На милость победителя

Караксес, непривычно оживленный и возбужденный, пищит с самого раннего утра, пробудив своим гомоном мирно спящий, лежащий в руинах замок.  Деймон, чуткий слух которого улавливает своего дракона даже на таком расстоянии, разбужен первым и просыпается практически сразу, потому, выждав условные пять минут и так и не дождавшись успокоения оного, медленно натягивает на себя вещи, невольно разбудив и Эймонда.       — Что случилось? — совсем сонный и трогательно растрепанный, Эймонд притягивает к себе и второе одеяло, сворачиваясь будто в клубок.       — Спи. Я пойду проверю как он. — Деймон невольно ловит себя на мысли, что стоит увидеть его таким — податливым и беззащитным, как вся вчерашняя ярость и обида испаряются.  Вопреки переживаниям, Караксес, пусть и взволнованный, но явно радостный, послушно подставляет голову под знакомые руки, не переставая при том гомонить.        — Ligiri, Caraxes. Ligiri. Skorī verdagon, jorrāelagon? — задумавшись, Деймон добавляет, — Nāejot ēdan daorun jorrāelzi riñar? И зверь, будто понимающий его, вторит особенно громким звуком. Вернувшийся мужчина так мало чем напоминает того Деймона, что уже почти месяц заточен с ним в Харенхолле — это Эймонд понимает не столь по заострившемуся взгляду, сколько по решительной собранности, уверенности и напряжению, занявшему место беспечной расслабленности. Он надевает на себя свои королевские одежды, в которых Эймонд не видел его уже как несколько недель, он вдевает ножны, вешая на пояс «Темную сестру», и, в конце-концов — он не обращает на него никакого внимания. Лишь собравшись, застегнувшись на все застежки, он бросает взгляд на замершего на кровати Эймонда, властно командуя: «Оденься» и выходя из комнаты.  Пока Эймонд неловко натягивает на себя одежду — увы не ту, в которой пленил его Деймон, служанки мельтешат вокруг, заправляя постель и «вылизывая» все вокруг до притворного блеска. Эймонд невольно думает о том, что прибыть должен кто важный, и что Деймон в конце концов дождался чего-то, чего так терпеливо выжидал. Нервная дрожь касается пальцев — стоит лишь подумать о том, что ждет его дальше.  Завтрак Эймонду приносят в покои, объявляя о том, что Деймон не велел выходить из них. Этот мелкий Деймонов запрет, кажется, вызывает больше невысказанной злобы и ненависти, чем весь месяц, проведенного совместно заточения. Эймонду хочется растрепать расчесанные впервые служанкой волосы, выбросить завтрак из окна, выйти из комнаты — одним словом, сделать хоть что-то, что позлит, обратит на него холодный Деймонов взгляд, но он сдерживает себя как никогда, делает то, чего от него требуют — все, чтоб остаться в живых на этой войне.  Мощные драконьи крылья оглушают Харенхолл не хуже, чем ликующий гомон Караксеса, дождавшегося сердечного друга: спустя пару часов томительного ожидания Эймонд понимает — их расположение почтила своим визитом сама королева.  Потворствуя своим переживаниям, Деймон, весь нервный и напряженный, встречает жену прямо во дворе: с гордо поднятой головой, рукой, что привычно держится за навершье «Темной сестры» и лицом, на котором, вопреки собственным ощущениям, не дрогнул ни один мускул. Мощные крылья маленькой драконицы создают потоки еще свежего и прохладного летнего воздуха, что, однако, не может охладить пыла Деймона — он будто пылает изнутри в предвкушении встречи, что не обещает быть ни дружеской, ни приятной.  Повинуясь не столь этикету, сколько своему желанию, Деймон подает Рейнире руку, желая помочь спешиться, но та не принимает ее, справляясь полностью сама.  