Blood Moon

Наши ноги и челюсти быстры.

Почему же, вожак, дай ответ,

Мы затравленно рвёмся на выстрел

И не пробуем, через запрет?

Волк не должен, не может иначе!

Вот кончается время моё:

Тот, которому я предназначен,

Улыбнулся и поднял ружьё.

Идёт охота на волков, идёт охота.

На серых хищников — матёрых и щенков.

Кричат загонщики, и лают псы до рвоты,

Кровь на снегу и пятна красные флажков.

shortparis — «Охота на волков»

      Когда Нилу становится слишком душно стоять в хижине полностью одетым и готовым к вылазке, он взмахивает руками, вздыхая: «Что ж, Инис, выходим!»       Сколько бы он ни исследовал лес у ковена в поисках необходимого сырья, выходить вопреки наставлениям матери — значит из раза в раз ощущать мандраж, хорошо известный лишь преступнику, нарушающему закон. Да только вряд ли завсегда безмолвный, хладный и безразличный до судьбы беснующихся под его светом лунный диск засвидетельствует против Нила, раскрывая разделённое ими таинство.       Льняная сумка слабо оттягивает плечо, заполненная только самым необходимым: деревянная коробочка для смолы; мешочек с зерном и ломоть хлеба, завёрнутый в бумагу, — подношения; карта и, возможно, самое дорогое — в материальном смысле слова, — что есть у Нила. Ритуальный болин с резной белой рукояткой и золотым лезвием, скруглённым к концу. Предназначенный для собирания, он не таит в себе угрозы, агрессивного начала для атаки, чтобы защититься в случае необходимости.       Однако ту долю смертоносности хранит тонкая, но длинная железная цепь, испещрённая рунами, и имеет лишь одну цель — уберечь в свой час от злонастроенной нечисти, шныряющей по лесу вольно и смело. Остриё на конце привычно стукается о бедро, раскачиваясь почти убаюкивающе, и для кого-то сон станет непреходящей негой. Нил обращался со своим оружием достаточно умело, наращивая сноровку с каждым выходом в небезопасное пространство плотоядной природы, и всё же рефлексы порой срабатывали не там, где требуется.       Стыдно признаваться, скольких белок он изрешетил, прежде чем приловчился отличать угрозу от пустышки, — Инис по-лисьи безостановочно хохотала, стоило лезвию рассечь древесную кору, за которую мгновение назад цеплялись птичьи лапки. Благо, резвые пернатые всегда успевали упорхнуть, сохраняя свою краткую, но уже насыщенную жизнь, — и всё стараниями нервного, словно косуля, Нила. Братья бы сказали, что на него успокоительными отварами не напасёшься, а он бы и не думал спорить.       Выходя из ковена, Нил делает глубокий вдох, расширяя шёлковые коконы альвеол морозным воздухом, — вот-вот раскроют крылья изобилующие стремлением жить тутовики, а вместе с ними переродится и Нил. Воздух вне ковена иной, свободный, пьянящий, а оттого влекущий насытиться загодя, до того, как магический барьер вновь сомкнётся над ним стенками кукольника. Всё, лишь бы он смог сплести свою единственную ниточку шёлка, необходимую истории, но незримую в общем клубке судеб.       Лес незримо кипит жизнью, словно его закрыли в горящем котелке, накрыв чугунной крышкой из снега, — и только поднимающийся пар мелодий нимф и шагов его обитателей выдаёт истинную реальность. Гремящую перезвоном хрустальных крыльев да отблёскивающую льдистыми пересветами на снегу. Инис, забавляясь в стихии, ныряет в сугроб и выпрыгивает из другого, пробираясь в вырытых ею за секунды тоннелях. Спустя пять таких заходов в лисьей пасти видятся торчащие ножки — туловище крепко держится зубами.       — Инис, фу! — спохватывается Нил, пытаясь догнать юлящую лисицу. — Нашла, какую гадость в рот тащить, ещё и пикси! Они же противные!       Ножки пикси недовольно задёргались, видимо, оскорблённые нелестным комментарием, но ведь на правду не обижаются. Но ничего из этого не отменяет его искреннего желания не вредить лесу: будь то гадкие пикси или же более внушительные корриганы, он, подобно всем ведьмам ковена, заботится об их сохранности. А лес, чувствуя намерения забредших, воздаёт каждому соразмерно деяниям и умыслам — одним он покажется Кносским лабиринтом, закручивая в ритуальном танце среди извилистых ходов; другим щедро раскроется ладонями, удерживающими всё на виду.       — Ну же, выплюнь, а то шерсть посереет, — толкует Нил шебутной лисице, напоминающей сейчас ребёнка с песком во рту, стоило ему поймать её и поднять напротив себя, — или хвост отпадёт.       Инис, не желая испытывать судьбу своего хвоста, разжимает челюсти и роняет контуженную пикси под ноги Нила, но уже через мгновение той и след простыл — чихнув, пострадавшая юркнула в снег, скрываясь.       — Ну вот и стоило оно того? — он ставит Инис на снег, куда ранее упала синяя тушка.       Хохочущая лисица уносится в противоположную от нечисти сторону, и Нил может облегчённо выдохнуть, продолжая следовать вглубь леса, а маленький огонёк витиевато следует рядом, дозволяющий рассмотреть что-то более значимое, нежели очертания величественно возвышающихся стволов с рассекающими звёздное небо ветвями.       Перешагнув через поваленные крест-накрест деревья, Нил примечает ободранную кору до самой заболони — приблизив лицо к надлому и ощупав подушечками пальцев, Нил понимает, что это медвежий закус, своеобразная метка на территории для чужаков. Если удача улыбнётся ему, удастся найти клочок медвежьей шерсти или даже зуб — небывалая редкость.       