Ты мой сон

***

      Если в течение недели и удавалось забыться в работе и не вспоминать о своих тайных страстях, то в вечер субботы было всё иначе — хотелось разрядки, хотелось отпустить себя и порадовать. И зная, что в комнате Чимина уже неделю живет Минхо, Чонгук подумал, что просто после полуночи посмотреть на того спящего будет неплохой идеей. Поэтому, пройдя в соседний номер и привычно нажав на кнопку ложного зеркала, он застыл, жадно вглядываясь.       В свете ночной подсветки в комнате на кровати угадывалось положение лежащего на боку тела. Светлые волосы обманчиво привлекали внимание на фоне шоколадного цвета наволочек. Аккуратные ступни с изящными щиколотками выглядывали из-под одеяла — видимо, парню было жарко и он таким образом охлаждался. И совершенно точно он спал. Не ждал в нарочитой сексуальной позе в попытке соблазнить сильнее и продаться подороже, а самым беззастенчивым образом дрых. «Славно» — пронеслось в мыслях Чонгука. Ну не был он готов сегодня даже к качественной актерской игре, а уж уровня Минхо — и подавно.       Лица не было видно и Чонгук почти убедил себя, что ничего не изменилось, что он видит Чимина и в любой момент может зайти и приласкать его. Что не было той нелепицы со срыванием маски и того странного взгляда и вопроса. Минуты тянулись, ночь вступала в свои права и желания расцветали. Чон стоял, вслушиваясь в своё спокойное глубокое дыхание и пытался понять, что именно сейчас он хочет сделать. Решил за него как всегда случай — парень во сне перевернулся на живот и сходство стало идеальным.        — Вот теперь — пора, — прошептал себе неслышно Чон и, выключив свет в комнате, решительно направился в соседнее помещение.       Дверь бесшумно открылась, впуская его. Он тихонько прикрыл её и, не раздумывая более, направился к кровати. Всё было как обычно прекрасно и соблазнительно — и размеренно дышащее тело, и локоны светлых волос, и спокойствие момента, не нарушаемое вопросами, просьбами и укорами. То что надо.       Чуть потянув одеяло вниз, Чонгук наклонился над головой спящего и в предвкушении сделал глубокий вдох в попытке ощутить знакомый нежный аромат. Но тут же по глазам и рецепторам ударила очевидная разница. На спине не было татуировок луны. А пах Минхо чем-то резким, табачным, от чего хотелось чихнуть и немедля вымыть руки.       Всё возбуждение и предвкушение момента смыло как селевым потоком с гор — резко, беспощадно и очень грязно. Стало так мерзко от самого себя, от самой идеи этой замены, оттого, что он сам такой… уродливый. И противен сам себе. У него хватило выдержки не выругаться вслух, вернуть одеяло на место и уйти оттуда, сохранив последние крохи самоуважения.       Спустя час и полбутылки виски на телефон давно уже спящего Тэхёна полетело недвусмысленное сообщение: «Избавься от Минхо».

***

      Две недели Чимин каждый вечер спешил в свою комнату, где краски на холсте становились его исповедью. Скрывать картину от Хосока оказалось сложнее, чем он предполагал. Тот всегда был внимателен, чуток к малейшим переменам. Но Чимин старался — всегда накрывал холст тканью, переворачивал его к стене, когда выходил из комнаты. Уверял себя, что успеет закончить, прежде чем кто-то её увидит.       Тот вечер в тишине был не исключением. Он сидел в углу своей комнаты, в облаке запаха масляных красок под едва различимый шум улицы, доносившийся через приоткрытое окно. Холст перед ним был почти закончен, но не давал ему покоя. Картина была почти пуста, и в то же время полна смыслов, которые он сам боялся понять до конца.       На полотне оживал ночной сад. Тот самый, который он видел из окна комнаты, где провёл самые болезненные и самые живые моменты своей жизни. Ветви деревьев переплетались в причудливый узор, будто обнимали тишину тайной паутиной. А над всем этим висела огромная луна, чей холодный свет заливал всё вокруг. Но главное — её центром, как взгляд некого призрак ночи, были глаза. Эти глаза. Выразительные, цепляющие, наполненные чем-то, что Чимин никак не мог разгадать.       Он снова и снова касался кистью холста, добавляя отблески света на листья, усиливая тёмные тени под деревьями. Но взгляд… Он не менял его. Призрак смотрел на него из глубины этой картины, и Чимин не мог ни оторваться, ни заставить себя закрыть свои глаза или увести взгляд в сторону.       Он хотел убедить себя, что это просто картина, что он рисует, чтобы забыться, но это была ложь. Он бежал. Бежал от чувств, которые не должен был испытывать, но которые росли, вцеплялись в него как шипы розы, впиваясь в кожу.       Чимин в который раз вспоминал их моменты. Как руки Призрака скользили по его коже, как будто они были созданы только для того, чтобы касаться его. Как редкие поцелуи, на удивление нежные, оставляли за собой обжигающее тепло. Он хотел снова это почувствовать, и это желание пугало его. Это не было любовью, которая исцеляла. Это было чем-то глубже, мрачнее — зависимостью?       