Неискушённый

— Это я-то убогий?! Я-то?! — вопил Рамон в неистовстве. — Не вам, выродкам, меня судить! Выражусь довольно неизящно, прошу простить, но не пойти бы вам всем на… Антал, лишь заслышав его речь, полную желчи, выскочил из храма и увидел, как благословлённый, стоя на самой первой ступеньке, активно жестикулировал и что-то доказывал амисситам. Те по неведомым Анталу причинам не приближались, стояли чуть поодаль. На лицах их играли ухмылки. Некоторые даже побросали свою работу и теперь с неподдельным интересом наблюдали за происходящим. — Голосит как! — хихикнула одна из женщин, сложив руки на груди. — А всего-то правду о себе услышал! Антал быстро спустился вниз и громко задал вопрос: — Какую правду о себе услышал этот господин? Амисситы, как по команде, стушевались. Смолкли, опустили в пол глаза. Стих и Рамон, утомлённый собственным криком. Он пошатнулся и, чтобы не упасть, схватился за руку Антала. Благословлённый приложил ко рту платок, ожидая очередной приступ. Антал повторил так же громко, окинув толпу взглядом: — Я спрашиваю, какую правду услышал этот господин? Те, что ранее бросили свою работу, тут же к ней вернулись, будто были вовсе не причём. Другие тоже поспешили разойтись по домам, но некоторые остались. Те, что в первых рядах стояли и ухмылялись. Мужчина ответил: — Не гневайтесь, мой господин, молю. Слова те были адресованы вовсе не вашему товарищу. Мы говорили меж собой, а он услышал и разозлился. — Неправда! — рявкнул Рамон, кашляя. — Он подошёл ко мне, плюнул под ноги и сказал то, что сказал! Стал бы я иначе тут горланить? С собой так обращаться не позволю никому! Антал опустил взгляд и обнаружил на земле плевок. Прямо рядом с кровавой лужей, которая, по всей видимости, вышла из Рамона ранее. Прескверный вдруг грозно зыркнул на обвиняемого мужчину, и тон его сделался страшным: — Немедленно повтори то, что сказал господину Беланже. Амиссит прочистил горло и, боясь поднять глаза, залепетал: — С-сказал, что г-господин наш настолько милостив… Настолько добр!.. Что даже столь убогого, больного и слабого б-благословлённого под защиту свою взял. Он нервно сглотнул. Руки его задрожали. Антал тяжело вздохнул. Он понимал, почему Рамон отреагировал так остро — ему надавили на самое больное. Задели гордость. И почему-то появилось вдруг ощущение, будто оскорбили самого Антала. В сердце поселилась обида за друга. И оставлять это так просто прескверный не собирался. Он сделал шаг в сторону того мужчины, а тот наоборот — шагнул назад. Он, вероятно, и не подозревал, что из-за каких-то там слов, пусть и грубых, сможет навлечь на себя гнев своего господина. — Я н-ничего ему не сделал! Я… я… я лишь… — пытался найти себе оправдание амиссит. — Вы велели его не трогать, и мы не трогали! Я и не думал, что этот господин так для вас ценен. Если бы знал, то никогда… Антал подошёл совсем близко и теперь угрожающе возвышался над мужчиной: — Ценен, да. Настолько, что я был готов переломать хребты его обидчикам. Помнишь? Или ты этого не боишься? Или не веришь, что я действительно могу? Рамон, придя в себя, забеспокоился и тихо произнёс: — Антал, не надо. Разве стоит оно того? Одумайся. Но прескверный продолжал вести беседу с амисситом. Цедил сквозь зубы каждое слово и шипел, точно змей, готовый укусить: — Тебе на господина Беланже не по статусу даже просто смотреть, не то что бы оскорблениями бросаться. А будь его меч в руках, а не в