Blood Moon

      — Куда, — не просто вопрос, а требование ответить.       — Я не могу… Не могу быть в стороне, — бросает Кевин, оказавшийся вмиг прижатым к стене с ножом у горла.       Холодное оружие его всегда отсылало к мыслям о Натаниэле, поскольку большинство других даже не умели управляться с клинками, будучи сосредоточенными только на магии. А теперь приходится свыкаться, что у одного ненормального Лиса тоже припрятано острие. Оказывается, не у одного Ната наточенный металл — продолжение руки, не просто забытый рудимент, а вполне себе активная часть. Настоящие когти.       — Куда, — голос настойчивее, ровный и опасный.       Кадык дёргается под острием, и язык судорожно проходится по губам.       Кевин тянется к карману своих штанов под пристальным наблюдением Эндрю, но достаёт лишь карту с кратким, но ёмким пояснением:       — Элисон.       Миньярд отшатывается, отпуская Дэя, который нервно вбирает побольше воздуха в лёгкие, почувствовав достаточно свободы, чтобы суметь вновь дышать. Глаза Эндрю бегают беспорядочно по карте, но лицо не выражает ничего, оставаясь таким же непроницаемым, как и минуту назад, когда он держал в руках нож. Взгляд медовых глаз в конце концов поднимается на лицо Кевина, скользит по двойке на скуле и останавливается на зелёных глазах, в которых отчётливо читается страх — отчаянный, липкий и бескрайний, не относящийся к ножам.       Ни одна вещь не внушала столько ужаса Кевину, как карта в его руке.       Осознание того, что свои карты таро не дозволено никому давать, пришло не сразу — ровно после ехидных слов Элисон это понимание пронзило ядовитой стрелой, на острие которой был страх, расползающийся сейчас внутри и проникающий в каждую клеточку тела, парализуя, леденя и ошарашивая. Хотелось верить, что он неправильно всё интерпретировал, но он понимал — чувствовал, — что это именно оно.       — С каких пор Рико и Натаниэль так откровенно сосутся? — кривится Элисон, но отвращение в следующий миг сменяется хищной ухмылкой, а взгляд цепкий и словно бы всезнающий.       Кевин ни черта не понимает. Какого хера говорит Элисон? Это кажется самой тупой шуткой, которую он когда-либо слышал. Рико и Нат? Они скорее переубивают друг друга. Конечно, внутри всё ещё трепыхаются волнения о том, что Натаниэль может быть не таковым, каким Кевин его знал, но даже так Дэй не допускал мысли о том, что между этими двумя может что-то быть.       — Что ты имеешь в виду? — сведя брови к переносице, уставился на девушку Кевин.       — Да Рико в сквере поцеловал твоего Воронёнка. Судя по всему, получил отказ. Нат так показушно сплюнул, — хмыкает Рейнольдс, по привычке мешая колоду таро. Ее руки управляются с картами умело и изящно.       Кевин даже упустил то, как Элисон назвала Натаниэля, прикованный взглядом к картам. Это осознание резкое, пронзающее, и Кевин не был к нему готов. Глаза распахиваются в ошеломлении, мозг отказывается принимать эту кажущуюся абсурдной цепочку: Страшный суд, неприкосновенность таро, поцелуй. Это просто больной мозг, надо завязывать с алкоголем.       — Ты что, действительно ревнуешь? — то ли насмешка, то ли недоверие.       Реакция Эндрю на карту Элисон в руках Кевина красноречива: даже если такой человек, как Миньярд, оказался впечатлён, значит, дело действительно дрянь.       Когда, как не в Рождество Христово?       Руки в рукава куртки попадают не с первого раза. Нервозность никуда не денется, пока Кевин самолично не убедится, что все эти доводы — бред его больной фантазии. Он не уверен, что окажется ужаснее: подтверждение беспокойной догадки или её опровержение, влекущее за собой установление доказательств в пользу предательства. Убыток несоизмерим при любом раскладе.       — Куда.       — Кладбище Богов.       Эндрю не спрашивает, пойти ли вместе с Кевином: он не намеревается отпускать непонятно куда в одиночку того, кого пообещал защищать. Сделку они заключили уже примерно через неделю после попадания Кевина к Лисам, когда Эндрю выбил из него всю подноготную, которую только мог. О пиздеце в Воронах, о деспотичном наставнике, о страхе перед Рико и о третьем и четвёртом номерах, которых Дэй, сам того не замечая, яростно пытался обелить и защитить в глазах Миньярда.       Эндрю знает о кладбище, о котором сказал Кевин. Он там был и даже видел этот ангельский лик — не почувствовал ни трепета, ни животного страха перед ним. Он прочитал все надписи на надгробиях, запомнил силуэт каждой статуи. Он не мог не знать это место, ведь столько слухов ходило о нём — леденящих одних и никак не сказывающихся на Эндрю. Безразличие Миньярда вводило Дэя в ступор, ведь он отчётливо помнил собственную растерянность и непонимание, что делать, и почему статуя помыкает его мыслями даже издалека, всего лишь взором каменных глазниц.       