Он невольно отмечает как холодно она смотрит на него еще из седла, с каким недоверием щурится Сиракс, перенимая тревоги своей наездницы, как шипит драконица на спешно прилетевшего Караксеса, что нетерпеливо шумит, желая почтить свою подругу.        — Моя Королева, — начинает было Деймон, стоит ступням в аккуратных наездничих сапожках коснуться пола, но тут же замолкает, прерванный унизительной, болезненной пощечиной.       — Я оплакивала тебя больше двух недель, — рычит Рейнира, будто перенявшая повадки своей драконицы.       — В таком случае ты должна быть счастлива от того, что я жив. — паясничает Деймон, в душе однако надеясь, что это и вправду так, — Я сделал все возможное чтоб слухи о драконьем сражении и моей победе долетели до тебя как можно быстрее.        — Ты должен был просто вернуться! — кричит на него Рейнира и Деймон больше не сдерживается в ответ, позволяя теням наползти на его лицо:       — Вернуться?! Пленником в свой дом?! Такого унижения, что я понес от тебя находясь в доме Мутона, я не ощущал еще ни разу в жизни.        — Это была вынужденная мера, ты прохлаждался с низкородной девицей, вместо того, чтоб быть рядом со мной на железном троне и поддерживать меня в минуты предательства и горя.       — Очнись, Рейнира! Я выслеживал Эймонда денно и ночно, лишь этим были занятыми мои мысли. Я привязался к Крапиве, но лишь как к соратнику или другу, ни разу я не коснулся ее неподобающим образом. Я защитил ее так же, как она защищала меня, прикрывая спину.        — Это не имеет больше для меня никакого значения. Я прилетела не к тебе. Слухи донесли также, что мой брат жив… я желаю поговорить с ним, с твоим пленником, дозволишь?        — Следуй за мной, — без лишних вопросов соглашается Деймон. 

***

      — Моя Королева, — склоняется в глубоком реверансе Алис, встречающая ее прямо на пороге. Рейнира рассматривает ее с интересом, который совершенно непонятен Деймону.        — И к этому причастен мой супруг? — спрашивает ее королева, всматриваясь в глубокие ведьмины глаза.       — Никак нет, ваше величество, — не поднимая головы отвечает та. Деймон силится понять о чем речь, но ответов на поверхности не находится.  Путь, что они проделывают по и в летнюю жару стылым коридорам проходит в полной тишине.  Поколебавшись с мгновение, Деймон все же стучит, прежде чем войти, оповещая о своем прибытии, даря то же самое мгновение подготовиться.        — Сестра, — выплевывает Эймонд завидев ее. Он порывается встать, чтоб быть на равных, но, увидев его ногу, Рейнира опережает его, коротко приказав «не вставай», и Эймонд не двигается с места, понимая, как по-мальчишески будет выглядеть, коли подпрыгнет с ложа ей на зло.       — Оставь нас, — командует она Деймону, даже не глядя на него, не сомневаясь, что он не посмеет нарушить ее приказ. Эймонд ловит его взгляд на себе — хмурый, встревоженный, предупреждающий, и понимает его опасения — на поясе у Рейниры кинжал. Вряд ли Деймон переживает за него — относительно этого Эймонд не строит иллюзий. Боится, что он зарежет его жену кинжалом, держа его в левой руке. «Приятно» - думает про себя Эймонд, вновь воспринятый дядей всерьез.  Эймонд прокручивает в голове эту возможность, катает на языке, будто жженый сахар, но понимает для себя — он не будет убивать Рейниру. Деймон убьет его самого — стоит хоть волосу упасть с ее головы. Стоит двери за ним закрыться, как Рейнира присаживается на кровать — совсем рядом — внимательно всматривается в его лицо, сверлит взглядом его одинокий глаз.        — Я не преклоню пред тобой колен, — твердит Эймонд, не отводя взгляда, но она будто не слышит его.  Положив свою ладонь на его руку, она молвит:       — Я хочу знать, как умер мой сын.  И Эймонд не смеет ей отказать.