Раскорчёвывая и без того трухоподобный луб ножом, Нил благодарит безликого хищника — неизвестно живого ли, — когда вынимает проглядывающийся резец. Вылазка уже увенчалась успехом, однако он хочет выжать максимум из предоставленной ему этой ночью свободы. Довольно похваставшись Инис находкой, Нил отходит от поваленных деревьев, желая найти что-то хвойное. Особенно в приоритете лиственница, ведь ему ещё обменять её у Энни; и совершенно точно не помешает умиротворяющая настойка.       Напоминание прозвучало голосом Абрама. Интересно, как он там?       Но не успевает Нил моргнуть, дабы осмотреться в поисках необходимого деревца, как на периферии словно вырос дуб, так и манящий проверить его. Нил без промедлений оказывается рядом с деревом, вновь вынимая столь полезный сейчас болин.       Подкинув нож, Нил перехватывает его за лезвие и трижды стучит по дубовому стволу рукоятью, вслушиваясь в плотный звук отстука. То, что нужно. Дерево — зимнее, живое, но спящее и наверняка оберегаемое дриадой, питающееся её естественной магией; если удастся собрать кору, не убивая циркулирующий в жилах дух, она будет ценнее любой валюты. И чтобы забрать даже самую малость у подопечного древесной нимфы, необходимо договориться, предложить дар. Воров никто не любит.       Коснувшись ладонью дуба, Нил зашептал привычные слова прошения, наполняющие скрытую дриаду благосклонностью к неизвестному. Кожа ощущает тепло, дозволяющее приступать: болин аккуратно срезает кору, и его руки не дрожат, ведь ему есть, что отдать взамен. Когда несопротивляющийся улов оказывается в сумке, Нил насыпает пшено у самых корней, а после кладёт щедрый кусок хлеба, надеясь, что дух останется доволен подношением. Знакомый с самого мальства ритуал, как если бы его обучали не разговаривать во время еды или же здороваться при встрече.       Нил предпочитает помнить только это. Диким тварям безразличен этикет и покорность, они слуги единственной своей управительницы — свободы, снисходительной матери сущего. И ей Нил готов предложить что угодно за благословение, бесследно тающее на лбу.       Поднимаясь с колен, он уже думает снова высмотреть хвою — хотя бы сосну или ель, если с лиственницей в очередной раз не посчастливится, — дабы собрать живицы, однако взгляд цепляется за Инис, неподвижную и вытянувшуюся вдаль от него. Лисица за чем-то следит, но не похоже, чтобы это оказалось очередной зверушкой или доброжелательной лесной нечистью.       Доверяя своему фамильяру в её зверином чутье, Нил должен был уйти немедленно, и всё же что-то незримое его подтягивает в ту сторону, куда столь напряжённо уставилась Инис. Ведомый ненавязчивым магнетизмом, он приближается к чему-то, что с каждым шагом приобретает всё большую детальность, приводя тем к осознанию, что же всё-таки сделало его ведомым, подозрительно безвольным и зацикленным.       Человек?       Шаг.       Ребёнок, да, это ребёнок.       Шаг.       Лет шести-семи.       Ещё шаг.       Девочка? Точно, он видит светлые косички, проглядывающие из-под шали.       Между ними не более ярда, и теперь Нил видит, что косички её растрёпанные, на ногах совсем не подобающая зиме обувь, а жёлтая шерстяная шаль, едва способная согреть, единственное, что у неё есть из одежды помимо лёгкого ночного платьица. В детских глазах — зазеркалье, и Нилу становится не по себе, но слова сами слетают с губ, обращённые к очевидно потерянному ребёнку:       — Ты в порядке? — тихо начинает он, стараясь достучаться до погрязшей в забвении девочке. — Как ты здесь оказалась?       Та, в свою очередь, встрепенулась птицей, испуганно озираясь по сторонам в попытке понять, где вообще находится. Казалось, даже детские губы стали синеть от холода только сейчас, а тельце трястись, словно до этого момента она была не более чем эфирным миражом, появляясь в лесу окончательно лишь после обращения Нила. Стеклянные глаза трескаются, и в зрачках узнаётся страх — Нил решает не касаться её, пока она не успокоится.       — Как тебя зовут? — миролюбиво спрашивает Нил, отводя вздёрнувшийся от обнажённых клыков нос Инис в сторону. — Я хочу помочь.       — Айна.       Возможно, это не имеет значения и Нил перенервничал, но уши не покидает рябь детского голоса — затянувшееся стрекотание в буквах, как правило произносимых гладко и текуче, сползая с языка каплей, режет слух. Назвавшись, девочка вперилась в его лицо, словно знает, что ей удастся в нём что-то отыскать. Снизу раздаётся странное тарахтение, и только когда Нил опускает глаза, он понимает: это рычит Инис, но Айна, ещё мгновение назад до смерти перепуганная, неотрывно следит за ним, совершенно спокойным, а не за агрессивно настроенным фамильяром.       — Вы правда поможете мне?       — А… Да, да, — ни грамма уверенности в своих словах. Он вообще не думает, что кому-то с такими глазами возможно помочь. — Как ты здесь оказалась?       Маленький нос морщится, а редкие брови хмурятся, выражая задумчивость Айны. Кажется, ей совсем ничего не идёт на ум, ведь она продолжает молчать, бродя в воспоминаниях, но так и не выуживая дельной причины. А может, детский мозг не может определить, что является важным, а что — нет, следуя ходу своей специфической, нерациональной логики, полной неестественных и размытых образов.       