью и кровавыми каплями, ударившими тебе в лицо? Как часто ликование заполняло твои члены?» — шепчет Джейк, медленно залазя на кровать и приближаясь мертвенным лицом.
— «Разве твоя собственная мать вняла твоим словам и поверила в горестный рок? Ни мать, ни дед, ни даже твой брат не поверили тебе, ведь они знали, насколько черно твое сердце. Да ты и сам не веришь, что то была просто случайность» — твердит оказавшийся подле Люцерис, крутя в руках небольшой кинжал.
Эймонд смотрит во все глаза, поворачивает голову к Деймону, пытаясь вымолить защиты, но из горла не выходит ни звука. Джейк ловит его за руки, прижимает их к ложу, и Эймонд ощущая, как мертвенно холодны его пальцы, осознает, что ни разу до того он не трогал столь холодной кожи. Люцерис ловко стаскивает одеяло, что было хрупким защитным рубежом меж ними и уверенно седлает его бедра.
— «Начнем с сердца, чтоб он мог увидеть» — тихо шепчет Джейк.
— «Да, чтоб мог увидеть свою черную кровь и злобное сердце» — проговорив это, Люцерис заносит кинжал, тут же обрушивая его прямо на грудь, где загнанным зверем бьется перепуганное сердце. Отчаянный крик не останавливает детских рук, что усердно орудуют кинжалом.
— Эймонд. Просыпайся, — нависая сверху, Деймон со всей силы давит на его плечи, не давая вырваться, — давай, открывай глаза, негоже тебе плакаться будто испуганной девице.
С трудом распахнув веки, все так же перебывая в полной темноте, Эймонд силился выяснить, спит ли он все еще или ужасающие оковы кошмара наконец отступили.
— Ты позволил им убить меня! — негодующе шипит он, отталкивая от себя дядю.
Здоровая рука, жившая будто отдельной жизнью, обрушивает на родственника весь гнев вспыльчивой натуры: замахнувшись на сколько возможно, Эймонд стукнул старшего Таргариена открытой ладонью, попадая по виску и щеке. Ощущение реальности тут же обрушивается на него, заставляя замереть и осознать, что наделал.
Деймон невольно отступает, прижимая пылающую кожу ладонью.
— Лишь потому, что я видел правдивость твоих страданий, тебе сойдет это с рук. — Его шипящий недовольный голос не внушал Эймонду страх, напротив, каким-то особым чутьем он чувствовал, что возвращение дяди сулит избавление от древних ужасов, заселявших этот проклятый замок.
Посверлив племянника взглядом еще с минуту, Деймон принялся раздеваться, кинув лишь: «Тебя будет ждать страшная смерть, если ты посмеешь помешать мне выспаться, помяни мое слово».
***
Когда свет пробивается через узкие бойницы, Эймонд невольно ворочается во сне: ему снится, будто Вхагр придавила его своим огромным крылом и он силясь вдохнуть или высвободиться, раз за разом терпит поражение, не справляясь с тяжелой тушей. Стоит сну отступить — он, еще не распахнув веки, понимает, что реальность сподвигла голову на столь явственные образы: что-то тяжелое привалилось сверху и не дает вздохнуть. Открыв глаза, он невольно млеет от неправильного, неловкого довольства: его пленитель здесь, он вернулся, а значит отступит и сжирающее равнодушное одиночество. Устыдившись собственных мыслей, Эймонд безмолвно, бездвижно наблюдает за дядей в сонном забытие, не решаясь нарушить его покой. Деймон, однако, не долго подвластен сонной неге: просыпаясь, он неловко обхватывает чужой стан рукой, прижимается сильнее бедром, отчего Эймонд отчетливо чувствует его возбуждение, шарит рукой по плоской груди и разочаровано, еще не открыв глаз выдыхает: — Опять ты. — Странно, однако, приходить в мою кровать и ожидать найти тут кого-то другого, — от чего-то разочаровано огрызается Эймонд, — Когда ты вернулся, дядя? — То есть ты не помнишь, как ласково одарил меня пощечиной вчера ночью? — удивленно поднимает брови Деймон, — Как удобно. — Коль одарил, значит было за что, — отбивается от нападок юноша, силясь вспомнить, что же сподвигло его к столь необдуманному решению. — Я уже давно заметил, что милосердие не стоит и ломаного гроша, лишь оружие, жар битвы, да руку победителя на горле — вот, что понимают, такие как ты. — Не думаю, что ты многим отличаешься от меня, дядя, — шипит раздраженной змеей Эймонд, пряча