На милость победителя

      — Не трясись ты так, я в состоянии противостоять желаниям своего тела. - Деймон расслаблен и спокоен в отличие от пленника, что уже несколько дней не спит ночами, опасаясь за свою честь, — Другое дело, что не всегда хочу им противостоять. Расслабившийся было Эймонд вновь подбирается, выпрямляя спину. Конечно, Деймон больше не делает ничего настолько постыдного, лишь привычно наваливается на него ближе к утру, а порой осознанно приобнимает рукой вечером, ложась спать, но юношеское сердце все же тонет в тревоге.  Так называемая столовая с огромным круглым столом и тяжелыми деревянными стульями удивительным образом сохранила былой вид, не тронутая ни пожаром, ни гневными изрыганиями драконьего огня или солдатскими сапогами. Теперь, обзавевшись костылем и желанием как можно быстрее вернуть себе подвижность и встать на ноги, Эймонд завтракает, обедает и ужинает вне комнаты, старательно выпрыгивая до столовой, время от времени неловко падая. Деймоновы крепкие руки упорно ловят его, не давая рассечь лоб или сломать нос, хоть он и старательно отвергает эту помощь.        — Не понимаю о чем ты, дядя. —Эймонд не желает признавать страх или казаться слабым, потому привычно придает своему лицу вид скучающего превосходства, — Если о том маленьком представлении, что довелось мне увидеть на днях… что ж, отдам тебе должное, стать нашего рода не обошла тебя стороной, могу понять шлюх Королевской гавани, как и свою сестрицу.       — Сочту за комплимент, — хохотнул Деймон, внимательно рассматривая родича, — Я просто слишком долго не видел свою прекрасную жену…       — Не уж-то в твоей недельной поездке не нашлось девы достойной твоего внимания? — разговоры о Рейнире невольно напоминали Эймонду, что он здесь не в гостях, и лишь одному Неведомому известно, почему Деймон вместе с ним прозябает в этом жутком месте, вместо того, чтоб вернуться к жене.        — Я не из тех, кто смотрит на латунь обладая золотом. Ты слишком плохого мнения обо мне, племянник. Эймонд смеется, приняв дядины слова за шутку, но Деймон смотрит серьезно и удивленно.       — Ты серьезно, дядя? О твоих похождениях в борделях Шелковой улицы разве что песни не слагают…       — А слагали бы — ты б знал все наизусть. — подшучивает над ним будущий король, с удивлением отмечая для себя тут же возникшую неловкость, — Понимаю твое недоверие, но подумай сам: когда б я успел зачать троих детей за неполных шесть лет, если бы растрачивался на уличных девок? Такая работа требует постоянного участия. Деймон смеется, наблюдая как неловко и смущенно чувствует себя Эймонд.        — Ты правда любишь ее? — спрашивает тот, без аппетита ковыряясь в тарелке.       — Люблю. Любил всегда. Знаешь, когда она родилась и ее отец, сидя подле кровати ее матери, впервые взял ее на руки, я был рядом с ним. И думал, что она станет моим проклятьем. Моя натура, что жаждала власти и внимания, уже тогда признала в ней неравного соперника — с такой любовью смотрел на нее брат и так восприняла ее толпа. Я думал, что возненавижу ее, но полюбил так, как не любил до того ничего на свете. Она хорошела с каждым годом и моя любовь к ней… Она тоже менялась. Я будто пылал изнутри, стоило завидеть ее властный, светлый взгляд... - мужчина умолк, вскоре, однако, вновь продолжая разговор, — Что-то я больно разоткровенничался с тобой, племянник.       — Ты совратил ее? — Эймонд не обратил особого внимания на последние слова: он слушал, не дыша, хоть в глубине души и разливалась ревность на равне с болью.       — Вот мы и добрались до части, в которой я ненавижу твоего деда сильнее всего. — хохотнул Деймон, — Я не сделал ничего такого, что не позволило бы больше называть ее девой. Потому что любил. Потому что она была еще слишком юна… Я умолял брата выдать ее за меня, но он не верил мне. В его разуме плотно поселилась мысль, что я мечтаю завладеть не Рейнирой, а обещанным ей троном. И может быть все бы обошлось, но твой дед как и твоя глупая мать, позаботились о том, чтоб слухи дошедшие до короля, опорочили дочь в его глазах, а тем самым грязным совратителем выступил я. Ох, не стоит забывать и о прочих бесценных доносах твоего деда: думаю, «наследника на день» брат мне так и не простил. Твой дед сделал все, чтоб Визерис опасался меня. Но наша с ним любовь друг к другу все равно была сильнее.        — Не понимаю, зачем тебе было нужно внимание и одобрение моего старика. Вся его жизнь и на половину не покрыта той славой, что ты сыскал за каждый год своей жизни. — Эймонд рассматривал его пристально, за чужой откровенностью не замечая, как открывал и то, что думал сам, — Он был просто заурядным правителем, который, к тому же, плевать хотел на своих детей. Ты мог бы управлять королевством, ведь ты и желал этого… Так почему…?        — Поприкуси язык, — Деймон весь подобрался, смотрел ожесточившимся, серьезным взглядом, — я любил и почитал брата, как и его дочь — мою жену. Я бы никогда, слышишь, никогда не причинил бы Визерису вреда намеренно. А что случилось ненамеренно, в особенности, по прихоти моих жалящих слов, то не предназначалось для его ушей. Я бы никогда не…       — Не поступил как я, — обрывает его Эймонд, мрачнея на глазах, — Я понял, дядя. Прошу простить меня, с твоего позволения осведомлюсь погодой на улице. Думаю, переживать о моем побеге с этой палкой на перевес тебе все еще не приходится.  Деймон проводил его задумчивым взглядом, понимая, что ненароком растоптал своими походными сапогами то хрупкое перемирие, что организовалось само по себе меж ними.  Стоило Эймонду удалиться, как в комнату впорхнула Алис, расслабленная и умиротворенная.       — Скажи честно, ты специально избегаешь своего юного поклонника? — Деймон смотрел лукаво, слегка наклонив голову к плечу.       — Я так понимаю, ты не о себе, — улыбнулась в ответ ему женщина, собирая со стола немногочисленные тарелки со снедью.       — Он не спрашивает, но явно ищет встречи да вслушивается в шаги. Еще чего доброго — обвинит меня в том, что я запретил тебе посещать его высочество.       — А ты не запрещаешь? — Алис заинтриговано приподняла бровь, глядя на мужчину.       — О нет, в отличие от твоего юного любовника я не строю иллюзий, будто бы могу управлять женщиной, тем более, такой как ты.       — Ты не перестаешь меня удивлять, мой король. Лишь не знающий тебя человек может решить, будто ты тщеславен. А по поводу Эймонда… — Алис села подле, развернувшись к нему телом, — Так нужно, Деймон. Нет, не перебивай. — она приложила палец к его губам, тихо продолжила, — Он поймет со временем, да и ты тоже. Этот юноша больше не принадлежит мне, он находится в твоей власти и вы связаны одной судьбой на двоих, отныне и до конца ваших дней.       — Порой ты несешь такую околесицу, что у меня не находится слов как-то опровергнуть такое.  Алис улыбнулась ему тепло, почти нежно.        — Ладно. Так уж и быть, приоткрою твои спящие глаза. Помнишь, как выглядит Эймонд? Деймон кивнул в ответ, удивленный подобным вопросом.        — Не замечаешь… некоторого сходства?       — Полно тебе, — усмехнулся он, — чтоб увидеть сходство меж нами не нужно быть ведьмой, то известно не только мне и ему, но и каждой собаке в Королевской гавани. В этом нет никакой тайны, мы с ним довольно близкие родственники, и, скорее всего, оба походим на кого-то одного из наших общих предков.       — Так то оно так, да вот только ты упускаешь кое-что… Лишь веление природы или также старания самого Принца сделали вас столь схожими? От дерзкого нрава до манеры держаться за навершие меча? Смею предположить, мой король, что тебе доподлинно известно: отец не стал для Эймонда примером для подражания. А мне доподлинно известно, как он заслушивался историями твоих подвигов, как украдкой уворовывал еще неоконченные летописи мейстров, как, став старше, слушал бордельные байки, ходившие о тебе по «Блошиному концу». Он сам поведал мне все это, когда мы с ним скрывались от твоего назойливого внимания.        — Ну, положим я не самый лучший пример для подражания, но и такое бывает, — хрипит Деймон от чего-то пересохшим горлом.        — Да, бывает… Как и вожделение, что вспыхивает между двумя, пусть даже ни один из них не обладает мягким женским лоном.        — Ты ошибаешься, я люблю свою жену.       — Разве я говорила о любви? — ведьма загадочно усмехнулась, — Уж точно не сейчас. Хотя, «мой юный любовник», как любишь ты его называть, вполне себе преисполнен и ею, пусть еще и не открыл ее в себе. Другими словами… Его тело жаждет твоих прикосновений, хоть разум все еще противится этому.       — Я учту твои слова, хоть они и кажутся мне безумными, — вяло огрызается Деймон, утомленный необходимостью отделять зерна от плевел.  Алис поднимается, вновь укладывая тарелки на небольшой поднос, направляется к выходу, но останавливается в самых дверях:       — Деймон, все хочу спросить, почему костыль только один?        — Так ты все же видела его?        — Мне ведомо все, что происходит в моем доме, — и в этих слова Деймон улавливает открытый намек и на свои поступки.       — Правая рука плохо слушается, поэтому и костыль один, — удовлетворяет ее любопытство Деймон. 

***

Деймон расслаблен - это замечает Эймонд, наблюдая, как дядя день за днем оставляет «Темную сестру» в спальне, беспечно наслаждаясь завтраками и ужинами, лишь изредка выходя во двор для одиночных тренировок. Протяни руку - и вот он, прославленный меч в твоей руке, бери, дерзай, круши… В который раз Эймонд порывается взяться за рукоять так беспечно брошенного оружия, отнюдь не с целью сразить его истинного хозяина, а просто, для тщеславного удовольствия, представить будто он сам, а не кто иной окутал его славой. Но осторожность берет свое: кажется, стоит лишь прикоснуться к навершию, как Деймон тут же застанет его за этим, возвращая своему лицу холодность и настороженность.  Тепло, что витает между ними, радует мальчишеское сердце, отодвигая на задний план все тревожные мысли, что не дают покоя ночами.       — Забавно, мой брат так хотел сыновей, но приобрев троих, ни на секунду не приобрел утраченного счастья.  Эймонд отодвигает книгу, что развлекала его в послеобеденное время, смотрит с укором на дядю:       — Решил просветить меня или поругаться?  — разговор, начатый с такой ноты, не обещает дружеской беседы, пусть дядя и лежит подле на кровати, бездумно глядя в потолок.        — Ни то, ни другое. Просто рассуждения о несбыточном. Какой могущественной могла бы быть наша семья, коль не поглотила бы себя изнутри стараниями твоих родственников.        — Забавным я нахожу то, что после всех моих прегрешений ты все же винишь деда и мать.        — Ты та еще заноза, а может и нарыв… Но как я могу винить тебя? Тебя таким воспитали, с детства вбивая в голову ненависть к племянникам и страх за свою жизнь и жизнь братьев и сестры, проча смерть от рук Рейниры или моих. Но меч мой никогда бы не был занесен над птенцами моего брата, не желай они так рьяно смерти моей семье.       — Так или иначе я бы не склонил головы перед бастардами, будучи потомком истинного короля, — шипит Эймонд, уже готовый обороняться за озвученые оскорбления.        — Тебе бы не пришло это в голову, коли б не Эйгон и не мать. Это лишь повод, а причина… — Мгновения хватает Дэймону чтоб протянуть руку и сорвать окклюдер с искалеченного века, — Признайся, все дело в этом?  Эймонд невольно удивляется его прыти в уже отнюдь не юные годы.        — Отдай.        — Отбери. Эймонд закатывает глаз, но удовлетворяя желание родича все же бросается в бой за предмет своего туалета. Шутливая возня не на шутку распаляет, в конце концов скатываясь лишь к стремлению прикоснуться безнаказанно, бесконтрольно к чужому телу. Брошенный окклюдер быстро выпадает из памяти Эймонда, пока атмосфера неуловимо не меняется.  Сильные  руки сжавшие узкие мальчишеские бедра, грубо потянули вниз, подминая под себя. Деймон, движимый беснующейся кровью и неумолимым желанием получить свое, навис над замершим племянником, будто дракон, над поданой к его обеду застывшей в ужасе овцой. Однако, робость не долго властвует над хрупким станом: дракону, пусть и юному, не ведом страх овцы.        — Нет, дядя, — Эймонд упирается хрупкой кистью в грудь нависшего над ним мужчины, а единственный глаз его неотрывно вглядывается в глубину точно таких, как у него самого очей, — Я не возлежу с тобой ни как раб, ни как пленник.        — Глупый мальчишка, — Деймон неторопливым, легким движением убирает тонкую кисть со своей груди, мягко целует ее тыл и фиксирует своей у изголовья кровати, — Думаешь, мне нужно твое дозволение? Я мог бы взять тебя силой. Эта мысль, будоражащая и пугающая, неожиданным жарким потоком направляет кровь прямо к паху, раззадоривает сознание. Сопротивляться искушению, что желал сам, сродни загонять иглы под ногти своими же руками, но Эймонд все же решается противостоять выедающему зову крови и желанным рукам, что охватили запястья.       — За всю свою долгую жизнь, дядя, ты ни разу не прослыл насильником…       — Никогда не поздно это исправить, — перебивает его Деймон, сально улыбаясь в ответ.       — Так ты поступаешь со своими племянниками, дядя? — подчеркивает последнее слово Эймонд, пытаясь защититься от Деймона единственным известным ему способом. Деймон ухмыляется, спешно скатываясь с него и с кровати.       — Мои, по крайней мере, все еще живы.  Схватив «Темную сестру», он направляется во двор, сбрасывать напряжение в пылу тренировки. Пропустив ужин, Деймон возвращается в покои лишь поздним вечером, пышущий банным жаром и расслабленным довольством.        — Слышал, служанка сегодня перетаскала всю воду из озера и скупила весь мыльный корень в деревне чтоб вымыть твои длинные волосы, — шутит он, пытаясь вернуть тот расслабленный тон, что царил между ними до полудня.  Среди полумрака уже в половину затушенных канделябров, он не сразу обращает внимание на напряженное лицо юноши и руку, что упорно бьет свое же бедро.        — Ты чего? — удивленный, Деймон присаживается на кровать, всматриваясь в перекошенный лик.       — Все нормально, — голос, тоньше обычного, почти срывается на фальцет, выдавая затаившуюся боль.       — Судорога, — без слов понимает Деймон, — голень или бедро?        — И то и другое, никак не проходит, — шепчет племянник, сжимая зубы.       — Вижу, знатно ты сегодня напрыгался. Ложись.  Вторя своим словам, Деймон тянет его за  ногу, роняя на кровать. Крепкие мужские руки массируют ступню, выворачиваемую болью, поднимаются по окаменевшей голени, трут спазмировавшиеся мышцы бедра. Ловкие пальцы быстро избавляют от боли, не спеша при том останавливаться, да и сам Эймонд не спешит остановить их. Поднявшись на локтях он наблюдает за дядей, за его сосредоточенным лицом и умелыми руками, и дыхание его выдает его с головой. Деймон украдкой поднимается пальцами до тазовых косточек, невзначай задевая пах, ощущая твердость возбужденной плоти. Скрыть подобное под тонкой тканью ночной рубахи все равно бы не вышло, потому Эймонд не дергается, будто испуганная девица, не жеманничает, лишь прикрывает веко и откидывает голову, дозволяя дяде самому решать, что делать дальше.        — Я помогу и с этим, — не спрашивает, констатирует он, кладя ладонь поверх полупрозрачной ткани, готовый отступить, коль на то будет воля племянника.  Эймонд лишь согласно кивает головой, позволяя тому оголить свое тело.  Пальцы Деймона, что окутали кольцом налитую плоть, двигаются сначала неспешно, размеренно, постепенно ускоряя темп и вырывая из глотки нетерпеливые стоны. Распахнув единственный глаз, Эймонд прикипает взглядом к рукам дяди, его сильным плечам, шеи и мужественному лицу. Он не может закрыть глаз — представлять там, под сенью века больше нечего: тот, кого он желал сейчас здесь, с ним. Гонимый жаждущей плотью, Эймонд толкается в ласкающую руку сильнее, спешно разделяя с Деймоном момент своего удовольствия.  Отдышавшись и спешно натянув рубаху, он садится в постели, нерешительно прикасается теплой ладонью к бедру сидящего подле Деймона.        — Не хочешь оставаться в долгу? — смеется тот, вытирая руку носовым платком.       — Что-то вроде того, — уверенно отвечает юноша.       — Тогда перевернись на живот, — пока лишь просит Деймон, жадно ловя аметистовый взгляд.        — Я не…       — В секте семиконечной звезды наказывают каким-то особым образом за потерю анальной невинности? Я помню, что ты сказал несколькими часами ранее. Не бойся, я не трону тебя сегодня.       — Я не боюсь. — уверенно отвечает Эймонд, хоть сердце и ускоряет свой ритм, услышав пугающее «сегодня». Сомнений в том, что рано или поздно Деймон возьмет его всего, полностью, становится все меньше, ведь он знает точно, что рано или поздно он позволит ему и это.       — Тогда перевернись. Хочу попробовать кое-что.  Затаив дыхание, всецело отдаваясь любопытству, Эймонд переворачивается на живот, подставляя беззащитную спину, которая однако, не удостаивается особого внимания. Деймон кидает под его загипсованную голень подушку, после чего седлает бедра, с затаенным трепетом приподнимая полупрозрачную сорочку до самых лопаток. Его пленник дергается испуганно, стоит мозолистым рукам спуститься от поясницы до обнаженных ягодиц.  Когда увлажненные слюной пальцы касаются входа в тело, он нервно поворачивает голову на Деймона, пытаясь заглянуть тому в лицо.        — Доверься мне. — шепчет тот в ответ на испуганный взгляд, наклонившись к белесому затылку и касаясь губами кончика аккуратного ушка, — Это место крайне чувствительно, расслабься и отдайся ощущениям. Я лишь хочу показать тебе разные пути получения удовольствия. Настойчивые, но все же бережливые прикосновения быстро приносят свои плоды: Эймонд неосознанно открывается, разводя шире стройные ноги, доверяется пальцам, что массируют вход, вызывая будто сотни импульсов в разгоряченном теле.  Добившись желаемого Деймон стягивает ниже легкие брюки, освобождая жаждущую плоть, проникает меж разведенных ягодиц, игриво надавливая головкой на вход, не пытаясь действительно раскрыть узости чужого тела. Вместо этого он зажимает рукой упругие половинки, двигаясь меж них, будто в мягком лоне, заставляя смущенного и разгоряченного юношу прятать лицо меж согнутых предплечий. Удовлетворенно рыкнув, Деймон орошает молочно белую поясницу племянника своим семенем.       — Ты весь будто сложен для любви, а не для сражений, — шепчет Деймон, оглаживая открытую спину и слегка подрагивающие бедра.