Каждое касание Призрака, его взгляд Чимин прокручивал в голове как старую киноплёнку, в попытке найти ответы, которых не было. Почему Призрак отказался от него так быстро, словно от сломанной игрушки? Почему не дал возможности объясниться? Чимин злился. Злился на Призрака за его молчание, за то, что тот не оставил ему и шанса. Но больше всего Чимин злился на себя — за то, что вместо отвращения он чувствовал тягучее, мучительное желание. Эта злость была для него и топливом, и тюрьмой.       Сегодня он закончил картину. Кисть упала из его уставших пальцев, и он с трудом поднялся, чтобы сделать шаг назад и взглянуть на своё творение. На секунду ему показалось, что глаза на холсте смотрят прямо на него, проникают глубже, чем он готов позволить.       Он не услышал, как открылась дверь.       — Чимин…       Тихий голос вырвал его из транса. Он обернулся и увидел Хосока. Тот стоял в дверях, глядя на картину с выражением, которое Чимин не смог разобрать.       — Ты… давно здесь? — голос Чимина дрогнул.       Хосок не ответил сразу. Он сделал шаг вперёд, не сводя глаз с холста.       — Это… прекрасно, — наконец сказал он.       Чимин замер. Его первой реакцией было спрятать картину, но было поздно. Хосок уже увидел её.       — Кто это? — Хосок подошёл ближе, указывая на глаза.       Чимин почувствовал, как его горло сдавило. Он отвёл взгляд и тихо ответил:       — Моё новое прошлое.       Слова прозвучали неожиданно твёрдо, хотя внутри он чувствовал, как что-то рушится. Хосок кивнул, не задавая лишних вопросов. Его взгляд смягчился, и он осторожно положил руку на плечо Чимина.       — Ты вложил в это душу. Это видно.       Чимин молчал, не зная, что сказать.       — Знаешь, — продолжил Хосок, — я думаю, ты должен продать эту работу. Она не должна остаться запертой рядом с тобой.       — Продать? — Чимин поднял на него взгляд, полных сомнений.       — У Сохи же есть галерея. Я могу с ней поговорить. Ты заслуживаешь, чтобы твоё прошлое стало не тюрьмой, а трамплином.       Чимин долго смотрел на картину, на эти глаза, которые были ему слишком дороги, и от которых хотелось бежать одновременно. Может быть, Хосок прав. Может быть, это был бы его способ отпустить.       — Хорошо, — тихо сказал он, не отводя взгляда от холста.       Хосок улыбнулся, и в этой улыбке было больше поддержки, чем Чимин мог попросить.       — Я всё устрою. Доверься мне.       Когда Хосок ушёл, Чимин остался наедине с картиной. Теперь, когда она была закончена, он вдруг почувствовал пустоту. Но вместе с этой пустотой появилась слабая надежда. Возможно, через это искусство он сможет найти путь к себе. Или хотя бы оставить Призрака там, где ему место — в прошлом.

***

      Утро для Хосока началось не с привычной чашки кофе, а с телефонного звонка. Ночь выдалась долгой и тревожной: мысли о картине, о Чимине и о тех загадочных глазах, что смотрели с холста, не давали ему покоя. Хосок чувствовал, что за этой историей стоит нечто большее, и он должен был что-то сделать.       — Привет, Сохи! — бодро начал он, хотя голос выдавал лёгкую усталость.       — Хосок? Ты что, только что с ночной смены? — раздался на другом конце голос их старой подруги. Тёплый, как детство, которое они провели вместе в детском доме.       — Ага. Можно и так сказать, — пошутил он. — Как ты? Чем занимаешься?       — Да всё хорошо. Готовлюсь к новой выставке. Кстати, я должна пригласить вас с Чимином.       Хосок улыбнулся. Сохи всегда была той, кто умел находить свет даже в самых тёмных уголках жизни. Удачно выйдя замуж за доброго и заботливого человека и открыв собственную галерею, она стала для них примером того, что прошлое не всегда определяет будущее.       — Звучит заманчиво. Но знаешь, я на самом деле звоню с просьбой.       — Просьбой? — в голосе Сохи послышался лёгкий интерес.       — Да. Чимин… Он нарисовал одну картину. Она невероятная. Я даже не знаю, как описать её. Это… душа на холсте.       Сохи помолчала секунду, а потом мягко спросила:       —Ты ведь звонишь не просто так, Хосок?       Он глубоко вдохнул.       — От тебя ничего не скроешь, — мягко ответил. — Ну… — он вздохнул. — Я думал, может, ты могла бы помочь ему продать её? У тебя хорошие связи. У него сейчас трудности в жизни, а вырученные деньги ему бы помогли.       — Конечно, — не раздумывая, согласилась Сохи. — Привози её. Если она такая, как ты говоришь, её не только купят, но и закажут что-нибудь ещё.       — Спасибо, Сохи, — с облегчением сказал он.       — Это не только для тебя. Это для Чимина. И знаешь, он всегда был талантливым. Я помню, как он рисовал нас мелками во дворе. Ты был с огромной головой, а я похожа на облако.       Они оба засмеялись, и напряжение, которое Хосок чувствовал, немного отпустило.       Когда час спустя он забирал картину у Чимина, тот долго колебался. Его пальцы задержались на краю холста, будто он боялся отпустить её.       — Она слишком личная, — пробормотал Чимин, отворачиваясь.       — Именно поэтому от неё надо избавиться, как бы жёстко это не звучало. Не держись за прошлое, что причиняло тебе боль, дай себе шанс вернуть того Чимина, которого я знал до встречи с тем ублюдком, что украл у тебя умение радоваться жизни, умение раскрашивать всё вокруг себя яркими красками, — мягко ответил Хосок. — Поверь мне, это правильно.       Чимин не ответил, но всё же отпустил картину, и Хосок аккуратно завернул её в ткань.