смущение. — Да уж как минимум тем, то рук победителя на моем горле отродясь не бывало. — ухмыляется мужчина, уже нависая сверху и слегка прижимая ладонью чужое трепещущее горло, — Было занятно наблюдать, как ты лепечешь во сне, покуда не начал орать. Что ж тебе снилось, племянник? Воспоминания вырываются из глубин разума, ужасая, и Эймонд, не испуганный, но поддавшийся меланхолии, нескладно врет: «Не помню». Увидев, как взгляд пленника мрачнеет и теряет задор, Деймон тоже отступает, неохотно слезая и с него, и с кровати. — Лови, — выудив из походного баула небольшой мешок, кидает его на кровать. Растягивая шнуровки, Эймонд с интересом вглядывается во внутрь, одновременно шаря рукой. «Одежда» — сразу понимает он, вытряхивая все содержимое мешка на кровать. Легкие ткани и воздушные фасоны — явно не местной моды — кажутся Эймонду совершенно чуждыми и неуместными по сравнению с привычными обтягивающий одеждами из кожи и тяжелой парчи. «По крайне мере, однотонное» — рассматривает он легкие брюки и рубахи. — Спасибо, — искренне благодарит младший Таргариен старшего, не прекращая разглядывать причудливые на его взгляд фасоны из приятных к телу тканей, — А это что? Разве это не женское? Повозившись немного, Эймонд вытаскивает на свет длинную, явно достигающую колен, полупрозрачную рубаху, явно предназначенную для сна. Увидев вещь, повернувший было голову Деймон вновь отворачивается, посмеиваясь: — Как и все остальное — шили на тебя. Но доля правды в твоих словах, конечно, есть… — мужчина присаживается на кровать подле племянника, подзывает того жестом руки, заставляя подставить ухо под горячий шепот губ, — Это шил один мой знакомый портной, что служит при дворе одного дальнего государства. Ночные сорочки там не вошли в моду у мужчин. Но вот такие, легкие, газовые… В такие местный король одевает своих любимых наложниц. Деймон прыснул со смеху, закрываясь от летевшей в него подушки. — Да как ты смеешь! — негодует юноша, пуская в ход очередную подушку. — Извини, похоже портной превратно понял суть наших с тобой отношений. — выдавливает Деймон, между трелями заливистого смеха, — В конце концов, носить или нет — решать тебе, я лишь подумал, что грубые деревенские ткани разотрут вашему высочеству все злачные места, вы же у нас не приучены к лишениям. — Это не правда, — обрывает его Эймонд, глядя с укоризной, — ты, видимо, забыл, сколько мы с Алис скрывались от назойливых взглядов твоей драконьей подружки и твоих. Думаешь, не довелось познать нам лишений? — А мог бы наслаждаться своей леди, служить легкую и приятную службу виночерпием королевы, прожигать жизнь и не знать бед. — посмеивается Деймон, вновь отстраняясь к объемным баулам. — Твои речи оскорбительны, дядя. Знаешь ли ты диких драконов, что добровольно променяли небо на логова Королевской гавани? Думаю, на всем свете не сыскать таких. Так и нам, подобно драконам, нет места в унылых дворцовых залах, коли лишены мы царствования в онных. — Твой брат отлично справлялся, пока твоя мать, ведомая таким ничтожным человеком, как твой дед, не усадила его на трон. — Эйгон был позором нашего дома, им и остается. — буквально выплюнул слова юноша, — Что за давняя вражда между тобой и Отто, дядя? — О, тебе не дано понять, какой ненавистью наполняются мои жилы при звуке имени твоего деда. Оставь это камням и ветру в поле, это все не имеет больше никакого значения. — Я хочу знать. Может так я наконец пойму, чем же законные дети твоего брата заслужили куда меньше твоей любви, чем бастарды моей сестры. Деймон вновь сел на кровать, глядя исподлобья на своего пленника: — Как же ты надменно слеп к моим просьбам, племянник. Мне нужно избить тебя, выпороть или отрезать язык, чтоб твой грязный рот прекратил наконец оскорбления в сторону покойных детей моей жены? — приниженный его словами Эймонд, стекленея, смотрит вперед, не рискуя даже дышать, — Драконьей крови им досталось никак не меньше, чем тебе. — Но... — вскинулся было Эймонд, но был тут же перебит. — Рейнира рождена потомками двух Таргариенов. Ее дети унаследовали половину. А вы… Ваша