Кевин бросает периодически взгляд в сторону шагающего рядом Эндрю, не замечая ни заинтересованности, ни напряжения, в то время как сам Дэй — бурлящее зелье, готовое вот-вот политься через край котелка. Тревога Кевина совсем скоро разъест первую попавшуюся поверхность кислотой, оставляя обрамлённые неровными краями дыры на руках и одежде, на каждом, кто находится достаточно близко, чтобы получить свою порцию брызнувших в стороны капель.       Кевин зябко ёжится, стоит им выйти на улицу и ощутить стужу. Первый снег пришёлся на канун Рождества, которое не принято праздновать у ведьм, но о котором они не могут не знать: о библии и всём сопутствующем им известно больше, чем самим верующим, вымаливающим свою дорогу в «рай».       Верующие в Бога ничего не смыслят о нём, а сторонящиеся его — знают всё.       Ближе к забору, ограничивающему территорию Академии, появляются алые вкрапления, так ясно на белоснежном покрове бросающиеся в глаза, что не могут не нашептать: это всё правда. У Кевина на короткий миг перехватывает дыхание, когда он видит кровь: не от её вида, а от этого шокирующе-леденящего ужаса, прошедшего холодком по позвоночнику и осевшего где-то глубоко внутри, откуда уже не выскрести и когтями.       Стоит им пробраться за территорию Академии — лазейки известны обоим, — как Кевин срывается: он не бежит, но идёт быстро, одновременно желая поскорее оказаться на кладбище и вместе с тем никогда до туда не дойти, в то время как Эндрю уверенно держит путь до обозначенного места, настороженно прислушиваясь и осматриваясь, дабы ни на кого не нарваться: может, он не слабый маг, но лишний раз нарываться на сильных противников и выматываться перед неизвестно чем не хотелось.       Эндрю без объяснений смог осознать всю серьёзность и опасность ситуации, понять, что окажись то чем бы то ни было, Кевин не останется в стороне. Кажется, какая-то глупая пташка попала в беду, но Эндрю не осознавал всю дерьмовость ситуации, пока собственными глазами не увидел крест, рядом с которым стоят несколько глазеющих и галдящих Воронов.       Кевин до того бледен, что сравним с нетронутым снегом. Он в отчаянной попытке удержать себя на плаву хватается за изгиб статуи, за которой остановился, когда Эндрю указал на Воронов. Ноги подкашиваются, а из груди рвётся болезненно-отчаянный стон, который едва ли даётся подавить.       Кевин не может не поверить в искреннюю невиновность Натаниэля, не может не корить себя за то, что вообще посмел его обвинить в причастности к инциденту с магией и служении Рико. Сейчас это кажется таким бредом, а Кевин — слепым дураком.       Этот жалобный, истощённый и болезненный стон Натаниэля расползается неприятной дрожью по телу.       Взгляд наконец цепляется за Жана, и Кевин вздрагивает от вида этой разбитости. Становится лишь дурнее.       Вороны о чём-то переговариваются, и их плохо слышно. Кажется, они ужасаются и насмехаются одновременно. Это длится какое-то время — нещадно долгое, — но в конце концов они уходят, так и не замечая Кевина и Эндрю, так что ввязываться в драку, одержать победу в которой сейчас казалось почти что невозможным, не пришлось.       Облегчения не приходит, лишь часто, наслаиваясь на гул в ушах, стучит: «Теперь выжидать нечего. Подойди. Ты должен подойти и взглянуть в его лицо — где же твои обвинения в предательстве? Где?»       Эндрю сперва возится с терновым венцом Жана, на это уходит не так много времени — снять его не может лишь тот, чью голову он опоясывает, или тот, чьих сил недостаточно. Венец падает на снег, оставляя пару алых капель на нём. Очередные кровавые следы. Освобождать Жана приходится именно Эндрю, поскольку Кевин всё ещё достаточно слаб для этого. Миньярд слышал от Дэя то, что Вороны отвратительны своей сутью и жестоки, но сейчас он видит это собственными глазами, видит раздробленную Свиту, видит то, что не должно было происходить ни с кем.       С освобождением рук Жана приходится повозиться немногим дольше — это более муторно, но не так сложно оказывается. Жан, пытаясь встать на дрожащие и подкашивающиеся ноги, хватается за шершавую кору, даже не пытаясь отыскать опору в Эндрю.       Кевин подхватывает Жана под руку, помогая устоять на ногах, и когда Моро держится достаточно устойчиво самостоятельно, Дэй его отпускает. Глаз цепляется за босые ступни, кажущиеся восковыми от холода, разбитые губы и измазанный в крови бок, однако видимых ран там нет — не Натаниэль ли к нему прижимался? Сколько выстрадал Жан, не имея возможности что-либо изменить, вынужденный не более чем сопровождать истерзанного партнёра?       Осознание, что это произошло из-за него, Кевина, убивает мучительно и стремительно. Натаниэль даже не пытался скрывать, что он был инициатором «побега» Кевина, и, разумеется, весь гнев Рико — беспощадный и неудержимый — обрушился именно на него. Кевин ненавидел себя за то, что посмел сомневаться в том, кто ради него подставился под удар.       — Чего стоишь? Снимать давай, — обращённый к Кевину голос Эндрю всё такой же ровный, возможно, немного нетерпеливый. — Пока поблизости никого не видно.       