Наконец, Айна заторможенно отвечает:       — Я… покинула родителей, когда… не захотела следовать их воле… — у Нила табуны мурашек заполоняют спину от слов, непривычных из уст детей. — Добежала до начала леса… а после очнулась здесь.       Нечто конкретное, только складывающееся в полноценную деталь, не даёт Нилу покоя. То ли зеркальные глаза, то ли неспокойная Инис, то ли голос, выражающий совершенно не те мысли, что можно ожидать от ребёнка. Щелчки шарниров, вращающих шестерёнки в его голове, не помогают, лишь сбивая с толку. Кажется, протяни руку — и ухватишься за необходимое, закрывая потребность в понятливости происходящего и приобретая контроль над ситуацией.       Лес, девочка, глаза…       Нил думает, что поймал необходимую нить, способную вывести из лабиринта.       Эрлькёнинг. Поганая тварь, возомнившая себя королём.       Мысленно Нил дословно слышит рассказы матери о существе, жаждущем людству гибели чуть больше, чем власти над ним. Высоченное, мелочно тянущее себе на лоб корону, чтобы прекратила спадать, оно бесцельно заманивает людей в леса, загубливая душу, — варварское расточительство, воистину доступное лишь королям. И дети эрлькёнингу нравились всегда больше, являя собой желанный трофей, — ягнячье блеяние разгоняет пасочную кровь почти пошло, без оправданий и смыслов.       Страшилка в человеческом мире, закрученная витиеватыми словами Гёте и допущенная в детские головы стихотворными строфами, проповедующими о примитивной аллегории лихорадки.       Очередная ипостась Плутона для ведьм. Однако дикая, необузданная и незнакомая с равновесием — для неё смерть есть действо, руководимое лишь настроением.       Нилу действительно боязно от знания, что нечто подобное бродит в округе.       — Ты знаешь, в какой стороне твой дом? — сглотнув набежавшую слюну, спрашивает он Айну.       — Конечно, — неожиданно детский стан выпрямляется, а глаза вновь отражают темноту ночного леса. — В той, где все зарытые крольчата найдены, а мать-крольчиха на столе.       — Что?..       Его и Инис подкидывает от испуга, когда со спины слышится хруст, — пальцы рефлекторно сжимают цепь, а кисть непрерывно её раскручивает. Но позади ничего — ничего — не оказывается, даже захудалой пикси и её неясной ауры. Только глубокая, уходящая вдаль темнота, ненасытно сжирающая деревья и выплёвывающая сверкающий в проблесках лунного света снег. Когда Нил, игнорируя бешено колотящееся сердце, оборачивается к Айне, той и след простыл.       И только сейчас он наконец осознаёт, что на снегу — ни вокруг, ни там, где секунду назад была девочка, — нет ни единого, блять, следа.       По ощущениям Нил невыносимо долго приходит в себя, в реальности же за смешные несколько секунд ненамеренно резко и грубо поднимает остолбеневшую лисицу на руки, срываясь на бег в противоположную от ковена сторону. Мысли как никогда спешно образовывают ясный для осмысления вывод, пускай и неутешительный. Требующий снова бежать, бежать, бежать. Чёртова — в буквальном смысле этого слова — Айна была мёртвой.       Удавшаяся жертва грёбаного эрлькёнинга, призраком снующая по местам, где некогда была убита. И дураку понятно, что жадная до гибели нечисть где-то совсем рядом, ошивается поблизости, намереваясь утянуть к себе в лапы ещё больше несчастных. О, как Нил сейчас несчастен, как, должно быть, вкусен твари — ела бы ещё то, что убивает. Первостепеннее необходимости скрыться от кровожадного взора, если его учуяли, только не привести эрлькёнинга в ковен, своими руками расстилая ему скатерть для пиршества.       Инис вжимается в него — или это Нил сам её в себя впечатывает, — и он не готов отпустить лисицу бежать самой, словно заведённый, думающий об увещевающем Короле Ольхи, возжелавшем себе ещё и фамильяра.       Почему-то Нил чувствует, что схватил пустоту.       Но бежит до тех пор, пока не выбивается из сил — получается около четырёх миль с лисицей в руках, по хрустящим снегу и веткам, с погасшим огоньком, ведь окутывающий адреналином страх гнал дальше, дальше, дальше. А ему теперь, когда он убеждается в отсутствии чьего-либо угнетающего присутствия, придётся ещё плестись обратно в сторону ковена, при этом избегая встреч со злонастроенными сущностями, которые непременно прознают его взвинченность и оскалят зубы — излучая стресс, он становится чужаком для них, для категоричного леса.       Ноги хотят подкоситься от подобного испытания, и Нил, наконец позволяя Инис оказаться на собственных лапах, облокачивается на извивающийся ствол древа. С минуту вслушивается, опасаясь не хруста снега или иных звуков сумбурной природы, а тишину — лес становится более угрожающим, стоит только ему потерять своё звучание.       Но лес звучит. И Нил чувствует, как сердцебиение медленно возвращается к привычным семидесяти ударам — адреналин вместе с тахикардией отступают, и тело становится неподатливым.       — Впредь я буду больше прислушиваться к твоему чутью, — бормочет Нил, пока Инис наблюдает за ним своим лисьим укоризненным взглядом.       Он хлопает по сумке и раскрывает её, проверяя на наличие своей добычи и привычных приблуд, а после внимательно — но всё ещё опасаясь вновь использовать свет — осматривается в желании определить собственное местонахождение, чтобы подобрать ближайший проход. Руки нервно, до вмятин, впиваются в цепь на протяжении всего извилистого и утомительного пути до ковена.