ножнах, осмелился бы вести себя столь же неподобающим образом? Вы можете не любить и презирать благословлённых, но они — люди уважаемые. Власть имущие. И даже жрецы из храма Амисс эту простую истину осознают. Даже я! Я — прескверный и ваш возлюбленный господин! — Вы правы! — проскулил амиссит. — Я виноват! — Ты не просто оскорбил моего товарища. Ты ослушался моего приказа. Я ведь сказал, что господин Беланже — неприкасаем. А ты подошёл и плюнул ему под ноги. Мужчина слишком разволновался и, задыхаясь от страха, указал вдруг на стоящую чуть поодаль женщину: — А она!.. Она его з-за волосы трогала! Я плюнул, да! Наговорил гадостей. Но не трогал! А вот она!.. Женщина тут же упала на колени и запричитала: — Умоляю, сжальтесь господин! Не удержалась я! Руки мои поганые сами к волосам его потянулись! Уж больно красивые! Захотелось прикоснуться к прекрасному! Простите мне мою наглость! У нас-то тут настолько красивых юношей нет и не было никогда. Вот я и… Антал рявкнул громко: — Тихо! Прощение не у меня просить должны. Он щёлкнул вдруг пальцами. Рамон ахнул и бросился было к нему, видимо, решив, что прескверный собрался жестоко наказать виновников. Но амисситы остались живы и невредимы. Они лишь синхронно попадали на колени и опустили головы, произнеся хором: — Простите, господин Беланже! Антал наложил на них «безволье», но уже через секунду его снял. Однако предупредил: — На коленях оставайтесь до тех пор, пока мы территорию деревни не покинем. И глаз не смейте поднимать! Будет вам уроком этот разговор и моя доброта. Он взял Рамона под руку и повёл к воротам. Амисситы, смиренно опустив головы, продолжали стоять на коленях. Ни один на сей раз приказа не ослушался. Вдвоём они быстро покинули деревню. Антал торопился, ведь чувствовал, насколько шаг господина Беланже сделался неуклюжим и тяжёлым. Лицо его, мокрое от холодного пота, точно луна — такое же белое, нездоровое. Как у мертвеца. Антал поморщился от собственных мыслей и погнал их прочь. Сравнение пришло на ум само собой и больно царапнуло сердце. Беспокойство за состояние Рамона нарастало. Его необходимо увести отсюда как можно скорее! — Куда мы направляемся? — слабо спросил благословлённый. — Что тебе удалось выяснить? Они минули ворота. Воздух стал заметно свежее. — Давай для начала передохнём? Я обязательно тебе всё расскажу, когда будешь готов слушать. Узнал я многое… Даже больше того, что должен был. Прескверный чуть склонил голову и заглянул Рамону в лицо: — Хорошо? — Хотел бы я с тобой не согласиться… — нехотя ответил Рамон. — Но ты прав. Мне нужно перевести дыхание. Перед глазами всё плывёт, в ушах звон стоит страшный… И, кажется, сейчас меня… Он резко согнулся пополам и изверг кровавое содержимое желудка на землю. Стоял так несколько минут, пошатываясь. Плевался. Потом прохрипел едва слышно: — Волосы… волосы подержи мои… Антал собрал его волосы на затылке с тяжёлым вздохом и аккуратно держал, пока приступ не прекратился. Рамон вновь встал ровно и, утерев уголок рта платком, мрачно произнёс: — Всё чаще и чаще. В каком, интересно, состоянии мои внутренности? И как я умудрился не выплюнуть вместе с ними саму душу? Глаза его красные слезились. Дыхание участилось. Антал попытался приободрить: — Это из-за скверны в Амисс. Сейчас уйдём дальше, и тебе станет лучше. Я уверен, всё дело именно в этом! Но Рамон ответил твёрдо, без сомнений: — Нет, Антал. Я со дня на день сдохну. Чувствую это. Вовсе