Жан безумно качает головой:       — Нельзя. Нельзя просто снять. Нельзя. Не убивайте его… — он хватается за собственные плечи, а смотрит не на крест, а на Кевина — таким выжидающим, молящим и требующим одновременно взглядом. — Я не могу… Я не имею права.       Эндрю в непонятном ожидании так же смотрит на Кевина, который, сглатывая ком, садняще осевший в горле, тихо поясняет:       — Если просто попытаться снять, он сгорит.       Обернётся пеплом вместе с этим злосчастным крестом, будет погребён здесь с сошедшим снегом, под насмешливой статуей.       И настигнут свирепым концом тот, чья рука отвела от него ближнего. Своё будет восполнено, чужое — утрачено.       Набравшись духа, чтобы всё же подойти к кресту, Кевин не мог поднять глаз на висящее тело Натаниэля. Он смотрел на скопившуюся лужу крови под ним, которой было настолько много, что снег начал таять, пропитавшись горячей жидкостью, а теперь взялся гладкой коркой льда. Дерево статибулы залилось багряным, отчего среди белоснежных насыпей снега вокруг казалось почти чёрным.       Действовать нужно было немедленно, прямо сейчас, не позволяя ужасу захватить разум, однако… Стоило взгляду зацепиться за ступни Ната, пробитые огромным гвоздём, а после скользнуть выше — по ногам и туловищу, — как дыхание сбилось, а колени задрожали. Десятки хитиновых сколопендр проползли под кожей Кевина, забрались в уши и нос — они поглощали его, стремительно выедая изнутри.       Кевин готов поклясться, что ничего хуже не видел, и теперь этот невозможный, неправильный и пугающе ошеломляющий образ застрянет навсегда — поначалу будет являться в кошмарах, постепенно оставаясь на подкорке сознания, но никуда его не покидая, всплывая раскатом грома средь ясного дня.       Рваные рубцы от бича расползались всюду, а редкие участки без ран синели тёмными гематомами. Натаниэля словно сшили из лоскутов вывернутой наизнанку плоти, оставив безвольной куклой натягивать пробитые ладони собственным весом. Многочисленные юркие лапки пробежали по пищеводу Кевина, обвивая его плотно и жадно.       Больно дышать, холодный воздух расширяется в сжатых лёгких, распирая резко и мучительно, — плевра вот-вот лопнет под этим натиском, проткнувшись рёбрами. Голоса — настойчивый Эндрю и хриплый Жана — не доносятся до него, перебитые белым шумом и трещоткой из шагов ползущих сороконожек. На плече чувствуется рука, но Кевин не обращает внимания.       Хитиновый узел затягивается туже.       Алая тропа скорби подняла глаза Дэя к лицу. Лицу Натаниэля, истощённому, лишённому жизни и разума, на котором впавшие щёки натянулись косточками. Глубокая борозда от ритуального клинка блестит коралловым срезом — он сходит с ума, или из него прорастают шипы? Кевин в бреду — невыносимо, невозможно, алкогольный мираж, вот и всё. Однако он трезв, и искать облегчения в оправданиях бессмысленно.       Мираж разбивается вдребезги, когда Натаниэль размыкает веки.       Пытаясь коснуться его, дотронуться хотя бы на мгновение, Кевин падает на вмиг ослабевшие ноги. Узел из сороконожек лопается, и он чувствует льющиеся по щекам слёзы, затекающие в рот, — за пеленой Кевин ничего не видит, гул в ушах нарастает, и он не слышит, он ничего не понимает, — чувствует подступающую к горлу тошноту, которую не в силах сдержать, — тело не слушается, и ему кажется, что тела нет вовсе, а есть лишь шевелящийся комок кривых членистоногих, принявших его форму.       Весь завтрак оказывается перед ним, кусочки еды смешаны с пищеварительным соком, снегом и чем-то ещё, чем-то красным…       Блять. Блять. Блять. Блять.       Он упал прямо на кровавые следы Натаниэля. Он в его крови. Сидит в ней, выворачивая собственный желудок. Кевин смотрит на свои руки и видит окровавленную ладонь, сжимающую нож. Из-за него. Всё из-за него. Это из-за Дэя он, Натаниэль, был распят. Вина только на нём, его слабости, что не справился сам с Рико. А кто бы смог?       Мутит вновь, сворачивая органы в спираль.       Стоило новому приступу тошноты закончиться, как всё зазвенело. Пощёчина. Удар был сильным и с замахом, однако его было недостаточно, чтобы Кевин пришёл в себя окончательно, и поэтому следом загорелась вторая половина лица. Посмотрев проясняющимися глазами на человека напротив, он увидел перед собой Жана, переполненного свирепостью, страхом и болью одновременно.       — Немедленно приди в себя! У нас нет времени на это! — Жан кричал, вновь и вновь срывая голос. — Нам нужно помочь Нату!       Услышав имя Натаниэля, осознанность окончательно вернулась к Кевину, заставляя осмотреться по сторонам. Стоящий рядом со скрещенными на груди руками Эндрю смотрел на него пристально и как-то непонятно, а крест всё ещё возвышался над ними всеми, пугающий своей божественностью.       Кевин знает, что нужно сделать — что он должен сделать. Переступить через себя тяжело, но выбора не имеется — его попросту не существует, есть один-единственный верный вариант: обратить молитву к кресту в надежде, что дозволится освободить. Кевин прикрывает глаза, всё ещё ощущая, как горят щеки, он ищет на подкорках сознания слова. Он должен знать, должен помнить.       