☽•••⚸•••☾

      Ковен встречает своей тихой жизнью — столь привычно.       Тихо работают.       Тихо ведут быт.       Тихо колдуют.       Тихо существуют.       Шебутная молодёжь и то не разрушает эту размеренность, и всё это так контрастирует с тем, что происходит за этими незримыми границами. И пусть Нил должен чувствовать спокойствие, заместо этого всё кажется странным: выпячивающие свою возвышенную цель, подаренную им святой спасительницей, они не делают ничего. Ни-че-го.       Молодёжь, не заставшая основательницу, лишь травит байки, гоняясь за таинственными образами; те, кто ещё застал, лишь нечитаемо улыбаются и молчат, разве что порою вспоминая заученные наизусть речи и говоря о том, что всему своё время. Они ждут чего-то. Или кого-то. Словно их святая восстанет из пепла и вновь скажет: «Следуйте за мной». И они последуют со слепой верой. И Нил хочет обвинить в этом, да не может, в недостаточной мере знакомый с путаной и сомнительной историей.       Пытающийся убедить себя в нежелании засорять свою голову, Нил улавливал урывки рассказов, внимая каждому слову и стараясь собрать что-то, имеющее чёткую структуру.       «С возвращением.»       Тихо и размеренно. И это те, кто твердят о переменах?       Нил чувствует обволакивающую пелену неправильности, но молчит. Молчит и тихо существует в пределах ковена.       Не мешается. Не влезает. Не осуждает.       Инис после лесной встречи растеряла свою игривость и теперь неторопливо бредёт вслед за бесшумно шагающим Нилом. Страх наказания от собственной родительницы застилает рациональность, и в голове устаканивается решение смолчать, пусть что-то и кричит назойливо-тоненьким голоском о том, что стоило бы поведать о кружащей сравнительно неподалёку твари.       Жужжание мыслей обрывает разгорячённый женский возглас, бьющий по вискам своей обозлённой громкостью:       — Я не хочу проебать этот дар, как сделал это ты!       По голосу Нил распознаёт, кажется, Агату, и его это не особо удивляет, поскольку девушка всегда выделяется своим вспыльчивым темпераментом, однако другой голос заставляет притаиться за заброшенным припорошенным колодцем, когда Нил уж было собирался пройти мимо:       — Я не собираюсь помогать тебе тешить своё эго играми с жизнью. Ты даже не понимаешь сути, а требуешь обучить тебя, — баритон напускно спокойный, но сквозит в нём ответная ледяная буря ярости, грозящаяся скоро вырваться из оков сдержанности.       Мурашки мимолётно охватывают хладом Нила, когда он чувствует кружащее у точки невозврата неистовство, ведь приходит осознание, кем является оппонент — Нил за два года ни разу не слышал и не видел такую грань Винсента. Не страх — мимолётное изумление.       Инис прижимается мерзляво к ногам Нила, опускаясь тихо на притоптанный снег, дёргая ушками, то ли недовольная остановкой, то ли пытающаяся прислушаться; он в очередной раз задаётся вопросом, различают ли фамильяры их речь — мама, не имеющая фамильяра, неопределённо пожала плечами.       — Ты единственный, кто может помочь мне, — обычно по-грубому звонкий голос почти что затихает, перетекая в мольбу, и девушка обхватывает себя руками, в то время как её фамильяр — сфинкс, одетый в чёрный свитер — выгибается дугой и шипит на скалящегося песца напротив. — Пожалуйста, Ви. Пожалуйста. Я… Это важно для меня.       — Нет. Даже не думай о магии смерти, — по-прежнему непреклонно.       Нил оседает рядом с лисицей крайне тихо, дабы оставаться незамеченным и беззастенчиво подслушивать. Его переклинивает, когда он ухватывается за понимание, о чём идет речь: о магии смерти он, к сожалению, знает, ведь Натан по своей силе в ней был третьим после Верховного Жреца и его наследника, и Нилу пришлось узнать, как ею крутить в угоду своим целям. Никогда это не возвращение к жизни, всегда — смерть.       Имеющим одну кровь со столь сильным магом смерти, ни Натаниэлю, ни Абраму, ни Нилу не далась эта магия — их до изнеможения истязали в остервенелых попытках пробудить «дар», да только всё безрезультатно. И Нил не мог не найти утешение в его отсутствии у себя и братьев.       — Это всё из-за твоей сестры?! — вновь вскипает девушка, намереваясь сказать что-то ещё.       Агата слишком раздосадована и импульсивна, чтобы осмыслить свои слова, и Нил это осознаёт в тот же момент, когда ярость Винсента касается той самой грани самоконтроля. Нил слышит задушенный вскрик и, чуть выглянув поверх колодца, видит, как мозолистые пальцы впиваются в тонкую шею, оставляя пёстрые наливающиеся следы и перекрывая свободный доступ к кислороду. Её фамильяр кидается на песца, но тот, превышающий в габаритах, вжимает кота в снег.       Нил не должен вмешиваться. Это их личный конфликт, они должны сами его решить.       Он не должен вмешиваться.       Резкий поток воздуха сбивает обоих с ног, заставляя потерять хватку и обратить внимание на постороннее присутствие. Нил мерзляво ёжится, когда вжимается в ледяную поверхность каменного колодца в нежелании выходить из своего ненадёжного укрытия. Ввязываться в бой сегодня не входило в его планы, так что лучшим решением будет просто сбежать, ведь ему вот никак не льстит состязаться. Ни капли страха — лишь раздражающая усталость.       — Просто уйди, Агата, — по-усталому охрипло звучит голос Винсента, и Нил слышит удаляющиеся спешные шаги и, кажется, девичьи всхлипы бессильной злости. — Тебя выдаёт хвост Инис, Алекс.       Нил раздосадованно-раздражённо выдыхает, выпуская облачко пара, и смотрит укоризненно на своего фамильяра, поджимающего виновато уши и хвост. Приходится неохотно подняться и обойти колодец, и встречают его минутным неловко напряжённым безмолвием.       — Не бери в голову. Я не собирался её убивать или что-то в этом роде, просто порою требуется проявить грубость, чтобы до человека дошло, — рассеянно говорит Винсент, зачёсывая рукой тёмно-русые волосы назад, а песец оказывается у его ног, настороженно разглядывая Инис. Зелёный взгляд напротив как никогда напоминает о лесе — о той его тёмной и таинственной стороне, которая предстала сегодня Нилу; стороне, которая кишит тварями. — Мне бы не хотелось, чтобы между нами были недопонимания из-за произошедшего. Она не в первый раз пытается завести этот разговор.       