***

Пропитанный нетерпением и переживанием, Деймон не обождав и получаса стучится в двери спальни, врывается в нее не дожидаясь приглашения.        — Моя Королева, — растерянно молвит он, видя заплаканную жену и такого же племянника, что сидят порознь друг от друга, не встречаясь взглядом.  Поправив платье, Рейнира поднимается и направляется вон, лишь у самых дверей обернувшись, молвит она: «Прощай, Эймонд», и выходит, не дожидаясь ответа. Деймон спешит за ней, даже не закрыв двери.        — Что стряслось между вами? — начинает Деймон, чтоб хоть чем-то нарушить повисшую тишину, что сковала их на пути в зал.        — Ничего, о чем тебе следовало бы беспокоиться, — неохотно отвечает ему жена, — Твой любовник ничем меня не обидел.        — Я и пальцем его не тронул! — лукавит Деймон, искренне не считая их невинные игры поводом для обвинений в измене.       — Мне искренне плевать, с кем ты коротаешь ночи, дорогой супруг. Я лишь прекрасно вижу то самое, утраченное во мне, что нашел ты в этом мальчишке. Конечно, помимо того, что вы оба запятнали свои руки детской кровью.       — Я твердил тебе уж сотню раз, что не желал смерти того несчастного! — Деймон срывается на крик и он уверен, что эту их маленькую семейную перепалку слышит и оставленный в комнатах принц. Чуть успокоившись, мужчина добавляет, — Если тебе нужна голова Эймонда, я без доли сомнений принесу тебе ее сию же минуту. Слова, что сорвались с его губ прежде, чем голова осознала их смысл, причиняют ему почти физическую боль, но успокаивающий глас предназначения и несметной любви к этой женщине твердит, что так правильно. И, если она возжелает того, он сейчас же ворвется в их общие спальни, и, скрепя сердце, лишит жизни кровь общей с ним крови, к коей уже привязан багровой лентой вожделения, страсти, привычки. Но, боги милостивы и немилосердны к нему одновременно: не раздумывая и не сомневаясь, Рейнира молвит:        — Мне не нужна ни его голова, ни твоя рука. Ты не признал меня своей Королевой, опозорив себя предательством. Я больше не признаю тебя своим мужем и забираю свою клятву, пусть мне каяться и не в чем. Грозные тени, что наползли на лицо Деймона, кажется, вскоре заполнили бы весь зал, вытеснив воздух и жизнь.       — Есть лишь одна Королева и я приклоняю пред ней оба своих колена, — опираясь на свой клинок, Деймон послушно претворяет слова в жизнь, — но есть и иное, что правит мной — любовь к тебе. И лишь эта любовь не дает мне  потворствовать безумию, что снедает твое сердце, и исполнять преступные приказы.        — Что есть суть преклонения пред правителем, если не принятие и беспрекословное исполнение его приказов? — окатив Деймона холодным взглядом, что окутал стужей его приклоненные колени, прошелся по торсу и остановился на некогда любимом лице, Королева продолжила, — Для тебя есть лишь один король — ты сам. И лишь свою безумную волю готов исполнять ты беспристрастно и беспрекословно. Знай же, что никогда я не пожелаю причинить тебя вреда иль смерти, но и не потерплю от тебя пособничества врагу, как и противостояния моим планам. В Королевской Гавани, подле меня, больше нет для тебя места.       — Рейнира , эта власть погубит тебя, простолюдины натерпелись вдоволь от идиота Эйгона, от жестокого Эймонда, они…       — Потерпят и от меня. — не терпя возражений, Рейнира развернулась на каблуках, обдав Деймона легким запахом благовоний, что исходил от ее одежд. Хватаясь за лишь мизерный шанс, что привиделся ему, будто мираж в дорнийских песках, он вскочил на ноги, в пару шагов догоняя ее, отдаляющуюся и чужую. Развернув к себе, впился в губы отчаянным поцелуем, надеясь спасти то хрупкое, что, он думал, еще оставалось меж ними. Уста Рейниры, сомкнутые и жесткие, принимали его неохотно, пляска пламени, в которой извечно встречались их языки, была затушена ее хлоднокровием, хоть и не было у нее власти затушить его бушующий огонь. Насильно оторвав себя от некогда любимых губ, Рейнира вновь ударила его унизительной, хлесткой пощечиной, что, в прочем, не принесло боли физической, ведь боль души его способна была превзойти любые муки тела.  