не драматизирую и не пытаюсь воззвать к сочувствию. Просто… просто я знаю и всё. Недолго мне осталось. Антал вдруг встал перед ним, встряхнул легонько за плечи и, глядя прямо в глаза, ответил: — Мы можем пойти за козлёнком прямо сейчас. Освободим его, и Сальваторе снова станет цельным. Ты начнёшь исцеляться! — Сначала людей спасём. — Упрямый! — прикрикнул Антал, отстранившись. — К чему эта твоя жертва?! Но Рамон не вспылил, как обычно. Не принялся ругаться. У него попросту не было на это сил. Он лишь смотрел на прескверного, не отрываясь. Давил. Отступать от своего не собирался. И попытался объяснить: — Антал, ты же осознаёшь, что, спустившись в могилу Вогана, можешь из неё не вернуться? Мы всё ещё понятия не имеем, как тебя оттуда достать. Я хочу верить в лучшее, но почему-то постоянно упираюсь в страшную реальность. Потому мне кажется, что… Он обхватил себя руками: — Что ты не выберешься. Или не успеешь, по крайней мере, до моей смерти. И я в любом случае умру. Поэтому хочу сначала помочь людям. У них-то шанс ещё есть. А у меня вот… Не знаю. К тому же, я ведь благословлённый. С силой Сальваторе или без. Миссия моя — людей защищать. Понимаешь? Понимаешь ли ты, в каком мы положении? Эрхейс и без того в упадке. И я должен хотя бы эту трагедию предотвратить. Представляешь, сколько людей погибнет? А сколько уже погибло? Бартоломью шёл бы за ними даже со сломанными ногами! А если бы не мог идти, то полз бы. Ведь кто, если не мы, Антал? На месте несчастных, блуждающих сейчас по опасным лесам, я бы очень хотел, чтобы за мной пришли благословлённые. И я приду. Губы Рамона задрожали. Он вцепился в воротник Антала и в отчаянии прошептал последнюю фразу: — Боюсь, умирая, забыть, кем являюсь. Я — благословлённый! До последнего вздоха. И умру благословлённым, а не проклятым. И с Бартоломью когда свидимся, он будет знать, что для его королевства я сделал всё, что мог. Антал помнил о том, как Рамону было важно успеть упокоить принца. Сейчас, по всей видимости, благословлённый на это даже не надеялся. Быть может, испытывал вину из-за этого? Потому так рвался хоть чем-то её искупить? Так или иначе, переубедить его не получится. Антал даже не стал пытаться. Лишь вздохнул тяжело и кивнул в знак понимания и согласия. — А теперь идём. Отойдём подальше, я куда-нибудь присяду, отдышусь… и в путь. — Хорошо, — ответил прескверный. — Тогда поторопимся. Рамону действительно полегчало, стоило лишь отойти от Амисс достаточно далеко. Направлялись они к окраине того самого города, откуда совсем недавно ушла целая толпа людей в неизвестном направлении — к Уэльтису. Из прилегающей к городу деревни Лигны тоже исчезли люди. Проходя мимо неё, путники были удивлены неестественной тишине. Её нарушали лишь покинутые, изголодавшиеся животные. Коровы надрывно мычали, овцы и козы отчаянно блеяли, а свиньи визжали и хрюкали так громко и жалобно, что сводило уши. Где-то лаяли оставленные на цепях собаки, требуя еды и воды. Поскрипывали распахнутые двери домов и ставни. Ветер их подталкивал, грохая. Будто тоже желал привлечь хоть чьё-то внимание. Люди словно только что были тут. И вот их уже нет. Точно по щелчку пальцев. Стояла ночь. Антал заметил, как Рамон поёжился. Ему, несомненно, было жутко. И холодно. И, честно говоря, сам прескверный не ощущал себя в безопасности. Они медленно шагали меж домов и на всякий случай не шумели. — С чем же мы имеем дело? — прошептал благословлённый