Нил всё ещё слышит отголоски тех плескающихся эмоций в запинании и видит в дёрганых движениях, однако это явно не направлено на него, хотя и боялся обратного, поскольку так бесстыдно подслушивал. Нил собирается просто кивнуть, дабы закрыть тему и разойтись, только заместо этого вырывается необдуманный вопрос:       — Почему ты ненавидишь магию смерти?       Хорошо, по крайней мере, он не спросил про упомянутую сестру, ведь, кажется, это упоминание в мгновение вернуло бы весь запал мага напротив (по крайней мере, Нил достаточно уверен в своей способности дать достойный отпор). Иногда в воспоминаниях поневоле всплывает бесстрастный басистый голос Патрика: «Отрезать бы тебе язык». Нил невольно сглатывает от прозвучавшего в его собственной голове голоса бывшего наставника, а тело кажется в ту же секунду ещё более свинцово обессиленным — как это всегда бывало раньше.       Вудс некоторое время — проходит не более полминуты, но ощущается слишком затянувшимся — молчит, судя по всему, стараясь сформулировать наиболее подходящий ответ, либо же решаясь на искренний, но заместо какого-либо ответа звучит вопрос, когда Нил уже был готов развернуться на пятках и свалить:       — Что тебе известно о магии смерти?       Нил покрывается мурашками, ведь перед ним всплывает фигура Натана — с присущей убийственностью.       — Почти ничего, — ведёт плечом Нил, и ложь срывается с языка так привычно, что он даже не задумывался над нею ни секунды.       Винсент оказывается ближе к Нилу, возвышаясь над ним на голову, с секунду рассматривает в сомнении, но после лишь обходит и усаживается на край колодца, заставляя Нила повернуться.       — Пусть она и облегчает связь с духами и мёртвыми, главная её сила в том, что она связана с жизнью: может как оборвать её в мгновение ока, так и вернуть, но во втором случае, как правило, необходим обмен, — голос Винсента сухой, будто лишённый этой самой жизни. — Око за око, жизнь за жизнь. Так что если хочешь что-то вернуть, будь готов к равноценному обмену, — парень крутит рукой в воздухе. — Не каждый маг смерти может воскрешать — сколько бы ни обучался. Но мне доводилось, — голос обрывается на надрывно сломленной ноте, приоткрывшей занавес на эмоции, которые тут же постарались задвинуть обратно подальше. — И скажу так: что должно быть мертво, то и должно оставаться таковым. Мы не Бог и не Дьявол, чтобы играться с жизнью, не в праве ни забирать, ни возвращать.       Нил давит порыв обхватить себя руками или сделать шаг ближе к Винсенту в желании что-либо ещё спросить, однако решает, что лучше поставить точку в этом разговоре, ведь от одного лишь упоминания магии смерти — наравне с огнём — ему становится не по себе. Всё, чего он сейчас желает, — вернуться в хижину и упасть на кровать, сразу же проваливаясь в сон. Должно быть, сейчас уже ближе к пяти утра. Мама вернётся только поздним вечером.       Тем не менее мысли вновь и вновь возвращаются к словам Винсента и выкрику Агаты, пока не мелькает осознание, озвученное со слышимым сомнением:       — Ты воскрешал… собственную сестру?       Винсент замирает, уперевшись нечитаемым взглядом в след лисицы на снегу перед собой, и переваривает услышанное. Нил уж было напрягается в ожидании вспышки гнева и намеревается по-тихому сбежать до её проявления, однако этого не следует, лишь тихое:       — Да.       Разговор исчерпан. Теперь окончательно. И это точно не то дело, в которое Нилу следует совать нос. Определённо. Он даже, блять, не знает, как вести себя сейчас, когда приходит осознание факта, что пред ним маг смерти— Винсент Вудс, аки старший брат подростков здесь, — который имел дело с воскрешением. Нил видел воскрешение, и восставшие трупы больше напоминали покорных псов, медленно разлагающиеся и больше относящиеся к пониманию «зомби», за исключением потребности в чьих-то мозгах. Была ли сестра Винсента таковой?       Нил встряхивает головой и, не глядя на парня, говорит:       — Ясно, — спустя пару секунд добавляет: — Я пойду.       Нил ощущает себя странно из-за всех навалившихся ворохом мыслей, среди которых по пути домой выуживает мысли о братьях. Если бы у него была возможность, он бы решился на воскрешение Натаниэля или Абрама?       Да. Стоит посмотреть правде в глаза: он бы это сделал, не оборачиваясь на последствия, даже если ему скажут, что придётся кем-то пожертвовать. Кем угодно, главное не вторым братом. Он это, блять, сделал бы; однако он не обладает магией смерти и, соответственно, не смог бы сам претворить это.       Вспоминается, что с последней встречи с Натаниэлем прошло около двух недель и, наверное, это даже расстраивает Нила, но они не могут делать этого часто; проходом Нил и вовсе не может воспользоваться из-за защитного барьера академии, так что единственный вариант — воспользоваться им с обратной стороны, но Ниэль в последнюю их встречу сказал, что пока ещё проход не нашёл, Нил же тогда поведал о своей самой странной вылазке в Пепельный лес, упомянув сомнительную встречу с отшельницей. Поскольку время было ограничено строго двадцатью минутами, они не смогли рассказать друг другу многое, что хотели бы, но успели сойтись на том, что следует придумать способ связаться с Абрамом, хоть и оставили это на «подумать» обоим; Нил, к своему стыду, пока не придумал решение, поскольку связаться с кем-то по другую сторону значительно труднее, самый лёгкий вариант — перейти самим на ту сторону, да и то необходимо ещё найти третьего.       Нил почти что не бывал по ту сторону. Каково там? Живётся ли легче, свободнее ли дышится?       Мама пусть и рассказывала, но слишком недостаточно для полной картины       Отвлёкшись, наконец, от мыслей о магии смерти на братьев и мир по другую сторону, Нил сумел-таки заснуть сегодня.