Отступив на шаг назад, глядя прощальным взглядом на своего супруга, Рейнира покинула разрушенный замок, оставляя покинутого Деймона держаться за горящую щеку и пытаться не дать убитому горем сердцу развалиться на гниющие куски. Где-то за спиной у прохода что-то рухнуло, на мгновение отвлекая от скорбных мыслей: Эймонд, вновь забыв о своем временном увечье, неуклюже развернувшись уронил опертый о стену костыль, выдавая свое присутствие с потрохами. Деймон даже не повернул головы — в тишине мертвого Харенхолла каждый звук был слишком хорошо ему знаком, сомневаться кто подслушивал их разговор ему не приходилось. Выяснять отношения еще и с ним Деймон готов не был. Эймонду казалось, что пылающие стыдом уши, могли бы осветить своим светом весь коридор. Чувствуя своей юношеской душой всю трагичность и приватность момента, он постарался как можно тише и незаметнее убраться назад в спальню, не смея даже надеяться, что Деймон не понял, кто же являлся источником этого будоражащего, пробуждающего шума.  Затаившийся в холоде спальни, глядя в потухшее жерло камина, Эймонд напряженно ждал, силясь придумать лишь бы одно достойное оправдание своей бестактности. Страх перед разрушенным чужим моментом быстро сменился другим чувством: стоило лишь подумать о словах, что произнес дядя своей жене, пытаясь убедить в своей верности. Шею тот час засаднило от фантомного чувства тонкой валерийской стали на собственном горле. Кровь вскипала от негодования и злости, стоило лишь припомнить, как же легко этот человек, чьи неторопливые руки не только перевязывали его раны, но и настойчиво подчиняли плоть, придавая ее ласкам, предложил Рейнире его собственную голову, будто трофей на блюде, за которым не скрывалось чужой, разрушенной жизни. То гнев, то сожаление заполняли душу Эймонда, не находя выхода и снедая его изнутри. В томительном ожидании, готовый броситься на Деймона, как и готовый броситься к нему, он не находил себе места, а Деймон все не появлялся. Часы ожидания успокоили взбудораженные жилы, принесши в душу опустошение. Наконец, плюнув на все горечи дня, утопленный ожиданием, Эймонд улегся в холодную пустую кровать, надеясь найти освобождение и покой хотя бы во сне.  Спасительный сон все не приходил, и, проворочавшись в постели несколько часов к ряду, он бы даже желая того, не смог бы пропустить момент, когда дверь спальни отворилась, легонько поскрипывая и пропуская в свои недра полуночного гостя. Не пытаясь скрыть своего бодрствования, Эймонд перевернулся на спину, уткнув пустой взгляд в потолок. Деймон вздохнул тяжело, принялся стягивать сапоги, распугивая тишину неловкими движениями.       — Не спишь? — вопрос, явно призванный разрядить атмосферу, не нуждался в ответе.       — Нет.       — Отчего камин не развел? Холод зверский. — зябко поведя уже оголенными плечами, продолжил Деймон.       — В моем положении это не очень осуществимо.       — Зато в твоем положении вполне себе осуществимо проковылять неслышно через весь замок, чтоб подслушивать разговоры на другом конце этой развалины. Эймонд усмехнулся, представляя раздраженное лицо дяди, которое мешала рассмотреть темнота.       — Ты всегда разжигаешь камин. — делая ударение на первом слове, бесстрастно отвечает Эймонд, — Почему ты не приходил?       — Надеялся, что ты уснешь, — бесхитростно отвечал Деймон, разделываясь с холщовыми штанами, ища в темноте спальную рубаху, пока Эймонд не бросил ее ему прямо в лицо, — Летал на драконе, пытался привести мысли в порядок.        — Ты вправду отрубил бы мне голову? Вопрос, которого он ждал, достигает Деймона на подступах к кровати, выбивая весь дух из груди.       — Жизнь еще научит тебя не задавать вопрос, если не хочешь узнать ответ. — Деймон все же откинул теплые покрывала, располагаясь в их уже привычном общем ложе, — Что-то ты наконец сделал правильно, раз твоя голова не понадобилась моей жене.       — Или это ты что-то сделал настолько неправильно, что даже моя голова не смогла спасти положение. Деймон толкает его, заставляя повернуться на бок, а после обнимает со спины, утыкаясь носом в знакомо пахнущую макушку. Эймонд замирает, подвластный очарованию момента, но тут же, не давая себе забыть дневных обид, толкает обидчика локтем, пытаясь высвободиться из ласковых оков.       — Эймонд, прошу, не беленись. Сегодня не по-летнему холодно, как снаружи, так и внутри. — Деймон и сам не уверен, что говорит лишь о доме. — Давай просто позволим друг другу немного передохнуть от разочарований этого дня. Эймонд не согласен, его пылкое, вновь встревоженное сердце желает войны с обидчиком, но другой голос, настойчивый ни чуть не менее, требует насладиться тем редким мгновением нежности, что они делят сейчас друг с другом. Засыпая, Эймонд на краю сознания слышит тихий шелест слов дяди:       — Если хочешь знать, это разбило бы мне сердце, — шепчет он, гладя длинные белые пряди.  С этим знанием в голове, Эймонд и засыпает. 