Кевин, понурив голову в попытках откопать нужное в памяти, боится вновь увидеть Жана — увидеть заместо гнева разочарование. Боится вновь увидеть Натаниэля, боится столкнуться с кровавой реальностью. Боится.       Однако осознавший горькую участь Нат, должно быть, боялся тоже. Не мог не бояться — даже кто-то столь смелый, подобно самому Натаниэлю, не в силах противостоять ужасу пред распятием. У Кевина нет права не думать об этом.       — Отче, прости им, ибо не знают, что делают.       Слова слетают рвано и виснут в холодном воздухе, обращённые к самому кресту, будто бы он и есть Бог — или Дьявол.       Рико бы не находил себе места, если бы узнал, что Кевин стал тем, кто запросил милосердия, оспорил вину. Рвал и метал. Не поверил бы. Слышится удивлённый выдох — и Кевин понимает, что это он же. Он бы подобно Рико не поверил в реальность происходящего, если бы не ощущал на руках кровь, если бы не слышал тяжёлое свистящее дыхание сверху, если бы не почувствовал мимолётное прикосновение — был ли то Жан или Эндрю. Он бы не верил. Но сейчас он здесь.       В кармане всё ещё покоилась карта таро, напоминая о том, что ему давалось предупреждение, которое он не слышал. Она казалась тяжестью — гвоздём, прибившим Кевина здесь, напротив распятого.       — Истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю.       Слова приходили будто бы озарением — ясными среди всего вороха, как и заданный кем-то — или самому себе — вопрос: «Искренен ли ты?» Этот вопрос так быстро теряется под святой уверенностью.       Рай… Кевин бы не желал туда попасть. Не тогда, когда по венам пущена осквернённая кровь, не тогда, когда его имя алым выведено на страницах.       — Жено! Се, Сын Твой! Се, Матерь твоя!       Если бы кто за исключением присутствующих здесь узнал о том, что Кевин стал цитирующим Христа, ему бы жизни подавно не дали. Что уж там, его бы сожгли подобно пострадавшим в охоте. Или повесили. Нашли бы управу в любом случае — сомневаться в жестокости Рико и Воронов не приходилось ни разу.       А где сейчас Кейли?       — Боже Мой, Боже Мой, для чего Ты Меня оставил?       Бог их оставил по факту рождения, остался Дьявол — ревнивый и беспощадный.       — Я хочу пить.       Натаниэль определённо, подобно Христу, хочет. А ещё он определённо хочет, чтобы это поскорее кончилось, — Кевин не сомневается. Каждый бы хотел как можно скорее прекратить эту невыносимую пытку, и Дэй не уверен, что сам смог бы её выдержать. Спасением, обернувшимся пылью крестом, смертью — лишь бы закончилось.       — Исправно сделано.       Принял ли Нат смерть или ещё хранил хрустальную надежду на спасение? Осознаёт ли он то, что сейчас происходит вокруг?       — В руки Твои предаю дух Мой.       Не умирай, пожалуйста, не покидай.       Происходящее казалось бредом. Отвратным сном при лихорадке, заставляющим внутри всё мутить, вязать, тянуть и скручивать в тревожный узел.       Ему не жить, если кто-либо узнает. Не жить.       Особенно если это будет Рико.       Он рассеянно, недоверчиво смотрит на свои руки — всё ещё испачканные напоминанием о чужой боли. Он ощущает чьи-то руки на шее — фантомные, но они душат, душат, душат, и кажется, что за ним пришли — и не Дьявол, а Мастер и Рико. Они высосут всю душу, убьют, оставив физическую оболочку существовать. Страшно. Он решился подставить себя под удар — ради Натаниэля, который сделал то же самое ради Кевина, и что-то внутри щёлкает, вспыхивает неясным осознанием.       Кто-то тянет его за ворот куртки вверх, и, судя по росту, это Жан. Ставят на ноги резко и грубо — никто сейчас церемониться с ним не собирается. Так даже лучше — злит, выбора не оставляет, но помогает прийти в себя.       Эндрю тихо о чём-то уточняет у Жана и затем уже оборачивается к кресту, ощупывая гвоздь, который проходит сквозь ноги. Лучше начать с него, затем уже вытащить остальные два. Руки изгваздались кровью, но Эндрю не брезгует — он действует. Приходится пресечь попытку Жана помочь снять Натаниэля с креста — это уже делает Кевин, когда обращает-таки внимание на то, как дрожит Моро: не только руки, но и всё тело — стресс и холод сказываются скорее всего; Жану тяжело управиться с собственным телом, и это заметно по скованным движениям.       Гвоздь идёт тяжело — плоть противится, но Эндрю выдирает его — так, руками, без магии, чтобы сделать это менее травмирующим, хотя, казалось бы, куда ещё хуже? Кевину хочется помочь и вместе с этим оставаться в стороне, подальше, однако сделать он ничего не может: даже с его ростом достать до рук проблемно, а магия ещё недостаточно устойчива, потому остаётся лишь тревожно топтаться рядом, готовясь принять вес тела на себя. Внутри всё ещё истерика, выражающаяся тремором рук, головокружением и спутанным сознанием. Эндрю, хорошо осведомлённый о проблеме с магией, самостоятельно возится и с верхними гвоздями.       