***

      В галерее Сохи царила тёплая атмосфера. Картины висели на стенах, каждая из них несла в себе чью-то историю. Хосок достал холст, и Сохи, увидев его, ахнула.       — Хосок… это невероятно. Это… — она замолчала, не находя слов.       Он внимательно наблюдал, как её взгляд пробегал по ночному саду, по луне, а затем задержался на глазах.       — Ты говорил, что это душа на холсте. Это правда. Видно, что он вложил в эту работу всего себя.       Она повернулась к нему, её глаза сияли.       — Сейчас так мало художников, которые пишут от души. А здесь… это видно сразу. Я уверена, что её купят, и не только. У Чимина появятся заказчики. Я могу помочь ему найти клиентов, если он будет согласен.       — Ты правда так думаешь? — с облегчением спросил Хосок.       — Абсолютно. Если он продолжит в том же духе, у него будет будущее в искусстве.       Хосок улыбнулся, чувствуя, как на душе становится легче.       — Спасибо, Сохи. Ты не представляешь, как это важно.       — Не благодари, — отмахнулась она. — Мы ведь семья. А семья всегда поддерживает друг друга.

***

      День был солнечным, и город жил своей размеренной жизнью. Хосок возвращался из галереи Сохи, держа в голове только одну мысль: правильно ли он поступил, заставив Чимина расстаться с этой картиной? В его душе боролись два чувства. С одной стороны, он хотел помочь другу, открыть для него новый путь. С другой — было невыносимо видеть, как Чимин смотрел на картину, будто прощался с частью своей души.       Он остановился у лавочки в небольшом парке возле галереи, присел и уставился на телефон. Листал контакты, пока взгляд не остановился на записи: «Ангел Чимина». Его сердце слегка сжалось, будто от нехватки воздуха.       «Если кто-то и сможет мне помочь разобраться с тем, что это за картина, то только он» — подумал Хосок и набрал сообщение:       «Если тебе всё ещё интересно узнать мою историю, давай встретимся».       Ответ пришел почти мгновенно:       «Я думал, ты уже никогда не напишешь… Где и когда?»       Хосок улыбнулся, едва заметно для себя.       «Встретимся через час за обедом в кафе «Blossom».

***

      Тэхён пришел точно вовремя. В кафе царила уютная атмосфера, наполненная ароматом свежей выпечки и кофе. Он сел напротив Хосока, внимательно глядя на него своими яркими и живыми глазами.       — Я рад, что ты написал, — сказал Тэхён, улыбнувшись.       — Не уверен, что у меня был выбор, — с лёгким смехом ответил Хосок.       — Мне уйти? — сказал Тэ, делая обиженное лицо и имитируя, что собирается уйти.       — Нет, останься! Я пошутил, с юмором у меня беда, — ответил Хосок, опустив руку на руку встающего Кима.       — Ты всегда выбираешь такие тихие места? — спросил тот, садясь напротив.       — Тишина помогает думать, — ответил Хосок с лёгкой улыбкой. — Я правда рад, что ты пришёл. Но не надумывай лишнего.        — Я всегда прихожу, если меня зовут, — ответил Тэхён, чуть склонив голову. — А тем более, когда меня зовет «Солнышко».       Они сделали заказ и начали разговор о мелочах, но вскоре Тэхён резко сменил тему разговора.       — Так что случилось? Как ты попал в детский дом? — спросил Тэхён прямо в лоб.       — Ты когда-нибудь задумывался, каково это — не знать своей семьи? — ответил Хосок вопросом на вопрос, глядя куда-то мимо Тэхёна.       Тот нахмурился.       — Неожиданный вопрос. Нет… но… догадываюсь, что ты знаешь, о чём спрашиваешь. Это философия перед десертом?       — Не совсем, — Хосок улыбнулся, но в глазах его мелькнула тень. — Я хотел рассказать тебе свою историю.       Он взял в руки кружку с чаем, словно пытаясь согреть себя перед откровением.       — В отличие от Чимина, я не чувствовал трагедии от того, что меня бросили. Я не знал своих родителей. Меня оставили у дверей детского дома, когда мне была неделя от роду. Я даже не понимаю истинного значения слова «семья», как знают его те, кто хоть какое-то время жили в обычных семьях, — он сделал паузу, глядя на поверхность чая. — Для меня семья — это воспитатели и те дети, с которыми я рос. Чимин и Сохи — это моя семья. Мы делили всё, радости и печали.       Тэхён слушал молча, но его взгляд выдавал, как сильно это его тронуло.       — Ты знаешь, Хосок, — начал он, осторожно подбирая слова, — я думал, что твоя улыбка способна осветить весь мир. А теперь я понимаю, какой путь ты прошёл, чтобы сохранить её.       Хосок лишь пожал плечами.       — У каждого из нас есть свои тени, Тэхён. Даже у меня.       Они замолчали, но тишина была не неловкой, а наполненной пониманием.       — Я хочу показать тебе одно место, — сказал Хосок спустя минуту. — Оно меня вдохновляет. Думаю, тебе оно тоже понравится.       Тэхён поднял брови, немного удивлённый, но последовал за ним, расплатившись за обед. Хосок подвёл его к галерее Сохи, которая была совсем рядом. Он открыл дверь, и пространство наполнилось мягким светом, а тишина галереи будто создавала атмосферу, где можно было услышать только собственные мысли.       — Это… это место, где я чувствую себя комфортно. Сюда я люблю приходить, когда хочу побыть в тишине и напитаться положительными эмоциями, словить дзэн, — сказал Хосок, улыбаясь, пока вёл Тэхёна вглубь галереи.       Тэхён внимательно оглядывался, когда его взгляд вдруг упал на картину, на одной из стен. Он замер перед ней, нахмурив брови. Его взгляд метался между деталями изображения, как будто он пытался сложить воедино кусочки пазла, который никак не укладывался в голове. Глаза. Эти глаза. Какого хрена? Это что, какой-то пранк? Но они же… Это ведь глаза Чонгука? Определенно, они. Он знал их слишком хорошо, чтобы спутать с чьими-то другими. Его внимание переключилось на фон — сад, освещённый ярким лунным светом. Но это не просто сад. Это… это сад их клуба. Их клуба. Что за сюр? Тэхён ощутил лёгкий холодок вдоль позвоночника. Картина будто взяла и утащила его в то место, как будто он стоит и смотрит на этот ночной сад прямо сейчас.       Он украдкой бросил взгляд на Хосока, который стоял рядом, спокойно наблюдая за его реакцией. Что это вообще за ситуация? Как кто-то мог изобразить на холсте что-то, настолько связанное с Чонгуком в главной роли? Откуда это тут взялось? Тэхён всё больше ощущал, что не понимает происходящего. Его мысли смешивались, словно кто-то нарочно запутал их в клубок.       «Но он ведь не мог знать…» — Тэхён осёкся в мыслях на этом моменте, глядя на улыбчивого Хосока рядом с собой. Возможно, это просто совпадение. Или нет?       Решив не выдавать свою растерянность, он выровнял дыхание, поднял голову и заставил себя выглядеть максимально безразличным. Его лицо снова обрело лёгкую, почти скучающую улыбку, которую он так хорошо умел держать.       — Можно узнать кто автор? — спросил он, стараясь, чтобы его голос звучал ровно, хотя внутри всё кричало: «Что за чёрт?!»       Его взгляд встретился с взглядом Хосока, но Тэхён не выдал ни капли той напряжённости, что захватила его мысли. Он ждал ответа, пытаясь понять, насколько далеко зайдёт эта странная игра.       Хосок посмотрел на Тэхёна, который вглядывался в картину с очевидным интересом и, возможно, даже недоумением. Он слегка усмехнулся:       — Это работа Чимина, — сказал Хосок словно между делом и, заметив, как Тэхён напрягся на этих словах, добавил: — Красиво, правда? Но вот у меня возник вопрос, что он нашёл в этом саду? Что там его так тронуло? И чьи это глаза? Похоже, это как-то связано с тем, что он пережил. Я прав? — спросил он, смотря пристально на озадаченного Кима.       Тэхён продолжал смотреть на картину, и его выражение лица становилось всё более задумчивым, но он ничего не отвечал. Он начал для себя понимать, почему Чимин так тщательно скрывал это полотно под тканью. Картина, на которой были изображены глаза Чонгука. Но вопрос, который мучил Тэхёна, был другой: Откуда Чимин знает, как выглядят глаза Чонгука? Он видел их один раз, и то в темноте, как он мог настолько точно передать этот взгляд? Это не просто совпадение, не случайность. Он чувствовал, что что-то здесь не так. Чонгук и Чимин — они ведь не встречались раньше, да? А если встречались лично, тогда почему Чонгук не сказал ему ничего? Почему всё скрыто так тщательно? В чём подвох?       Тэхён почувствовал, как его сердце пропустило удар. Он не знал, что думать о том, что между этими двумя заложниками сна. Он был уверен, что должен поговорить с другом, чтобы разобраться во всей этой путанице. Но что если Чонгук скрывает больше, чем он думал?       Вздохнув, Тэхён снова вернулся к Хосоку, понимая, что тот явно в недоумении.       — Я не могу тебе ничего сказать, но хочу помочь её продать, — сказал он, доставая телефон, чтобы сфотографировать картину. — Думаю, это будет хорошая возможность для Чимина получить неплохие деньги за неё. Могу сфотографировать?       Хосок немного разочарованно кивнул, не получив тех ответов, которых ожидал. Он хотел, чтобы тот, возможно, чуть больше раскрылся, рассказал, что это за человек, что это за место. Но Тэхён молчал, как будто фильтровал каждое произнесённое слово, искусно скрывая свои мысли.       — Да, конечно. Буду рад помощи, — сказал Хосок, немного вздыхая, но всё же удерживая свою улыбку. Он надеялся, что рано или поздно Тэхён откроет ему всё.       Тэхён сделал несколько снимков картины, а затем, как будто решив, что нужно двигаться дальше, предложил:       — Давай я тебя подвезу. Мне надо возвращаться на работу.       — Спасибо, но я сам, — ответил Хосок, слегка покачав головой.       Тэхён не настаивал, кивнул, и, пожав руку, сказал:       — Был рад видеть. Спасибо за историю. В следующий раз моя очередь открывать завесу своей жизни.       Он быстрым шагом направился к своему автомобилю, а Хосок остался стоять возле галереи, наблюдая, как тот садится в машину. Тэхён уехал, а Хосок, немного подождал, прежде чем уйти. В голове у него всё крутились мысли о том, что же на самом деле важного увидел Тэхён на ней и почему захотел сделать фото?