☽•••⚸•••☾

      Ощущение лёгкости охватывает и кажется таким приятно правильным и вместе с этим непривычным. Мир напоминает красочную мозаику — или калейдоскоп, — такой беззаботно раздробленный на множество частей, складывающихся в размытую картинку.       Внимание приковывается к силуэту рядом, и требуется немного напрячься, вглядываясь: молодая девушка с собранными в небрежную косу русыми волосами, поправляющая своё длинное, но простое платье болотного оттенка с выглядывающим белым подъюбником. Усевшись на качелях, она горбится, что-то торопливо и заинтересованно записывая в дневник. Вокруг неё кружатся чёрные неразборчивые точки, и сперва кажется, что она их не замечает, но когда они подлетают слишком близко и назойливо, девушка отмахивается.       Слышатся шаги, мягко приминающие траву, но вокруг, за исключением качелей и девушки на них, всё размыто и никого более не видно, сколько бы он ни оглядывался.       — Ты всё е…ё вер…шь им? — слова долетают обрывочно, но он узнаёт голос сразу.       Мама. Он видит Мэри.       Это так будоражит и заставляет забыть, как дышать, если бы он чувствовал своё дыхание сейчас. Она всё ещё нечёткая, но он, оказавшись ближе, уже может распознать её мягкие утончённые черты лица, фарфоровую прозрачную кожу и серые — светлые-светлые, с тёмной каймой — глаза.       Это точно она.       — Я… Я х…у им в…ть, — раздаётся где-то рядом второй женский тянущийся патокой голос, но он по-прежнему никого, кроме мамы, не видит.       — Ст…ший — напыще…й ин…к, мла…й — без…зглый коз…к, — голос мамы сквозит неприкрытой неприязнью, но без ненависти. — В их ро…у о…ин дру…го пуще.       Он различает в парящих точках бабочек: изящных и угольно-чёрных, оставляющих за своими прикосновениями что-то такое же чёрное, напоминающее сажу.       — Я см…у разо…ться сама. Луч… пове…й, что пиш…шь?       Мама отвечает довольной улыбкой и поднимает дневник, показывая открытый разворот, и сколько бы он ни пытался вчитаться, видел лишь нечитаемый текст с размытыми рисунками чего-то.       Жар обступает его, отбирая чувство невесомости и размывая силуэт матери перед глазами. Всё, что успевает он увидеть последним, — это тлеющие крылья бабочки перед собой. Чёрные-чёрные, обращающиеся в пепел, они такие хрупкие и вызывающие непреодолимое желание потушить, но желание коснуться порождает нерациональный необъятный страх. Всё схлопывается на этих крыльях.       Рядом, прямо на ногах, — свернувшаяся в клубочек Инис, беззаботно спящая. Взгляд фокусируется на лисице, и теперь он не раздробленный на множество частей, а целостный и привычный. Когда Нил осознаёт, что загнанно дышит, он сосредотачивается на том, чтобы выровнять дыхание и уложить в голове всё, что увидел во сне, но стоило ему проснуться, как крупицы образов и услышанного стали ускользать меж пальцев, пытающихся ухватиться. На их кончиках ощущается сажа, но стоит посмотреть на руки — те чисты. Нил зарывается ими в густую шерсть Инис, которая дёргается сперва, но, видимо, почувствовав, что это он, расслабляется и вытягивается.       Рассеянность окутывает его, заменяя ту лёгкость, которую он чувствовал во сне, и обращаясь в опустошённость. Казалось бы, он поспал, но чувствует себя ещё более уставшим, чем был до этого. Мозг кажется перегруженным: поверх сбивающего с толку сна наваливаются воспоминания о разговоре про магию смерти, о встрече с жертвой Короля Ольхи в лесу и последующем бегстве. Всё и сразу.       Взгляд расфокусировано скользит по деревянным стенам, цепляется за незамысловатый оберег над закрытой дверью. Комната ничем не отличается от своего обычного состояния: ещё несколько оберегов на стенах разных видов, засушенные цветы, массивный комод для одежды (словно бы её много) сбоку от двери, низкая кровать в углу, на которой сейчас сам Нил, рядом, со стороны ног, — деревянный небольшой шкаф с книгами, связанными с магией, а сбоку — стол, на первый взгляд захламлённый, но средь безделушек и свечей не найти ничего важного: всё спрятано по настоянию матери.       Пусть снаружи хижина выглядит дряблой и старой, внутри она, по крайней мере, хорошо сохраняет тепло, но тем не менее Нил сейчас сильнее зарывается в пуховое одеяло. Он отодвигает закрывающую окно плотную ткань, бегло осматривая местность, но ничего странного не обнаруживает, потому спешно занавешивает обратно и, стараясь быть аккуратным, сдвигает Инис со своих ног, однако та всё равно просыпается и заспанно наблюдает за ним.       Нил падает на резной стул с подкладкой из шкуры — насколько память ему не изменяет, то медвежьей, — подхватывает карманные часы со стола и проверяет время, обнаруживая, что проспал часа четыре. Не мудрено, что не чувствует себя полноценно отдохнувшим, но без матери дома обычно ему беспокойно спится.       Он притягивает к себе на колени сумку, висящую на спинке стула, и выуживает добытое. В количественном плане улов кажется небольшим, однако это не умаляет его ценности, и Нил с дотошливой внимательностью рассматривает медвежий резец и собранную дубовую кору, ощущая остатки жизненной силы древа — значит, сделал всё правильно. Но вот живицы он не собрал — его оплошность, придётся извиниться перед Энни и принести со следующей вылазки, раз он уже пообещал взамен на оказанную ею помощь в целительском амплуа.       Инис, будто прочуяв его намерение дойти до Энни и её фамильяра — корсака, — вмиг взбодрилась и начала виться вокруг стула, на котором по-турецки сидит Нил, засомневавшийся в неспособности фамильяров ещё и читать мысли хозяев. Нил даже сомневается, кого больше Инис хочет увидеть: саму целительницу или её степного лиса.       Пусть и не особо хочется, но Нилу требуется дойти до Энни: даже если он не раздобыл живицы, то просьба матери забрать мазь и настой не аннулировалась. Возможно, он даже ненадолго оставит Инис порезвиться с Ривулус, раз уж на то пошло. Наиграется — сама вернётся; никуда не денется в пределах ковена, в конце концов.       Нерасторопно приведя себя в порядок и незамысловато позавтракав — стоит взять на заметку почти кончившиеся продукты; в зиму с этим приходится тяжелее, — Нил покидает хижину под довольное фырканье фамильяра, не забывая полностью запереть дверь и перепроверить действие.       