испуганно, оценив обстановку. Антал рассказал ему наконец о том, что удалось выяснить. Не умолчал и о родстве с Джокестой Сигаль. Рамон замер, только лишь заслышав об этом, и широко распахнул глаза: — То есть ты способен властвовать над Павшим войском? Антал пожал плечами: — Не уверен. Я вообще почти ни в чём не уверен, Рамон. — Такая сила нам пригодилась бы. — Предлагаешь при необходимости… их призвать? А что, если это всё лишь домыслы? Вдруг я ошибся? — В таком случае, они попросту не явятся. Не услышат твой зов. — Справедливо. Но пока что, честно говоря, проверять это мне не хочется. Рамон активно закивал: — Согласен. Но будем иметь их ввиду. Он остановился у чьего-то пустующего дома и присел на скамейку, вытянув уставшие ноги. Сказал: — Пять минут. А потом дойдём-таки до Уэльтиса. Предлагаю, взять там коней. А лучше телегу какую-нибудь. Предчувствую, искать пропавших будем долго. К тому же, среди них могут быть и раненные. Ну, или убитые. На чём-то их надо будет везти. Он вздохнул: — Да что уж там… Мне и самому так будет проще. Антал неуверенно произнёс: — Ещё не поздно вернуться во дворец. Не подумай, ты вовсе не обуза! Но боюсь, что при необходимости не смогу тебя защитить. Даже я не представляю, с чем нам придётся столкнуться. Рамон вперил в прескверного возмущённый взгляд. Брови его поползли вверх, губы сжались и превратились в белёсую полосу. Антал моментально пожалел о сказанном. Вот этот взгляд благословлённого ощущался так же, как если бы на тебя нёсся разъярённый и изголодавшийся медведь. Или как обрушение небес. Или же словно нависшая над головой гильотина. Разницы не было почти никакой — сердце стучало так же сильно, и волосы вставали дыбом. Не успел Антал сказать ещё хоть что-то, как Рамон выпалил: — Защищать себя я буду сам! Не смей отсылать меня в тыл, Бонхомме! Смотри, как бы самому моя помощь не потребовалась. Вы посмотрите на него! — Понял, господин Беланже. Молчу! Рамон встал и пошёл дальше. Вдвоём они покинули Лигну, добрались-таки до окраины Уэльтиса и постучали в первый попавшийся дом, из окон которого лил свет. Дверь открыл крепко сложенный немолодой мужчина. Из-за спины его с тревогой выглядывала розовощёкая женщина, волосы которой уже тронула седина. Антал опустил взгляд и заметил, что мужчина, пусть и отворил дверь смело, всё же в руке сжимал топор. Конечно, о происходящих странностях местные наслышаны и теперь осторожничают. Не зря! Однако что-то подсказывало, что ни топор, ни даже самый острый меч не спасут от бедствия, обрушившегося на окраину королевства. — Чем обязаны? — настороженно спросил хозяин дома. Смотрел он с недоверием, щурился. А потом вдруг глаза его широко распахнулись. Он поклонился, тон его смягчился: — Сам господин Беланже! Вы простите за грубость! Зрением слаб стал, не признал сразу. Рамон ответил абсолютно спокойно: — Ну будет вам, господин! Это ведь мы на ночь глядя заявились. Нарушили ваш покой. Так что это вы примите извинения за поздний визит. Мужчина, всё ещё кланяясь, дёрнул стоящую позади него женщину за юбку и строго порычал: — Чего замерла? Не видишь, кто перед нами? Та, спохватившись, ойкнула и тут же поклонилась тоже. Видимо, чтобы не смущать лишний раз пожилую пару, Рамон перешёл к делу: — Господин и госпожа, нам нужна ваша помощь. Необходима повозка и конь. Или телега какая-нибудь. А ещё фонарь. Мы их, конечно, постараемся вернуть. А если же нет, то обязательно всё