***

      Тогда, после приказа избавиться от Минхо, Тэхён на секунду грешным делом подумал, что избавляться придётся от мёртвого тела — таким хмурым и неудовлетворенным выглядел всё это время Чонгук. В неугомонном мозгу Кима явственно предстала картина, как взбешенный босс душит наглого пацана только лишь за то, что тот не Чимин. Но обошлось. Правда, Чонгук так и оставался злым и несчастным. Но хотя бы не просил найти кого-то нового или в очередной раз вернуть старого. Но так дальше продолжаться не могло.       И Тэхён, хоть и был от природы неунывающим и сообразительным товарищем, никак не мог понять, чем же ему исправить эту ситуацию, которая столь неприлично затянулась. И сейчас, когда телефон с фото картины буквально жёг ему руки, он подумал, что дальше тянуть больше не может и путь к избавлению явно лежит через дверь в магазин элитного алкоголя. Ни ром, ни джин, ни виски, ни тем более банальное соджу не смогло бы помочь, поэтому, вооружившись на всякий случай тремя бутылками до неприличия дорогого коньяка, Тэхён направился в кабинет босса, которого последнее время даже не рисковал называть вслух другом.       Чонгук засиживался там минимум до девяти вечера и своим видом и поведением распугивал буквально всех. Так что рискуя нарваться на длинную нецензурную тираду, Ким открыл дверь и, поднимая вверх пакет с алкоголем на манер белого флага, громко и чётко выдал:        — А не пора ли нам выпить, босс?       Чонгук не был бы самим собой, если бы так просто согласился. Он поднял глаза от ноутбука на напряжённо ожидающего Тэхёна и ворчливо произнёс:        — А что, есть повод?       — Повод поправить нашу дружбу и наконец поговорить по душам. Не находишь, что твой депрессняк несколько затянулся? — не ожидая ответа, Ким прошёл в сторону секретера, где, как он точно знал, стояли те самые пузатые коньячные бокалы, и, вскрыв первую бутылку, налил обоим именно столько, чтоб комфортно было нагреть рукой для правильной температуры потребления. — Сегодня никакой закуски. Суровый мужской разговор, — увалившись в глубокое кресло у кофейного столика, он приглашающе указал на второе.       Скептически смотрящий на всё это Чон не шелохнулся. Но пауза затянулась. Ким пригубил коньяк и в наслаждении облизнул губы. Соблазнять человека с проблемами алкоголем — что может быть проще? И действительно, шумно вздохнув, Чонгук встал из-за своего стола, на пути ослабляя узел галстука, и сел наконец-то в расслабленной позе и потянулся за ближайшим бокалом.        — За что пьём? — спросил он, пока по этикетке на бутылке и по аромату напитка пытался понять, стоит ли ему пить это. Но да, выбор Тэхёна был безупречен, и Чонгук решился сделать первый глоток.        — Мы пьём без повода, просто надираемся как старые… друзья? — всё же с вопросительной интонацией произнёс Ким, ожидая, пока Чонгук коснётся своим бокалом его.        — Ты всё еще считаешь меня своим другом? — хмыкнул и после звона стекла всё-таки пригубил напиток Чон. — Или ты резко задумал стать моим душеведом, выведать мои секреты и списать меня на пенсию по профнепригодности в деле развлечения извращенцев, коим я сам являюсь всё больше? — прозвучать должно было язвительно, но чуткое ухо Кима уловило в этой тираде и боль, и неуверенность в себе, и чёрт знает что ещё.       В тишине Тэхён дождался, пока Чон добьёт свой коньяк и, обновив напиток в бокалах, осторожно начал:        — Я, конечно, не психолог, а просто администратор, как ты правильно выразился для извращенцев и у извращенца, — он выразительно кивнул Чону, — но я точно знаю, что иногда некоторые вещи нужно пытаться рассказывать хотя бы другу. Потому что, когда ты пойдёшь потом к спецу, а ты пойдёшь, — продолжил он с нажимом, — то во второй раз тебе будет намного проще формулировать всё то, что тебя до такой степени парит.        — Ну вот прям сразу видно, что ты не психолог, — с усмешкой констатировал Чон. — Что за сленг, что за попытка передать меня сразу другому специалисту? Сдаёшься? Да ты и не попробовал! Тоже мне, друг! Услышал о долге и бросил меня одного! Действительно, кому какая разница, как я разбираюсь со всем этим дерьмом, правда? — хлобыстнув всё налитое в бокале одним глотком, Чон резко выдохнул — так сильно крепость обожгла горло, а Тэхён тем временем тут же долил ещё.        — Да, я не психолог. Я не потащил тебя снимать стресс прыжком с парашютом, не слушаю с тобой медитации, не призываю к сыроедению, даже если ты вдруг захочешь! Я просто выжираю с тобой жутко дорогую конину, цени! — эффектно щёлкнув пальцами, Тэхён приосанился и с удовлетворением наблюдал, как Чонгук встал и начал расстёгивать пиджак и скидывать туфли. — Видишь, ты начал расслабляться! Только носки не снимай!       Успевший сесть в кресло Чонгук фыркнул от смеха прямо в рюмку коньяка.       — Тэ, ну ты и клоун! Какого фига я тут страдаю, а ты стебёшься надо мной? Никакой субординации!        — О да, великий и ужасный Чон Чонгук, в его присутствии и пукнуть нельзя! — с сарказмом закатил глаза Тэхён. Сам почти не пил сегодня, усердно обновляя напиток другу, он понимал, что холодный разум ему сегодня не повредит.       Как только первая бутылка благополучно закончилась, а вторую раскупорили и начали разливать, Тэхён, успевший убедиться, что взгляд Чонгука слегка поплыл, а движения из дёрганных стали раскоординированными, бодро начал:       — Ну давай, рассказывай, что там не так с твоими сонными потрахушками?       На округлившиеся в шоке глаза Чона он серьёзно ответил:        — Ну, кушетки в твоём кабинете нет, можешь лечь головой мне на колени, обещаю не ругаться, если зальешь мне слезами все брюки!        — Какого чёрта, Тэ?.. — обескураженный возникшим в голове образом Чонгук закрыл глаза ладонями, но Ким тут же отреагировал:        — Вот! Вот так и сиди! Ты меня не видишь, я тоже ни хрена не вижу твоих бесстыжих глаз, и не увижу, даже если из них покатятся слёзы. А уж бокал ты сможешь и на ощупь принять! Или я вообще буду заливать в тебя коньяк через воронку, если мне покажется, что ты что-то от меня скрываешь!       Чон, оставаясь в том же положении, вдруг совершенно неожиданно молча кивнул. Насторожившийся Тэхён вытянулся в струну, как ищейка, взявшая след. Он машинально глотнул из бокала, резко закашлялся, но быстро взял себя в руки и тихо намекнул:        — Я слушаю. Ты можешь начинать.       — Чёртов ты Ким!.. Ладно, только молчи. Ну или хотя бы попытайся не осуждать вслух, — пробормотал Чонгук. Тишина была ему ответом, и, сделав несколько глубоких вдохов, он начал с совершенно неожиданного для Тэхёна места. — Помнишь, когда восемь лет назад я уехал в Америку, мы почти перестали общаться?       Ким попытался было угукнуть, но торопливо зажал себе рот. И успокоенный Чонгук продолжил:        — Я тогда ссылался на занятость с учебой, на трудности адаптации, ещё на тысячу причин, почему не могу с тобой общаться, как раньше. Но на самом деле всё было иначе. Я не испытывал трудностей с учёбой, я не спился, не стал натуралом, но я тогда влюбился. Сильно, безоглядно, всепоглощающе. Всерьёз. И как мне тогда казалось — взаимно и навсегда. Он на четыре года меня старше, выше, умнее, красивее — во всём лучше меня, но как же мне тогда это нравилось! Я с ума сходил от своего Джина! Начинающий актер, он совмещал в себе и скромность, и дерзость, и все те грани личности, которых я не встречал до того времени ни в ком более. Я был одержим им, долго добивался и просто купался в счастье, когда мы стали парой и начали жить вместе. Это было как волшебный сон — знать, что эти чувственные губы принадлежат мне и только мне, что именно с этим человеком я могу просыпаться каждое утро и мы оба рады этому, — голос к концу фразы становился всё тише.       Тэхён, обеспокоенный, как бы его «пациент» не провалился в сон под влиянием темноты в глазах, торопливо поднёс к губам Чонгука коньячный бокал. Сделав пару глотков, тот тыльной стороной ладони аккуратно отодвинул напиток.        — Достаточно, я хочу досказать, раз уж начал. Но как все пары с идеальными отношениями, мы быстро столкнулись с тем, что одному из нас стало скучно. И как ты понимаешь, это был не я, — горько усмехнувшись, Чонгук пожевал губы и спустя полминуты продолжил. — Джин начал исчезать вечерами, говорить, что у него встречи с интересными людьми и совсем перестал звать меня с собой. Из этого я всё же смог сделать вывод, что я недостаточно интересен. Я честно пытался спасти наши отношения, компенсировать это вниманием, сексом. Но подарки мои его не радовали, а близость практически сошла на нет. «Не хочу, болит голова, не в настроении» — всё это я слушал бесконечно и уже отчаялся найти какое-то решение. Он исчезал как дым, при этом находясь на расстоянии вытянутой руки, но душу его, как и тело, я уже не мог назвать своими.        — Вот же коварный товарищ! — не сдержался Ким, которому подобные отношения казались чем-то за гранью понимания. — Зачем мучить себя и другого? Не хочешь — уходи!        — Ну вот видимо он и хотел уйти, — криво усмехнулся Чонгук, даже не выказав неудовольствия, что в его монолог вмешались. — Но тут случилось кое-что… Вечером Джин как обычно ушёл один, я ждал его до полуночи, но когда, не дождавшись, отправился спать, мне позвонили и сказали, что он попал в аварию, его госпитализировали, провели несколько операций и я могу приехать, так как он в сознании и зовёт меня. Я летел туда, как на пожар или даже сильнее, даже после слов доктора, что ему ничего уже не угрожает, я боялся, что уже не увижу его живым. Но когда я зашел в палату, увидел его на растяжке — был перелом ноги, рёбер, множественные ушибы, травма головы, но он был жив — я выдохнул и понял, что сделаю всё, чтоб мы остались вместе и я никогда не отпущу его. На все мои вопросы, что же произошло, он отвечал, что не помнит подробностей, что со всем этим потом будет разбираться страховая, что это неважно. Да для меня самого так и было — ослепленный отчаянием оттого, что ему больно, и своим внутренним счастьем, что он остался жив, я и не думал в тот момент ни о чем другом. Я тогда уже работал и мне нужно было оплачивать его километровые больничные счета, поэтому я мог приходить только поздно вечером, по возможности оставаться на ночь и утром опять убегать.       Пауза после последних слов затянулась, и Тэхён потянулся к бокалу, на что Чонгук, услышав звон горлышка о край, громко попросил:       — Налей побольше. Мы подошли к самому интересному. Кульминация, мать её.       Не решаясь оспорить это требование, Тэхён налил больше полбокала коньяка и поднес к губам друга. Чонгук убрал ладони от закрытых глаз, взял бокал и одним махом выпил всё содержимое. Шумно втянув носом воздух, он подышал немного, всё же столько алкоголя на пустой желудок было несколько чересчур, но по-трезвому эту историю он бы совершенно точно не осилил.        — Не осуждай. Мне это надо, — вернув бокал, он вернулся к теме: — Казалось бы, я единственный, с кем Джин общался в больнице, его так называемые друзья не приходили или делали это днём, когда я не видел. Но близости и душевной, и физической у нас не было. Он много плакал, когда смотрел на меня, ничего не поясняя, но не давал мне касаться себя, просто даже сидеть, держа его за руку. Я думал, что есть какой-то дополнительный ужасный диагноз и мучал врачей, недоумевающе пожимавших плечами, подозревал, что он в депрессии, но отчего, в профессию он совершенно точно мог вернуться через пару месяцев — ничего непоправимого с его безупречной внешностью не произошло. И так и выходило, что я приходил, он плакал, засыпал, когда я был у него — те единственные крохи тепла, которые я мог дать — были лишь пока он спал. Его лицо разглаживалось, печали-морщинки покидали лоб, я мог целовать его, не боясь быть отвергнутым, мог ласкать, нежить. Просто мог быть с ним… И пусть он этого не помнил утром, но помнил я. Он не был моей игрушкой, не был в моей власти, как ты это сейчас себе наверняка вообразил. Я не делал ничего плохого, я просто любил его и надеялся, что всё вернется, ведь это был мой парень, можешь ты это понять?..       Тэхён отчаянно закивал, но осознав, что Чон его не видит, хриплым голосом подтвердил:        — Да. Могу. И ты думаешь, что из-за этого у тебя твоя сомнофилия? Вы все-таки расстались в итоге? У тебя так и не получилось вернуть его и ты застрял в чужом сне безмолвным участником?        — О, ты торопишься, развязка у нас была чуть позже. Хотя знаешь, может, и не стоит рассказывать, раз ты такой супер-спец и всё понял?        — Ну я уже чую разбитое сердце, раз ты вернулся из США один, и унижать тебя рассказом подробностей не стал бы, но чисто в терапевтических целях давай-ка доведём этот рассказ до конца. Или изволите назначить новый сеанс, господин Чон? Но учтите, что такие лечебные дни слишком часто ни ваша, ни моя печень не одобрят!        — Действительно, какого черта срывать скотч с яиц месяцами, — вздохнув поглубже и поёрзав на сиденье, Чонгук явно настраивался на описание пиздеца. — Совсем немного времени оставалось до выписки Джина, когда я вечером приехал к нему в больницу. На входе в палату меня чуть не сбил выходящий на костылях огромный парень в татуировках и со странно побритой головой. Мне даже показалось его лицо смутно знакомым. Я зашел и увидел, что Джин собирает сумку с вещами. Я стал задавать вопросы, но ответы мне совсем не понравились. Если пересказать всё, услышанное мною в тот вечер, совсем коротко, то… Джин, оказывается уже полгода за моей спиной встречался с байкером, Намджуном. И когда они тем вечером поехали кататься, то попали в аварию на байке. Джин отделался переломами, а вот чёртов Намджун всё это время лежал в коме буквально на соседнем этаже в этой же самой больнице. И когда пришёл в себя и смог передвигаться, сообразил уточнить, не лежит ли в этой больнице парень, с которым их наверняка вместе привезли на скорой. И, конечно же, Джин решил что это знак, что они кармическая пара на всю жизнь, и последнее, что он хочет делать — это оставаться со мной. Ты не представляешь, как я орал… Мне так больно не было никогда в жизни… Я разгромил палату, не тронув и пальцем Джина, не бойся. Мне хотелось пойти набить морду этому покалеченному Намджуну, сжечь все байки на свете, сделать ещё много чего. Но когда буря эмоций прошла, я понял, что я не могу одного — не могу заставить себя любить. Не могу приказать Джину или кому-то другому быть со мной. Может быть, меня просто не за что любить? Может, я недостаточно красив, богат, умён? Что со мной не так, что мне предпочли нищего байкера теперь уже со шрамом во всю голову? — по щекам Чонгука беззвучно покатились слёзы, которые он и не думал вытирать. Не было ни всхлипов, ни истерики, было лишь осознание, насколько недостаточно он хорош.       Тэхён смотрел на это не с ужасом, а с искренней жалостью. Он даже не подозревал, что в душе друга все эти годы варилось уже ужасное чувство самоуничижения, чувство, что для других ты никто, даже если ты хочешь и можешь любить и дарить себя. Но совершенно никому нет до этого дела. Не стоило и задавать дополнительных вопросов, чтоб понять, что когда Чимин во время увидел Чона, неважно, узнав его или нет, для Чонгука это стало разрушением той анонимности, при которой он мог быть тем, кем хотел, без созданных им же самим рамок условностей.        — Ну и что вы посоветуете мне, доктор Ким? — когда высохли слезы и дыхание успокоилось, Чонгук заставил себя открыть глаза и посмотреть на друга.        — Ну, как минимум рассказать эту историю настоящему мозгоправу. Тут явно есть, с чем поработать. И ты теперь сможешь это сделать, правда? — такому тону трудно было бы сопротивляться, даже если бы Чонгук и захотел. — А ещё я думаю, что ты видишь себя неправильно. Ты совсем иной, you know?        — Ага, я себя и вдруг не вижу, — хмыкнул Чон, на автопилоте оглядывая и свою одежду и кабинет, буквально кричащий о роскоши и наличии у него денег. А заодно и о дыре в душе размером с Сахару. — Ты же понимаешь, что даже Чимин, который видел меня от силы пару раз, увидел меня тоже таким?.. — поняв, что проговорился о том, что тревожит его именно сейчас, а не о событиях, которые хоть и были болезненными, но закончились уже пять лет назад, он торопливо потянулся к бутылке налить ещё. Но обнаружив, что та пуста, вопросительно посмотрел на Кима.       Тэхён покачал головой и достал из пакета, стоящего за креслом, третью бутылку со словами:               — Ты, конечно, можешь налить мне полный бокал или уступить мне всю бутылку, чтоб я выпил ее залпом и завтра не помнил ни слова из сказанного тобой сегодня, но пока ты этого не сделал, я хотел бы тебе показать кое-что.       Тон его был настолько трезвый и серьёзный, что Чонгук автоматически насторожился, ожидая самого худшего. Он сглотнул и произнёс:        — Я весь внимание.       Тэхён, галантно поклонившись, достал из кармана пиджака телефон и нарочито медленно принялся в нём копаться. Спустя пару минут Чонгук готов был рычать, что и произошло:       — Да что у тебя там?!       Дождавшийся этого взрыва эмоций Тэхён молча развернул экран телефона к Чонгуку, не отдавая тот в руки. Чонгук нагнулся поближе, его взгляд был устремлён на экран, но он не мог понять, что именно он видит. Эмоции раздражения и напряжения, до этого клекотавшие в груди, сдулись, как воздушный шарик, налетевший на пик кованной ограды.        — Что это? И откуда? Это какой-то монтаж? Розыгрыш?       Тэхён молчал, он знал, что должен показать, заготовил пафосную речь, но сейчас даже выпитое количество алкоголя после чужих эмоций, вывернутых в этой комнате за последний час, сделали его голову пустой.        — Это так тебя видят. И так рисуют. И делает это конкретный человек, которого ты приказал отвести домой, не дав ни себе, ни ему и шанса объясниться и понять, что между вами произошло.        — Чимин? — вмиг осипшим голосом произнёс Чонгук.