Этот звук убивает. Кевин не находит в себе силы смотреть на руки и ноги Натаниэля, ему с лихвой хватает звучания шкрябающего по дереву железа. И следующего за этим стона — скорее скуления. Тихого-тихого, но такого болезненного. Он расфокусировано смотрит на основание креста, по которому струится алая боль.       Гвоздь почти что бесшумно утопает в снегу, за ним — второй; Кевин едва ли успевает подловить упавшего безвольной куклой Натаниэля, рефлекторно прижимая его к себе и судорожно вздыхая. Заместо привычного дымчатого запаха костра и металлического — клинков, чего-то тёплого, подобно грейпфруту немного горько-кислого — сейчас стальной запах крови и только.       Эндрю брезгливо отталкивает носком берцев гвоздь от себя, выуживает пачку сигарет и закуривает. Кевин старается не смотреть на Натаниэля, чтобы это не выбивало его лишь больше из колеи, аккуратно, стараясь не доставлять больше боли, перехватывает удобнее: одной рукой под коленями, другой держит спину, под руками. Нат оказывается легче, чем думалось, так что самостоятельно донести его Кевин сможет.       — Его нельзя к Воронам, — Жан оказывается совсем рядом с Кевином, не сводящий обеспокоенного взгляда с Натаниэля. — Я могу понести его, — с сомнением добавляет он, и это сомнение и в Кевине, и в своих силах. Тем не менее он готов сам тащить, подобно тому, как они шли до Кладбища Богов. Он справится. Не может не справиться ведь, и неважно, что у самого ноги подкашиваются.       Кевин видит эту готовность, видит подобно своей. Он лишь качает головой.       Идут они в гробовой тишине, так и не определившись, куда им податься. В комнату Натаниэля и Жана? В общежитии Чернокнижников рядом с Воронами ему небезопасно. Это последнее место, куда сейчас они могут пойти. Тем не менее впереди идёт Эндрю, будто бы уже знающий дорогу, и он ведёт к крылу Лисов. Кевину думается, что сейчас это вправду единственный вариант. Не то чтобы ему хотелось оставлять Ната у Лисов, не все из которых ещё свыклись с присутствием Кевина.       Нести по лестнице — уже тяжелее, переместить их — невыполнимо. Кевин сейчас с этим не справится. Осознавая, что им предстоит подняться на четвёртый этаж, Кевин уже прощается со своей спиной. Из-за стрессового состояния он вовсе позабыл о том, что Эндрю справился бы с их перемещением, однако стоит другой вопрос — безопасно ли это сейчас?       Тихо — утро у Лисов ещё не успело начаться. Темно — хоть ноги переломаешь. Эндрю шагает уверенно, они проходят мимо комнаты Монстров, и Кевин сперва думает, что они идут в общую комнату, однако останавливаются возле пустующей. Эндрю достаёт отмычку, и если же на отпирание двери уходит времени немного, то ощущалось это вечностью. Миньярд облокачивается о стену со стороны коридора, запуская внутрь других.       — В ванну, — он отталкивается от стены и покидает троицу, и Кевин решает, что Эндрю оставляет их справляться в одиночку, и это вполне справедливо — он не имеет никакого отношения к Натаниэлю; Жану и вовсе не до того, чтобы озаботиться пропажей Лиса.       Кевин не уверен, что чувствует дыхание Натаниэля. Это заставляет паниковать.       — В ванну, Кевин, — напоминает Жан, подталкивая внутрь комнаты, после чего прикрывая дверь. Пальцы не слушаются, и уходит больше времени, чем необходимо для такого простого действия. Ему бы самому не помешала ванна, но первостепенно — Натаниэль.       Жан помогает открыть дверь в ванную комнату, пропускает внутрь Кевина и заходит сам. Пока Дэй возится с Веснински и стягивает свою куртку, Моро включает тёплую воду в раковине, пытаясь отогреть для начала хотя бы руки. Он постепенно повышает температуру и ощущает, как становится немного легче ими шевелить.       — Куда ты горячую! Не так резко, — Жан грубо отталкивает Кевина, сам опускается на колени возле ванны и тянется через её бортик, настраивая температуру воды и напор. Держать душ он оставляет стоящего возле Кевина, а сам аккуратно начинает разминать ледяное тело, касаясь мраморной кожи так, словно боится навредить, — и в этом заключена единственная непоколебимая правда за сегодня, которую Дэю довелось увидеть. Он смывает всю грязь, и Кевин лишь наблюдает за этим. Становится отчего-то стыдно, и он ощущает себя таким бесполезным и слабым.       Хочется вновь коснуться бутылки. Как он обычно делает в тошнотворные моменты, когда мутит не только от происходящего, но и от себя. Всё складывается, порождая это желание. Наверное, он не сдержится и вправду напьётся при первой возможности. Причём до того состояния, когда вырубится, — если не хватит имеющегося алкоголя, он попытается подступиться к Эндрю, чтобы они купили ещё.       Сердце замирает, когда Кевин видит, как Жан прижимается пальцами к шее Натаниэля в попытках нащупать пульс — делает он это ради собственного успокоения. Судя по тому, что Жан как-то облегчённо выдыхает и продолжает разминать и мыть, повышая градус понемногу, всё в относительном порядке. Дышать снова становится возможным. Они не говорят. Жан полностью сосредоточен на Натаниэле и будто вовсе не замечает присутствие Кевина, который безмолвно наблюдает.       