Звери

      Пробуждение было резким. Как будто что-то должно случиться: схватить вещи и бежать, прятаться, защищаться. Сердце выскакивало из груди от паники, которая настигла стоило только проснуться.       Так, как там было написано… Почувствовать обстановку. Хорошо. Под пальцами хрустели простыни, запах травяных настоек, бадьяна, бодроперцового, костероста. Гермиона, не открывая глаз, понимала, что находится в Больничном крыле. Хорошо. Хорошо.       Сердце немного успокоилось и теперь отдавалось только в межреберье. Дальше. На чем она остановилась? Ах да. Запахи, еще к больничному запаху примешивалась мята, вишня, табачный дым и что-то морское, с примесью йода и соли. Что это? Она помнила этот запах. Она знала, кому он принадлежит. Но почему он тут?       Гермиона распахнула глаза и сразу прищурилась. Слишком ярко. Рассвет, сияющий розовыми всполохами, заливал весь уголок, в котором стояла кровать Грейнджер. Проморгавшись, она все же смогла раскрыть веки и осторожно осмотреться.       Все так, как она и помнила, последняя койка в больничном крыле, нелепая пижама, больше похожая на сорочку, в которую ее переодела Джинни, и Драко Малфой рядом. Драко Малфой?!       Мохнатый внутри посмеивался хриплым урчанием. Гермиона всмотрелась в тонкие аристократические черты лица человека, которого она меньше всего ожидала здесь увидеть. Конечно же ее паническая атака произвела переполох. Посреди веселого разговора, в коридоре, среди кучи одноклассников. Но как он узнал? И почему он тут? Гермионе казалось, что их общение ограничивалось редкими встречами и молчаливой поддержкой.       — Ты хочешь что-то спросить? — хриплый со сна голос вывел Грейнджер из задумчивости. Сердце подскочило к горлу теннисным мячиком, но уже от того, что ее поймали с поличным.       — Что ты тут делаешь? — шепот, на большее она пока была не способна.       — Я узнал, что ты попала в это крайне неприятное место, и решил тебя проведать, — Малфой как ни в чем не бывало продолжал лежать на краю кровати. И Гермиона соврала бы сама себе, что не наслаждалась этим видом. И не только она. Мохнатый урчал и ворочался от довольства. Растрепанные платиновые волосы, заспанные глаза и мягкое выражение лица, делали Драко похожим на маленького мальчика. Безумно милого маленького мальчика.       Гермиона фыркнула про себя. В том, что Малфой был красив, как греческий бог, она не посмела бы спорить, но милый?! Милый — это последнее описание, которое могло бы прийти, при взгляде на слизеринца. Но вот они тут лежат бочком друг к другу на узкой больничной койке, и да, она посчитала Малфоя милым.       — Как давно ты тут? — скорее лучше было бы спросить, «Почему ты тут?» Или «Что ты делаешь в моей постели?» Или «Почему ей кажется, что она вчера слушала музыку?»       — Ты ничего не помнишь? — глаза Драко расширились в удивлении, и что это проскочило? Обида? Разочарование? Горечь? Слишком быстро, чтобы рассмотреть.       — Я редко что-то помню после таких эпизодов, — Гермиона нечитаемо махнула рукой и села на постели, оставив Малфоя позади. Солнце уже полностью залило Больничное крыло через витражи, окрашивая мир золотым.       Повернув голову на Малфоя, все же задала вопрос, который казался ей важнее всего:       — Почему мне кажется, что вчера я слышала музыку?       Алебастровая кожа приняла розовый оттенок и Драко потупил взгляд. Гермиона впервые видела, чтобы Малфой смущался. Мохнатый внутри качал головой из стороны в сторону в подобие неодобрения. Грейнджер была уверена, что зверюга знал больше нее.       — Нууу, я тебе пел, — брови Гермионы подскочили к линии роста волос. Ей послышалось? Драко Малфой пел? Ей?! Она не могла оставить это просто так.       — И что ты пел? — ее вопрос еще сильнее окрасил щеки блондина. Теперь казалось, что у него жар. Грейнджер отчего-то приятно было его смущение, сердце при этом как-то игриво замирало, а под кожей танцевали веселые мурашки.       — «Танцуя в лунном свете» Кинг Харвест, — все веселье как рукой сняло. Значит, вот как. Дааа, знатно ее вчера накрыло. Такого не случалось с лета.       Гермиона судорожно вздохнула и опустила взгляд на собственные руки, что сейчас покоились на коленях. Обкусанные до крови ногти, красные полосы царапин — все это остатки ее панической атаки. Она надеялась на одно — что никто не видел ее в таком состоянии.       — Почему именно эта песня? — Драко сел рядом с ней, его взгляд был направлен на ее пальцы, и это смутило Гермиону. Она постаралась убрать руку под одеяло, но твердая мужская рука остановила ее. Перехватив ее ледяную ладонь, Малфой аккуратно кончиком пальцев провел по запястью и сжал.       Гермионе стало жарко. Они поменялись местами, теперь она пылала, как маков цвет.       — Под эту песню мои родители танцевали в свою годовщину в год, когда… — она не смогла договорить, комок в горле встал поперек, не давая ей продолжить.       Гермиона никогда не простит себя. Она своими руками стерла из их памяти целый пласт жизни. Она не оставила им выбора, не спросила, не посоветовалась. Ведь можно было найти другой выход, да? Можно было им все рассказать, уговорить уехать. Можно было уехать вместе с ними, а после вернуться уже самой…       Столько возможностей, столько вариантов, а она выбрала самый болезненный.       — Гермиона, эй, Гермиона, — горячие пальцы легли на основание шеи и повернули ее голову. Она не хотела смотреть в эти блядски-понимающие, сочувствующие глаза. Она ненавидела эту жалость, что ловила на себе при каждом взгляде Гарри или Рона.       — Отпусти себя, Гермиона, дай себе волю, прекрати сдерживать это, — тихий шепот, медленные массирующие движения пальцев.       Она все-таки подняла глаза. И нет, там не было жалости и сочувствия. Только понимание. Бесконечное понимание и желание помочь.       Первая слеза, скатившаяся по щеке, ошеломила. Это был первый раз за несколько лет, когда она заплакала. Вторая упала на потрескавшиеся губы, отдавая соленой влагой. Как будто он подобрал какой-то шифр, ключ или отмычку к ней. Гермиона больше не могла это сдерживать, всхлипнув, она разревелась как ребенок, который впервые разбил коленку, как первоклассница, что была чужая для всех в магловской школе, как второкурсница, которую обозвал самый популярный мальчишка.       Мальчишка, что сейчас прижался своим лбом к ее и давал всему горю, всем страданиям, отчаянию и разбитым надеждам выплеснуться вместе с соленым океаном.       Внутри все болело и пылало, слёзы озёрами заволакивали зрение, казалось, еще немного, и она распадётся на части, исчезнет. Только горячие руки и запах мяты с вишней держали ее тут. Внутри стало легко и свободно, лишь в тишине раздался скрип петель и клацанье когтей по мраморному полу души.