возместим. Не знаете, где можно раздобыть такое добро? Мужчина выпрямился наконец и ответил: — Есть у меня в хозяйстве и повозка, и конь, господин. Для меня честь их вам одолжить. Закончив фразу, он тут же обратился к женщине: — Сыну вели всё приготовить. Сейчас же. И пусть поторопится! Женщина — по всей видимости, супруга хозяина — поспешила выполнять просьбу. А мужчина спросил у Рамона: — Господин, не хотите ли отдохнуть и поужинать? Вы, простите за дерзость, бледны… Может, переведёте дух, прежде чем в путь отправляться? Рамон сложил руки на груди и вскинул голову гордо: — Благодарю за заботу, но в этом нет необходимости. К тому же, нам нужно спешить. Хозяин дома понизил голос и осмелился поинтересоваться: — А вы, стало быть, сюда из-за пропавших людей прибыли, да? На подмогу? Рамон лишь коротко кивнул. — А вам уже известно, что это за напасть такая, господин? Кто народ увёл? — мужчина сморщился и едва не плюнул. — Небось, прескверный? Я думал, в это тридцатилетие беда миновала. Считал, что не одарила никого Тенебрис своим проклятым поцелуем. Душегубка такая… Антал поджал губы, кое-как подавив желание бросить колкость. Хотелось бы ему сказать что-то вроде: «ну что вы, господин, окститесь! В это тридцатилетие прескверных целых два!» Но грубить, а тем более пугать старика не хотелось. Рамон ответил твёрдо и чётко, остановив поток неудобных вопросов: — Мы выясняем обстоятельства. Большего сказать не можем. И дважды повторять не пришлось. Старик всё понял и только кивнул в ответ. В этот момент из-за угла выехала повозка. Ею управлял совсем ещё юнец. Парнишка лет пятнадцати. Растрепанный, в чумазой рубахе. На грубых руках — мозоли. Да, здесь с малых лет детей приучали вести хозяйство и работать по мере возможного. Благо образование было для всех доступным, ведь школы строились не только в крупных городах. Потому не только тяжёлый труд являлся неотъемлемой частью детства местных ребятишек. Мальчишка спрыгнул с повозки, взял коня за поводья и подвёл к господам. Потом поклонился неловко и пролепетал, стесняясь: — Вот, господа! Конь и повозка. — Благодарю! — ответил Рамон. — А теперь прошу простить, но нам пора в дорогу. Антал взобрался на повозку и уселся поудобнее. Рамон сел рядом, взял поводья и вскинул. Конь, тряхнув гривой, поскакал вперёд. Хозяин дома крикнул напоследок: — Мы о вас молиться будем! Удачи! И пусть убережёт Пресвятой Сальваторе ваши души. Повозка спокойно ехала вперёд. Поскрипывали деревянные колёса, звякали поводья. Цокот копыт прекратился лишь когда путники свернули на лесную дорогу, не вымощенную камнем. Однако тяжёлая поступь коня всё равно гулко врезалась в мёрзлую землю и из-за устоявшейся тишины, казалось, разносилась по округе. Деревья тоже не молчали. Покачивались лениво и шуршали, цепляясь друг за друга ветвями. И почему-то от шёпота их становилось спокойнее. Он утешал, дарил умиротворение. Мерцал огонёк в керосиновом фонаре. Он старательно разгонял тьму, но лишь на расстоянии вытянутой руки. А дальше — мрачная неизвестность. И как ни щурился Антал, всё равно не мог разглядеть, что там, впереди. Дорога попросту обрывалась, утопала в ночи. — Ты в курсе, что госпожа Реверди мертва? — Рамон поёжился от холода. Голос его был тихим, каким-то загробным. Однако сказанное прозвучало оглушительно. Точно гром среди ясного неба. Антал уставился на него ошарашенно: — Как же так? Откуда ты знаешь? — Проходил мимо торговой улицы и