Жан выключает воду и пытается медленно подняться самому, ему в итоге помогает в этом Кевин. На крышке унитаза подмечается сложенный тёплый плед и два комплекта одежды (Кевин признаёт в ней свою), и этого определённо не было, когда они пришли, значит, скорее всего это Эндрю, ведь никто другой даже не знает о том, что Натаниэль здесь. Сверху стопки переминается Тсуки, которая, видимо, вылетела из комнаты вместе с Эндрю. Она спрыгивает с вещей, позволяя их взять. Хочется надеяться, что Чёрный и Астер в полном порядке. Натаниэль и Жан и так слишком много пережили, чтобы еще столкнуться со смертью фамильяров, так что Кевин для успокоения отгоняет неприятные мысли о том, что мог бы сотворить Рико.       — Нам надо будет перебраться в другую комнату, — тихо отмечает Жан, помогая Кевину одеть Натаниэля.       — Зачем? — Дэй кидает недоумённый взгляд на Моро, возясь со своей футболкой, которую так аккуратно пытается надеть на бессознательное тело.       — Кевин, — хмурится Жан. — Мы не можем оставаться в этой комнате. Ты знаешь устав. К тому же… — Жан прикусывает губу, засомневавшись, качает головой. — Другая комната, Кевин.       — Можем в общую, — сдаётся без боя Кевин, поднимая утопающего в его вещах и пледе Натаниэля. — Тоже отогрейся пока. Тут одежда, — он кивает на оставшуюся стопку.       Моро с полминуты с сомнением осматривает Дэя, но в конце концов кивает. Ногой он неприязненно отталкивает то, что осталось от багряницы, и принимается возиться со своей одеждой. Кровь уже высохла коркой, на лице остался след от бича, спина Жана сгорбленная, и Кевин замечает, как тот на пару мгновений обхватывает себя руками.       — Кевин, — сипло.       Кевин спешит ретироваться в общую комнату, про которую говорил, за ним улетает и Тсуки. Если так будет правильнее и спокойнее, так и быть.       Темно. Чувствуются остатки запаха благовоний, которые, кажется, уже впитались в каждый предмет здесь. Становится спокойнее. Несмотря на недовольство некоторой части команды, Кевин ощущает себя в Лисах определённо спокойнее, и он хотел бы, чтобы Натаниэль ощутил то же самое. И Жан. Они оба заслужили защиты, безопасности.       Кевин перекладывает Ната на диван и сам опускается на пол рядом, вытягивая ноги и опуская голову на край, прикрывает глаза, стараясь вслушаться и расслышать свистящее дыхание. Спустя какое-то время приходит помытый и переодетый Жан, за ним виднеются Эндрю и Эбби. Вглядываясь в пришедших, Кевин отмечает недовольство на лице Жана и его скованную позу.       — Не стоило её звать, — повторяет он.       — Она целитель. Она сможет помочь, — подаёт голос Кевин, приподнимая голову и щурясь.       Он ощущает себя таким измотанным как физически, так и морально, а представить, каково сейчас Жану, — попросту невозможно.       Жан держит руки скрещенными, преграждая путь Эбби и Эндрю, который выглядит невпечатлённым, в то время как целительница — ещё сонной.       — Моя задача — просто помочь. Я не буду ни вредить, ни кому-либо рассказывать, — заверяет Эбби, которая имеет лишь представление, с кем ей придётся иметь дело, а вот с чем конкретно — ещё не особо, однако её взгляд цепляется за Натаниэля за спиной Жана, она видит лишь разрез на лбу, но всё равно, поразившись, тихо охает. Подлатать — не проблема, но до неё доходит осознание, что символизирует этот порез.       — Вы уйдёте при первом требовании, — заключает Жан, сдаваясь и уходя с пути, опускается на край дивана у ног Натаниэля и невесомо оглаживает их через плед.       Кевин наконец встаёт с пола, перебираясь на ближайшее кресло, дабы не мешаться. Он внимательно следит за целительницей, которая в первую очередь берётся за венец на лбу. Дэй не сдерживается и, в качестве предлога отметив, что, кажется, потребуется новый комплект одежды, уходит в комнату Монстров, в которую он перебрался в тот момент, когда заключил с Эндрю сделку.       Поскольку сейчас каникулы, у Лисов нет раннего подъёма. Мэтт, Дэн и Рене предпочли не упускать возможность провести это время с семьей, Монстрам и Сету было некуда деться, а Элисон просто предпочла эти каникулы провести вместе с Сетом, периодически выкарабкиваясь куда-либо на свидание. Кевину тоже было некуда податься. Как и Жану. Как и Натаниэлю — на порог поместья Веснински Кевин и сам бы не ступил. Он помнит, насколько это удручающее место. И помнит, что их трое.       Где сейчас Нил и Абрам — он без понятия, а Натаниэль отчётливо дал понять, что не потерпит попыток завести разговор о них. Молчать, не вспоминать.       Произошло ли что? Дэй смутно имеет представление о том, что творится за пределами Академии, разве что знает, что вроде как Мэри и двое сыновей пропали, и если смотреть с этой стороны, то не мудрено, что Нат предпочитает не разговаривать на эту тему: видимо, это действительно что-то болезненное. Не то чтобы факт о тройняшках Веснински сильно скрывался, но об этом и не распространялись, потому даже не все Вороны знают, не говоря уже о других учащихся.       