Их с матерью хижина стоит ближе к окраине, но всё ещё близ других участков, огороженных разношёрстными заборами и растительностью, добрая часть которой голая сейчас, в зимнюю пору. Время будто бы застыло где-то в прошлом: они не отрезаны от остального мира, но не контактируют с ним сверх необходимого.       Дом Энни находится через четыре участка, и Нил неторопливо ступает по протоптанной дороге, вьющейся вдоль ковена, отделяясь на мелкие тропинки. Поскольку меж участками сохраняется некоторое расстояние, то и путь занимает обычно около десяти минут, нынешним темпом — все пятнадцать.       На белом снегу у соседнего дома как никогда ярким пятном смотрится цветастый ковёр, явно сотканный вручную и напитанный заговорами добросовестной ткачихи — коль уж говорить об имеющихся в ковене. Соседка Нила — что довольно грубо сказано, ведь та всего лишь жила к нему ближе остальных, но всё ещё на расстоянии — глухо отбивает узорчатый ворс чёрным хлыстом, кажущимся вязким только со стороны. Обыкновенная дама средних ведьминских лет, однако ж умение контролировать тёмную материю поражает, невольно наводя на мысли, что жители ковена, несмотря на раздражающую и мнимую доселе пассивность, больше похожи на запрятанную от чужих глаз угрозу, своей незаметностью спасающую спокойствие ведьминского мира.       Стоит пройти дальше, как взору предстаёт сквозь покосившийся от времени забор ещё одна жительница ковена, пристроившаяся на высоком рубленом крыльце и облокотившаяся на балясины, крепко держащая в руках сплетённые вместе обчищенные ветви и обвивая их верёвкой. Нил различает, как шевелятся её губы в тихом заговоре. Сбоку, под навесом, едва ли виднеется её муж, рубящий дрова не без магии: всё та же чёрная материя, запримеченная и у соседки, поддерживает топор, облегчая физически, но забирая иные силы. Их ещё совсем юная дочь — лет пяти или шести — пытается как-то проявить стихийную — или хоть какую-либо другую — магию, но пока что безуспешно.       При взгляде на девочку всплывает образ Айны: показавшийся поначалу потерянным, но обернувшийся ужасающим; холодок порхающе касается позвоночника от одного лишь воспоминания об увиденном призраке — его не может не угнетать эта лесная встреча.       Нил оттягивает рукой нерасчёсанные волосы назад, а его взгляд метается по местности, но не обнаруживает абсолютно ничего странного: вот ещё одна хижина, частично скрытая стволами деревьев и ветвистыми голыми кустарниками, а рядом — струящаяся вниз тропинка, ведущая к пруду, который не виден с этого расстояния, но заметна плотная стена деревьев по бок от него.       Белка ловко взбирается на молодую ель, цепляясь за кору и роняя за собой немного снега; здесь есть зверьё, но вот нечисти жители стараются не позволить увязаться вслед за собой, хотя с её проказами время от времени сталкиваются: от безобидных до утомляюще неприятных.       Инис убегает вперёд, к аккуратному небольшому дому, по-своему — по-лисьи — хохотнув; следом слышится второй лисий визг, и Нилу предстают двое фамильяров: его Инис — немного крупнее, но выглядящая из-за зимнего шубка больше, и выделяющаяся на снегу ярким пятном; и Ривулус — со светлой шерстью, лишь отдающей мягкой рыжиной. Они, играясь друг с другом, зарываются в снегу, нарушая недавно — пока Нил спал, видимо — обновившийся покров.       Накидывая прямо по пути светлую шубу, Энни мерзляво в неё зарывается, оказываясь на крыльце, и зевает. Она машет рукой Нилу, выглядя сонливой — то ли уставшая, то ли сама проснулась только что, но, по крайней мере, болезненной она не кажется. Оставляя лисиц на улице, Нил ступает по запорошенной снегом мощёной дорожке к девушке, которая делает шаг в сторону, пропуская его внутрь хижины.       Внутри его тотчас встречает запах, вязкий из-за воска и душисто-лечебный из-за повсюду разложенных и развешенных сушёных трав да кореньев; и среди этой смеси он чувствует более тонкий, но прочно въедающийся аромат благовония. А убранство несильно-то отличается от их с матерью дома.       — Привет, Алекс, — даже стоя в доме, девушка продолжает вжиматься в шубку, и Нил подмечает открытое окно, впускающее стужу. — Сделать чай? Или что-нибудь ещё попить хочешь?       — Привет, — Нил не спешит раздеваться и проходить дальше порога, не намереваясь задерживаться надолго, а посему сразу переходит к делу: — В сей раз я не принёс живицы, но зайду, как только соберу её. Матушка просила забрать что-то у тебя.       — Ничего, но будет славно, если достанешь её на этой неделе. Да-да, сейчас принесу, — Энни спешно скрывается за углом, где-то на кухне, и меньше чем через минуту возникает в коридоре вновь, держа небольшую склянку с густой тёмной жидкостью и деревянную баночку. — Она когда вернётся?       — Сегодня вечером, — Нил забирает принесённое и убирает в глубокие карманы, однако заместо того, чтобы поблагодарить и уйти, он мнётся в сомнении, но, в конце концов решившись, негромко спрашивает: — Ты что-нибудь знаешь об эрлькёнинге?       Энни недоумённо моргает, но, осознав адресованный ей вопрос, пытается выудить из памяти хоть что-то, в задумчивости обкусывая губы:       — Тёмная сущность, обитающая в лесах. Это лишь одно из его прижившихся названий, обретшее наибольшее распространение сравнительно недавно. Что еще могу сказать… Ранее его считали и вовсе чем-то вроде бога? Он не любит, когда кто-либо ступает на присвоенные им территории. Не посчастливится заблудиться и угодить в его руки — не сможешь сбежать… Но, в общем, волноваться не о чем, в этом лесу его отродясь не было, — она взмахивает рукой на лад «пустяки». — Я не особо им интересо…       Нил нервно перебивает:       — Не было?       — А? Да, он не в ладах с ведьмами… А у нас и вовсе всё увешено оберегами и к прочему заклинаниями, — рассеянно кивает Энни.       — Ладно, мне пора. Спасибо за, — Нил хлопает по карманам. — Инис пока оставлю у тебя, если не против, — бормочет он, в ответ получая «да, конечно».       Айна не была жертвой Короля Ольхи. Тогда чьей она жертвой оказалась? Неужто мороз унёс её жизнь, и она неупокоенной душой, не признанной Дьяволом, бродит по лесу? Да, это вполне может быть — Зверь забирает обычно тех, кто уже отдал ему душу, вписав своё имя, но если умирают дети, то обычно их души посмертно отдают ему с помощью ритуала, дабы те не плутали и уж тем более не оказались в лимбе.       Или, может, Айна пала жертвой какой-то другой сущности? Насколько сильна и кровожадна эта сущность, стоит ли опасаться?