***

      — Поверить не могу, что ты решил, будто я боюсь тебя, — смеется Деймон, невольно прищуривая глаза, — или, что тебе по силам одолеть меня. Надеюсь, у этого позорного заблуждения не было свидетелей.        — Ты послал за мной убийц, дядя, вместо того, чтоб прийти самому, что еще мне было думать? — Эймонд, раздосадованный своим откровением, выше задирает подбородок, пряча недовольство за высокомерием.  Отбросив все осторожности, они разговаривают, обсуждают прошедшие битвы, потери, впечатления. Деймон всегда слушает его внимательно, иногда рассказывает что-то и сам, но лишь то, что считает уже не важным.        — Например, что убивать детей моего брата не доставляет мне никакого удовольствия? И возможно, лишь возможно, в глубине души я надеялся, что они облажаются, и ты останешься жив, а моя дрожайшая супруга будет знать, что я сделал все возможное, чтоб осуществить ее желание. Хотя, конечно, ты убил нашего сына, я должен был пойти сам. Но, тогда бы ты точно был мертв, дружок.        — Люцерис не был твоим сыном, — возмущенно отметил Эймонд, — этого просто не может быть. Тихий смех Деймона прервал его размышления:       — Ты еще очень юн и глуп, потому не усвоил истину: все дети королевы — это дети короля. Потому Люцерис и был сыном Лейнора, после — моим пасынком, и я нес за него не меньше ответственности, чем его мать. У королевы просто не может быть бастардов — ни один король не захочет признавать, да и не сможет доказать, что носит рога. Вот ты, к примеру, можешь быть бастардом Криспина Кроля.       — Кристена Коля, — автоматически поправил Эймонд, после чего смысл сказанных слов окончательно дошел до него и комнату разразил гневный крик, — Да как ты смеешь! Моя мать верна всю жизнь моему отцу, я прирожденный Таргариен!  Подушка полетела прямиком в смеющегося Деймона, что удобно восседал в кресле.        — Даа, конечно же я знал, что твое зрение утратило остроту после того происшествия, но никак не мог предположить, что ты не видишь дальше своего носа.       — Это не правда! Отрежь язык тому, кто донес тебе эти гнусные речи!        — Хотя, конечно, справедливости ради, когда ты подрос, я стал задаваться вопросом, не отымел ли я как-то по пьяни твою мамашу, так сильно ты походишь на меня. И внешне, и характером, — задумчиво протянул Деймон, — странно, что Визерис ни разу не задался этим же вопросом.       — Он бы может и задался, если бы смотрел на нас хоть раз по-настоящему, — немного понурившись, произнес Эймонд, — он не видел никого, кроме Рейниры, нас в его жизни не существовало.       — Да, с этим сложно поспорить, — цокнув языком добавил Деймон. Повисло неловкое молчание.       — Про мать и Коля, — поморщившись, решился Эймонд, — откуда ты знаешь?        — Как ты обворожительно краснеешь, — хищный взгляд Деймона будто облизал лицо племянника, — не знал, что ты так можешь…  Эймонд неловко отвел глаз, переводя взгляд на нейтральную подушку, что валялась подле. Решив более не донимать чужое дитя и несколько разрядить атмосферу, Деймон выпалил:       — Нет, ты явно не от меня, провидение не наделило меня стыдом, как и возможностью краснеть. Значит, явно от Кроля. Разливистый смех Деймона вновь заполнил комнаты, а Эймонд, взбешенной фурией, отправил и вторую подушку в полет, заставляя дядю отбиваться.        — Ладно, это все шутки, — примирительно произнес Деймон, — Ты сын моего брата, стал бы я так церемониться с отродьем Алиссенты, не носи оно со мной общей крови. А знаешь…, — Деймон ухмыльнулся своим мыслям, разглядывая что-то за окном, — Что, если я скажу тебе, что половина твоей прислуги, все шлюхи Шелковой улицы, как и часть стражи, с удовольствием доносят мне обо всем, что я желаю знать? У людей есть уши, ну и оба глаза, они наблюдают, они делятся друг с другом, а за умеренную плату и личную симпатию делятся и со мной.        — Ты поистине змей, дядя, — на лице племянника несложно прочесть гнев.       — Дорогой племянник, разве можно винить монету в ее привлекательности? А меня в том, что я ближе к своему народу и куда приветливее с ним, чем ты? — взгляд Порочного Принца вновь встретился со взглядом пленника, — Правда, должен заметить, шлюхи были от тебя просто в восторге. Заметив, что щеки племянника заалели пуще прежнего и грозились открыть миру новые оттенки пунцового, Деймон восторженно продолжил:       — Пусть ты и осчастливливал своими визитами лишь мадам Сильви, но все остальные женщины так же твердили, какой воспитанный и щедрый этот молодой человек, не то, что его подлец брат. Ах да, мадам Сильви всегда отмечала, как ты ласков и нежен с ней, племянник, хоть и немного еще неумел в искусстве любви.       — Я убью тебя!!! — Эймонд разъярился не на шутку, стиснув зубы и морщась от боли подскочил с кровати и двинулся на задыхающегося от смеха мужчину, что никак не мог нарадоваться его реакцией на свои, казалось бы, безобидные и вполне правдивые слова.  Хромающий и серьезно настроенный, с перекошенным от гнева лицом, Эймонд упрямо двигался в его сторону, не желая сдаваться здравому смыслу, что вполне обосновано советовал ему поберечь только было начавшую срастаться конечность.  Поняв плачевность ситуации, и оценив возможный ущерб, Деймон, задавив в себе последние отзвуки истерики, двинулся навстречу, ловко уворачиваясь от замаха и хватая племянника поперек торса, без особых сложностей закидывая на плечо.        — Я же просил, — бросая колотящего его по спине мальчишку на кровать, изрекал мужчина, — аккуратнее с ногой. Убьешь меня после того, как встанешь на ноги.  Паршивец все никак не желал успокаиваться, потому, нависая сверху, руки пришлось грубо прижать к кровати по обеим сторонам от барахтающегося тела.       — Смотри-ка, правая рука уже вполне живо двигается, - Деймон поднял конечность ближе к лицу, разглядывая оставленные им же порезы, — Может, если я расскажу, что слышал о твоем первом разе, то и пальцы придут в себя. Притихший было Эймонд, вырвав захваченную руку, со всего размаху влупил родственнику подзатыльник. Сам испугавшись содеянного и последующий реакции дяди, замер.        — Что ж у тебя рука-то такая тяжелая? — Деймон явно не злился, потер ушибленную голову, слез, заставил больного подвинуться на кровати и уселся рядом.  Повернувшись лицом к племяннику, протянул руку и заправил за ухо его растрепавшиеся от недавней возни волосы.        — Многое рассказала тебе Мадам Сильви? — Эймонд опустил взгляд, не решаясь смотреть более в глаза.       — Достаточно. В том числе, и о моем пасынке, что пал твоей нечаянной жертвой… — Черты Деймона заострились, выдавая затаившуюся досаду, — Мне жаль, что ты не нашел в себе сил сказать эту грустную правду Рейнире. Сейчас мы все захлебываемся той, пролитой тобой невинной кровью.        — Что бы это изменило, прилети я к ее ногам, посыпать свою голову пеплом?! — Вскинулся Эймонд, не пряча гнева, — Это бы вернуло ей сына? Она казнила бы меня на том же месте, где бы я склонился в извинениях!        — Ни тебе, ни мне не дано узнать этого, но верь мне, останься ты жив милостью королевы или будь ты казнен за свое злодеяние, эта кровь стала бы последней на этой войне.        — Ты право льстишь мне, дядя, коли правда считаешь, что мне есть дело до всех тех, кто в ней не выжил. Лишь силой воли Деймон заставляет себя не взметнуть кулака, в который сама превратилась его до того расслабленная ладонь. В смятении и доподлинной грусти он поднимается с кровати, спешно покидая комнату, думая лишь о том, как не убить кровожадного ополоумевшего узурпатора.  Эймонд же, запоздало вспоминает, о личной жертве, что отдал этой войне его дядя — о сыне Визерисе, и скорбь правит его черты, вспыхивая в жилах той брошенной в раздражении, неправдивой фразой, что вновь отдалила их друг от друга на расстояние куда большее, чем коридоры замка. 

***

Все горести прошедшего дня стирает утро, оглушенное громким драконьим писком Караксеса и взмахами небольших, но мощных драконьих крыльев: забытый всеми Харенхолл озаряет своим величием королева.