половина тонет в грязной Хайтауэрской крови, что издавна помышляла предательство. Мне стоило бы поддержать брата, когда почила прекрасная Эмма, тогда у Отто не было бы и шанса подложить под него свою дочурку. — Отец любил мать! — горячно выкрикивает Эймонд сжимая кулаки, вызывая длинную болезненную судорогу в поврежденной руке, что не столь охотно откликается на побуждения головы. — Любил, — не спорит Деймон, — как любят няню в отсутствие матери, гуся в отсутствие утки, кобылу в отсутствие дракона. Понимаешь о чем я? Не в силах больше слушать, как и не имея сил опровергнуть слова дяди, Эймонд отворачивается, всем видом показывая нежелание продолжать этот диалог. — Держи, — Деймон, вновь занятый своими баулами, кидает в него по очереди две книги, что Эймонд бережливо ловит, несмотря на нежелание встречаться с ним глазами, — будет не так скучно обижаться. День Эймонда протекает за чтением незаметно, лишь с небольшими перерывами на обед и банные процедуры. Он и правда больше не одинок: рассказы старой Валирии составляют ему компанию куда лучше, чем вечно пытающийся оскорбить его дядя. Такая мысль посещает его снова и снова, пока Деймон не возвращается в комнату под самый вечер, вымытый и довольный. — Благодарю за книги, дядя, — нерешительно начинает он диалог. — Рад стараться, племянник. Завтра прийдет лекарь, снабдит тебя средством передвижения, в простонародье — костылем. Главное не сверни еще и шею, прыгая по этим развалинам. — Не дождешься, — улыбается Эймонд, мысленно уже представляя ту свободу, что даст ему на данный момент «третья нога», — Так сколько тебя не было? — Неделю точно. — бесстыдно скидывает халат Деймон, обращаясь в ночную сорочку, и Эймонд лишь неловко отворачивается, стараясь не рассматривать столь пристально чужую стать. — А… — Твое дальнейшее просвещение отложим до завтра. Я устал и желаю спать. — останавливает дальнейшие расспросы Деймон, самостоятельно затушивая немногочисленные свечи.***
Боги, что охраняют покой спящего, нещадны к нему — так Деймон думает, когда просыпается, вновь вжимаясь трепещущей плотью в своего заложника. К счастью, тот мирно спит, не потревоженный похотливой натурой. Тело жаждет прикосновений и, не в силах противостоять желаниям плоти, Деймон садится в кровати, просовывая руку под свою спальную рубаху. Ладонь сжимает отвердевший член у основания, проходится по все длине, задевая головку, в то время как глаза, не желающие закрываться и давать волю воображению, прикипают к сладко спящему юнцу, столь соблазнительному в своей беззащитности. Деймон смотрит во все глаза на его жемчужные волосы, на скрытую рубахой спину, на поясницу… и на слегка оголившиеся ягодицы, лишь частично скрытые задравшейся от неспокойного сна полупрозрачной рубашкой. Будто нарочно, мальчишка спит на животе, согнув одну ногу в колене, и Деймон невольно представляет, как мог бы устроиться между призывно расставленных бедер и войти сначала пальцами, а потом и членом в расслабленную сном узость тела, придерживая узкие бедра. Образ этот, живой и страстный, заставляет плоть наливаться похотью, а руку — двигаться быстрее и грубее, и он, не позволяя себе хоть бы даже притронуться к чужой бархатной коже, кончает со звериным рыком, за мгновение до того неожиданно встречаясь с глазами не вовремя проснувшегося племянника. Прикрыв глаза и все еще не убирая руки с теряющего твердость члена, Деймон дает себе передышку, прежде чем вернуться в реальность и увидеть испуганный взгляд мальчишки, что спешно расправляет свалявшуюся сорочку, переворачивается на спину и укутывается одеялом чуть ли не до макушки. Вопросов, упреков или оскорблений не следует — Эймонд, прекрасно понявший суть происходящего, смиренно молчит и смотрит в сторону, когда дядя достает перепачканную семенем руку, вытирает ее о подол рубахи и тут же снимает ее, кидая на пол. Лишь когда Деймон одевается в повседневное, берет полотенце и выходит прочь из комнаты, Эймонд выдыхает, раскутываясь из импровизированного кокона и готовится пережить очередной день в плену у этого невыносимого человека.