Кевин старается быть тихим, дабы не разбудить Ники и Аарона, тем самым спровоцировав суматоху. Он выуживает первые попавшиеся штаны и футболку.       В какой момент в руке оказывается бутылка — он сам не особо понимает. Немного для успокоения не помешает, верно? К тому же желания возвращаться нет — не хочется видеть раны, которые Эбби, в меру своих возможностей, пытается зашить, подлечить. Работы ей предстоит много, а положиться больше не на кого.       Ничего не хочет укладываться в голове, и Кевин отчаянно желает верить, что прямо сейчас он спит и видит дурной сон.       Дурной сон.       Пустышку, не являющуюся прорицательской ересью, не требующую ничего — ни трактования, ни осмысления. Дэй хочет проснуться и сжечь все сонники, которые только сумел достать, чтобы отточить столь необходимые навыки для его нового факультета.       Кевин крайне смутно помнит, что ему снилось, поскольку весь пережитый стресс вытесняет любые воспоминания о происходящем во снах, но он отчётливо помнит, что это как-то было связано с данной Элисон картой. Кевин прощупывает карманы и обнаруживает, что её нет, и, кажется, она выпала где-то на Кладбище Богов. Сейчас это не имеет значения. А попытки вспомнить сон не приводят ни к чему, разве что к усугублению головной боли.       Стоит прикрыть глаза, и Кевин видит распятого Натаниэля. Ещё немного, и его желудок вновь скрутит.       Ещё глоток. Не спасает.       Желание алкогольной комы теснит любые другие, обходя мимо лишь второе, ещё более громкое желание — Натаниэля. Жана. Их неприкосновенность и целостность, суверенность тел и духа, чтобы никто более не посмел причинить боль дорогим для него людям — тем, которые остались.       Фантомное ощущение алкоголя, затекающего в его пальцы вместе с кровью, отдаётся покалыванием. Бутылка едва не выпадает из рук, звуком разбитого стекла поднимая спящих Лисов, в последний момент прижатая ладонями к поверхности комода — глухой стеклянный стук заставляет Аарона перевернуться во сне и вздохнуть.       Кевину так чертовски стыдно. За недоверие, за неспособность всё исправить, обернуть вспять и лишить Натаниэля страдания, а заодно и Жана, берущего на себя так много, что, должно быть, плечи Дэя давно сломились бы под натиском ответственности. В эту минуту, когда он утопает в наполненной самобичеванием пропасти, Моро тот, кто истерзан не меньше, но преданно сидит у постели Ната.       Он смотрит на приоткрытую дверь, из-за которой виден слабый свет из общей комнаты, но в тёплом свечении находит лишь холодные голубые глаза, смотрящие с осуждением. Взывающий к чувству вины мутный хрусталик напоминает о позоре солнца, своей ослепительностью порождающего тьму. Кевин прикрывает веки, сипло выпрашивая у очей одиночества.       Кажется, он почти что допивает бутылку, когда наконец осмеливается вернуться. Или допивает.       Сложно сказать, как долго Кевин отсутствовал, но явно достаточно, чтобы Эбби успела закончить свою работу и начать обсуждать дальнейшее лечение и уход с Жаном, который болванчиком кивает, внимая словам. Кажется, теперь он менее враждебен к ней — скорее всего убедился, что она не пытается никак навредить. Даже соглашается на дальнейшую её помощь, раз это поможет, — если Жан ещё разбирается в отварах и мазях, то Кевин в целительстве полный ноль. Рядом с диваном подмечается отстранённый Эндрю, сложивший руки на спинке, обращающий разве что своё внимание на вернувшегося Кевина, но лишь окидывающий его ленивым взглядом и после возвращающийся к столь увлекательному изучению комнаты.       На Натаниэля Кевин не смотрит.       Он подходит и передаёт свои вещи Жану, приметив сброшенную небрежно на пол пропитанную кровью одежду. Её придётся выкинуть, а дивану пережить чистку. Даже если общежитие Воронов находится в одном здании с ними, никто сейчас не решится идти за вещами Натаниэля и Жана, а потому придётся Кевину, судя по всему, пожертвовать весомой частью своего гардероба. Не то чтобы это должно его волновать.       На подоконнике подмечается кот — манул, как успел уже узнать Кевин, — которого, как ему казалось, не видел до своего ухода, но, вероятно, тот появился ещё с приходом Эндрю, чьим фамильяром манул и является. Кинг постоянно там, где Эндрю, но остаётся часто незамеченной — будто бы какая-то особенная способность к скрытности. И, как кажется Кевину, фамильяр Эндрю изначально его невзлюбил: испортить вещи Кевина — его любимое дело.       Дэй опускается вновь на пол возле дивана, как ему прилетает подзатыльник — Жан. Голова отзывается резкой болью. Кевин знает за что. Знает, что Жан почувствовал, заметил, даже будучи полностью сосредоточенным только на Натаниэле. Ответив лишь возмущенным фырканьем, Кевин прикрывает глаза, укладывая голову на край возле бедра Жана.       