☽•••⚸•••☾

      Нил в желании провести день продуктивно перебрал сырьё дома и тренировался в стихийной магии, избегая разве что огня — использует его периодически в быту, но стоит почувствовать жар, как он выпадает из реальности и погружается в отчаянный ужас: было ли то связано с психологической травмой или чем-то большим, ощущавшимся первородным, вшитым шёлковой нитью в саму суть Нила, — он не знает.       Магия земли и воздуха самая податливая, чуть ли не ластится ему сама, используемая ежедневно. Огонь и вода более своенравны в своём подчинении, оказываясь прямо пропорциональными его накалу эмоций. Стихийная магия удобна и, как правило, подвластна каждому — не всякая стихия, но в среднем три из них; однако Нил обучается не только ей, но и вдумчиво изучает любое иное заклинание, считанное с пожелтевших страниц.       Периодически ему даже помогает Мэри, и пусть её помощь эффективна, мать нередко бывает излишне категорична и строга, зато с каждым новым синяком магия будто даже становится лишь более сговорчивой и гибкой. Разве что с чёрной магией — материей — мама не помогает ему почти что, но с этим он вполне справляется сам, если сохраняет бесстрастность: магия его сильна и становится необузданна, стоит на мгновение потерять контроль, однако Патрик — чёрт бы его побрал, да и тот открестится — высек на костях свои уроки.       Маленький ураган подхватывает снег, который начинает таять и обращаться в воду, да и та не осыпается каплями, а остаётся в воздушном круговороте, в то время как небольшая сфера света кружит рядом, оснащая видимостью того, что вытворяет магия, — зимой-то темнеет рано, и зримость довольно плоха в полночь, пусть звёзды ослепительны в своей яркости, особенно отражаясь от снежного покрова вместе с истончившимся, но уже наполняющимся вновь месяцем.       Инис возится где-то рядом с сидящим на пне у хижины Нилом, всматривающимся в покосившийся забор в надежде обнаружить возвращающуюся мать, но, в конце концов, решающим вернуться в дом.       Даже когда карманные и настенные часы указывают за полночь, состыковываясь в показании времени и исключая этим поломку одних из них, Мэри ни в окнах, ни в проёме входной двери не виднеется.       Обрушившаяся вдвое сильнее усталость старательно пытается усыпить Нила, но он, чрезмерно обеспокоенный — на грани параноидального волнения, пожирающего подобно смерточервю, — не может позволить себе потерять контроль над окружением ни на мгновение: пытающийся хоть чем-то себя занять, Нил каждые пять-десять минут проверяет окна и прислушивается, но помимо хруста далеко не новой хижины и согревающего её огня — ничего.       Инис суетливо копошится то и дело рядом, то пытаясь улечься, то потираясь совсем по-кошачьи о него, то тяжело-тяжело вздыхая и фыркая. Нил не обделяет её вниманием, стараясь источать спокойствие, дабы фамильяр не нервировался, однако та слишком чутка к нему, привязанная на совершенно ином, непостижимо глубинном уровне.       Часы показывают ровно девять, когда Нил сквозь дымку чуть ли не сморившей его дрёмы слышит, как открывается входная дверь. Ровно девять утра, хотя должна была вернуться не позже полуночи, но, может, она по той или иной причине была вынуждена переночевать в городе?       Но мысли о безобидных причинах рушатся тотчас, стоит услышать свистящее дыхание и шаркающие — заместо невесомых — шаги.       Нил подскакивает с нагретого кресла и путается в одеяле, задевая взвинченную Инис, чуть ли сам не падает, торопливо выглядывая в коридор.       Лучше бы не делал этого, потому что был не готов увидеть маму — самого сильного человека, которого знает — в таком состоянии.       Хрип перетекает в болезненный стон, когда Мэри, пытающаяся удержаться на ногах, не справляется с задачей и прижимается к стене, оседая грузно на пол.       Красные разводы на полу и ковре, отпечатки рук на стене и комоде в коридоре, пропитанная алым разодранная одежда — вся Мэри выглядит точно так, словно её раздирали адские гончие, не меньше, и рваные раны да гематомы с вывихнутой лодыжкой — это то, что, по меньшей мере, Нил может увидеть. Вероятно, внутри неё месиво не меньше.       Не время для истерики.       Блять.       Ему страшно и больно, больно и страшно.       Его тошнит. Его, блять, сейчас вывернет наизнанку от столь бессильного и истерзанного вида собственной матери.       Но он слишком хорошо знает, что надо действовать сразу и сохранять рациональность.       Какая, нахуй, рациональность?       На подкашивающихся ногах Нил отходит взять чистую ткань и воду, дабы для начала промыть наружные раны. Набрав воды, он приближается и оседает рядом, внимательнее осматривая повреждения. Боится сказать что-либо.       Всматриваясь, он замечает ожог. Ожоги.       Дыхание сбивается, а в мыслях остаётся лишь осознание: это не нечисть. Это они.       — Что… Чему мне стоит сперва уделить… внимание? — слова царапают горло, голос осипший, точно не свой.       Травм так много, что он даже не понимает, на что ему потратить свои силы, – их точно не хватит на всё, потому следует подлечить хотя бы то, что в первую очередь угрожает жизни.       — Энни… — вырывается кашлем, за которым следует ещё один болезненный стон.       — Я… Я сейчас…! — голос срывается в конце. Нил вскакивает на ноги, боясь даже пытаться переместить Мэри хотя бы на диван. Боясь в принципе притрагиваться.       Нил едва ли не забывает прикрыть за собой входную дверь, когда выбегает из хижины. Усталости словно и не было, и он не жалеет сил, когда бежит до дома Энни.       Не помнит, как добегает. Не помнит, как колотит в дверь. Как задыхается. Как сбивчиво пытается попросить помочь. Как целительница, прерывая его, спешит следом. Как она суетится вокруг его мамы. Как он бессильно стоит рядом.       Но помнит кровь.