***

      — В тебе вновь проснулась жажда битвы или так ты пытаешься залечить свое раненное сердце? — спрашивает его Алис, наблюдающая за насквозь мокрым, вымотанным Деймоном, что прятал в ножны любимый меч, окончив тренировку.        — И то, и другое. — неохотно отвечает Деймон, мысленно желая упасть прямо на землю и передохнуть хоть мгновение, — Пойдем, я уже закончил. Зверски хочется есть, — жалуется ей он, рассчитывая получить обед как можно скорее.       — Обед уже готов, ты как всегда вовремя. — улыбается ему женщина, доставая что-то из передника, — Держи, это тебе. Ведьма протягивает ему маленький камушек, который Деймон внимательно рассматривает, поднеся к самому лицу.       — Это гранат, он заговорен мной, он поможет тебе пережить печали.        — Благодарю, но я справляюсь и сам, — смеется он, пытаясь вернуть ей камень.       — Нет, оставь его, — нашептывает ему Алис, — тебя ждет куда больше печалей, чем ты сейчас себе можешь представить. Что-то внутри непонятно горестно сжимается и Деймон, не привыкший к таким чувствам, останавливается на пороге будто вкопанный. Это чувство было с ним уже единожды — в тот день, когда он неотвратимо понял, что потеряет, а затем и потерял Лейну.        — Что ты имеешь в виду? Алис будто не замечая его растерянности, как и заданного вопроса, идет дальше, заставляя тем и Деймона продвигаться в глубь замка.       — Алис, — останавливает ее Деймон, держа за плечо, — Что ты имеешь в виду?        — Королеве суждено почить рано… — лишь успевает произнести Алис, прежде чем оказывается прижата к холодному простенку коридора.       — Твоя глупость переступает все границы, ведьма, мое терпение не безгранично. — угрожает Деймон, прижимая ее шею предплечьем.       — Ты столь непокорен судьбе и меняешь ее по собственному наитию, но достаточно ли в тебе разума и силы, чтоб принять то, что изменить тебе не по силам? Есть ли в тебе мудрость отличить одно от другого? — будто и не обращает внимание на ярость, что бушует в глазах Деймона, шепчет ведьма, улыбаясь немного безумно.        — А если я убью тебя? Твои омерзительные пророчества умрут вместе с тобой?       — Убьешь мать с нерожденным ребенком в утробе? — Алис посмотрела на него с вызовом, гордо подняв подбородок, — Впрочем, это ничего не изменит, я лишь глашатай, что изредка видит грядущее.       — Не больно то ты и выглядишь беременной, лишь до боли языкатой, ведьма. — грубо ответил Деймон, продолжая прижимать ее шею предплечьем.       — А так? — женщина глядела в его глаза неотрывно, не давая и ему отвести взгляд, нашептывая что-то неуловимо.  Хищная улыбка озарила ее лицо в тоже мгновение, как она окончила свой наговор. Деймон моргнул раз, после чего отпрянул в ужасе, невольно отпуская чужую шею. На него смотрела та же Алис, но лицо ее наполнилась столь знакомой по его собственным женам одутловатостью, грудь раздалась, наполненная жизненными соками, а живот… он не был огромным, но не заметить его было невозможно.       — Как? — Деймон отступил еще на шаг, невольно наткнулся спиной на противоположную коридорную стену. — Чей он?  Ужас в глазах Принца рассмешил ведьму: она видела, слишком четко, как на секунду Таргариен засомневался, не одарил ли он сам ее этим животом, хоть так ни разу и не прикоснулся к ее телу.       — Он мог бы быть твоим… но любовные чары твоей женщины не способна перебить ни одна магия. Это ребенок Эймонда, мой Король.  Деймон запрокинул голову назад, упираясь затылком о стену, прикрыл глаза. Спустя мгновение замок охватил его дикий хохот, что прерывался, набирал обороты, разносился, по пустынным коридорам.        — Как же не милосердны его Боги к нему… Испуганная женщина лишь прикрыла рот рукой, в то время как Деймона все сгибало и сгибало от смеха.  Наконец, прийдя в себя, с трудом прервав порывы, Деймон поднял на нее глаза, в коих все еще плясали огни:       — Он знает?        — Нет, еще нет…       — Когда решишь сказать ему — не говори, что мне ведомо об этом. Это приказ, ведьма.  И, развернувшись на каблуке, он покинул ее расположение.

***

      — Мне нужно улететь на несколько дней, — озвучивает свои мысли Деймон во время обеда.  После неожиданного визита, что нанесла им Королева, Эймонд игнорирует его уже три дня, отвечая лишь односложными, бессмысленными фразами.       — Скатертью дорога, — холодно отзывается на это племянник, даже не глядя в его сторону.       — И долго это будет продолжаться? — недовольный и раздосадованный, Деймон скрещивает руки на груди, неосознанно ограждаясь от раздражающего фактора, — Посмотри на меня. Эймонд.  Оставив приборы, Эймонд медленно поднимает взгляд, даже не пытаясь скрыть недовольства.       — Ты не можешь приказать мне быть приветливым с тобой, дядя.        — Ох, вот как? — вопросительно поднимает бровь тот, буравя племянника взглядом, — Ты, видимо, забыл, что ты вообще-то в плену?        — Как низко с твоей стороны напоминать мне об этом.        — Тогда постарайся вспомнить, как зачастую поступают с пленными и усмири свое высокомерие. — бросает в ответ Деймон, вставая из-за стола и направляясь собирать в дорогу немногочисленные вещи.  Недовольный и раздраженный Эймонд следует за ним, пытаясь угнаться на одном костыле.        — Мне нужен лекарь, — неохотно напоминает он, нагоняя Деймона у дверей в спальню, — нога уже в порядке, я уверен.        — Он посетит тебя как только я вернусь, — холодно отвечает дядя, отворяя двери.       — Забери тебя неведомый, не поступай так со мной! — возмущенно восклицает Эймонд, заходя следом и хлопая дверью.       — Потерпишь несколько дней, ничего с тобой не случится. Деймон торопливо закидывает вещи в баул, а младший принц, усевшись на кровать, обреченно наблюдает за этим.       — Ты ведь знаешь, что это важно для меня, — шепчет Эймонд обхватив виски руками, — Я ведь могу и сам разломать этот чертов сапог, я уверен, нога уже цела… Но если мое выздоровление не входит в твои планы, то так и скажи… Деймон замирает у своего баула на мгновение, после чего оборачивается на него — грустного, но смиренного, встает, подходит ближе.       — Прости, — положив руку на плечо, успокаивает он, — я пошлю служанку к нему, может объявится сегодня или завтра. Эймонд поднимает на него взгляд, доверчивый, взволнованный, и Деймон неосознанно перемещает кисть на его щеку, на подбородок, немного поддерживая за него, и наклоняется — Эймонд думает, что для первого их поцелуя, но за этим следует лишь легкое прикосновение губ к щеке. Развернувшись, Деймон хватает свой баул и покидает комнату, оставляя племянника в гордом, путанном одиночестве.