Он почти что засыпает.       Слышится какой-то шум, и Кевину приходится разлепить веки. Сперва он замечает влетевших воробья и неразлучника, оттого сразу осознаёт, что стоит ожидать Аарона и Ники. И вправду — спустя пару минут следом заходят эти двое, о чём-то споря. Мозг Кевина, перегруженный бессонной тяжёлой ночью, не разбирает поначалу, о чём эти двое спорят, но они в изумлении замирают, стоит заметить собравшихся. Эбби, Эндрю, Кевин, Жан и бессознательный Натаниэль — странная компания, которую весьма неожиданно увидеть утром. Тсуки, устроившаяся на ноге Кевина, встрепенулась при виде пришедших.       — Какого хрена, — хмурится Аарон, указывая сперва на Жана, затем на Натаниэля, — мы стали пристанищем для Воронов?       — Аарон, — укоризненно говорит Ники, но Аарону плевать на одёргивание.       — Нет, серьёзно, сперва Кевин, а теперь эти двое? Что потом? Рико? Не говорите мне, что они тоже переводятся на наш факультет.       — Прекрати, Аарон, не видишь? Они ранены! Им нужна помощь, — пытается осадить кузена Ники.       Эндрю остаётся на месте — всё такой же непроницаемый и молчаливый. Он просто наблюдает, ничего не предпринимая более. О чём-то задумавшись, но оставшись всё таким же внимательным к обстановке.       Эбби, собрав свою аптечку, отходит к пришедшим Лисам:       — Оставьте пока в покое, им всем требуется отдых, — советует она. — Я могу сделать вам чай, — предлагает уже Кевину, Жану и Эндрю, и все трое отказываются.       За спинами Ники и Аарона появляется ещё фигура — рослый мужчина, и Кевин невольно вздрагивает, замечая Ваймака, который сперва оценивает обстановку, обходя собравшихся у входа. Он пересекается взглядом с Эбби, и она качает головой — видимо, советуя повременить с допросом.       На шумиху подтягиваются ещё двое Лисов — Элисон и Сэт. Но это сразу перестаёт волновать Кевина, когда он замечает шевеление со стороны Натаниэля и слегка толкает Жана, заставляя его тоже обратить на это внимание.       Несмотря на весь пережитый стресс, всё ужасное за эту ночь, несмотря на пришедших Лисов, сейчас Кевин отчего-то ощущает себя почти что уютно, вот так близко находясь с Натаниэлем и Жаном, ради которых сегодня переступил через себя, через собственный страх. Натаниэль жив, и, наверное, это единственное главное. Всё остальное — потом, сейчас Кевин просто не в состоянии быть озабочен проблемами, думать о последствиях. Только не сейчас, он просто не выдержит. Алкоголь помогает расслабиться и отгоняет душащие мысли, оттого Дэй чувствует, как его начинает клонить в сон. Как чертовски он устал, и в первую очередь эмоционально.       — Что уже произошло с утра пораньше? — Элисон обвивает руку Сэта и, цепляясь взглядом за Натаниэля, она шумно вздыхает. Вот что означала карта.       — Уйдите, — требует Жан, не пытаясь скрыть свою агрессию, недоверие. Он, как и Кевин, просто хочет, чтобы их оставили в покое и не разводили цирк. Никто сейчас не в состоянии что-то объяснять.       — Вы у нас, мы можем здесь находиться, и мы обязаны услышать ответы.       Элисон привычно остра. Кевин молится, чтобы она съебалась, как и остальные.       — Что вообще, блять, произошло? Какого хера вы притащили к нам труп?       Кевин готов уже позволить Тсуки расклевать Сэта. Аарона трогать он не даст — только потому, что иначе его фамильяра расчленит уже Эндрю или просто даст на съедение Кинг.       — Прошу, пожалуйста, не трогай, не подходи, — молящее скуление сорванным голосом. — Нет…       Всё вмиг гаснет и сводится к одной только точке — перепуганному Нату, на которого сваливается истерика. И Кевин не понимает, что послужило причиной, но вот Эндрю соображает быстрее, будто бы он знает всю правду, будто бы он, а не Кевин знаком с этим кошмаром.       — Тебе следует уйти, Эбби.       После слов Эндрю вскоре Кевину снизошло осознание, почему Натаниэль так напуган. Лола. Кошмар, преследующий его по пятам, не отпускающий из своих удушающих и мерзопакостных объятий. Кевин знает. Но догадался не он.       — Я объясню всё. Но не сейчас, — обещает он, осознавая, что посвятить в произошедшее Лисов придётся, и придётся именно ему, поскольку больше некому давать ответы.       — Пошли отсюда. И ты тоже, —Ваймак, проанализировав ситуацию, прогоняет всех, Эндрю в том числе. — Ты меня слышал, Эндрю?       Эндрю перебирается на подоконник к своему фамильяру, будто бы даже не услышав наставника.       — Он может остаться, — выдыхает Кевин, получая в ответ возмущённый взгляд Жана.       Моро судорожно вздыхает и прислоняется нос к носу к Натаниэлю, избегая прикосновения ко лбу, распоротому клинком, прикрывая глаза и оглаживая щёку, насыщаясь прикосновениями без угрозы неожиданной разлуки.       Кевин видит, как Натаниэль целует Жана, и думает лишь об одном — как хочется спокойствия и жизни без вечного испытания, единственного, ведь с началом страданий оно не прекращалось ни на минуту, продолжая выводить новые одно за другим.