случайно её в гробу увидел. От чего умерла — не знаю. Но обязательно выясню. Народ поговаривает, что в смерти её замешан бывший супруг. Антал не нашёлся с ответом. Он часто моргал, разинув от ужаса рот, и никак не мог поверить в услышанное. Неужели правда? Неужто мерзкий Лабарр до неё добрался-таки? — Бедная девушка… — Антал вздохнул тяжело, прикрыв глаза. — Она была так молода… — И мила. — Рамон сжал поводья так крепко, что костяшки пальцев побелели. — Красива. Она так… лучезарно улыбалась мне на аукционе… А теперь мертва. — Мне жаль, Рамон. Искренне. Благословлённый улыбнулся цинично: — Хотел бы я сказать «переживу». Да только вот не знаю, как сложатся обстоятельства. Так что… Он осёкся вдруг, закусив губу, а уже через мгновение добавил: — Совсем я расклеился. Всё ною и ною тебе тут. Раньше только Бартоломью мог душу раскрыть. Знал, что он не осудит за слабость. А теперь… тебе вот раскрываюсь. Ты меня, кажется, во всех состояниях видел. Осталось только разреветься! Антал улыбнулся тепло, однако ответил абсолютно серьёзно: — Вот уж за слёзы я точно не осужу, Рамон. Позавидую только. — Так странно это всё. Я прослыть слабаком боюсь, потому слёз избегаю. А ты о них молишься. Такая мелочь, но… столь важная для человека. Ведь со слезами боль выходит. Или радость, печаль… Неужели даже в детстве ты совсем не плакал? Антал опустил взгляд и с грустью усмехнулся: — Родители говорили, молчал. Лежал себе в колыбели да в потолок смотрел. Как будто не волновали меня ни режущиеся зубы, ни простые детские страхи. Удобный ребёнок, иными словами. — А потом, когда старше стал? Падал ведь, несомненно, колени разбивал. А если ругали или наказывали? Всё равно — ни слезинки? Как ты тогда с эмоциями справлялся? — Эмоций во мне хоть отбавляй. Подавленных. Повзрослев, научился с ними жить. А вот в детстве… Антал задумался. Действительно, а как было в детстве? Оно у него точно было, однако лишь по рассказам отца и матери. А сам он не помнил. Воспоминания точно пеленой окутаны. Это, очевидно, один из тех самых побочных эффектов насильственной смерти. И всё же что-то шевелилось в голове. Что-то требовало обрести форму, цвет, звуки… Нечто очень важное? Вполне вероятно. Какое-то давнее событие, больше похожее на сон, нежели на реальность. Что-то провоцировало память, давало подсказки. Антал в задумчивости оглянулся: лес как лес, ничего странного. Рядом Рамон. Тоже вполне обычный. Такой же, как и всегда. Он в очередной раз поёжился от холода и тихо выругался. А потом вдруг поправил висящий на повозке фонарь. Антал уставился на этот фонарь и смотрел долго, очень внимательно. Он тоже ощущал холод и видел, как всё сильнее сгущалась вокруг тьма. Прямо как… Как… тогда? — Так что ты хотел сказать? — спросил Рамон, шмыгнув замёрзшим носом. Но ответа не последовало. — Антал? — Благословлённый заглянул ему в лицо. — Что с тобой? Но Антал снова не ответил. Он будто оцепенел, наконец, вспомнив.

***

Стояла глубокая осень. Было холодно. Наступили заморозки. Однако снег задерживался. Не спешил укрывать ледяным одеялом земли Эрхейса. И погода, в целом, стояла противная. Воздух был сухим и колючим, а ветер, давно согнавший с деревьев листву, своими неудержимыми порывами едва не вышибал окна домов. Маленький Антал стоял в кухне и опечаленно наблюдал за тем, как мама собирала осколки горшка с её драгоценным цветком. Она ругалась, злилась, была крайне недовольна. Сидела на полу и сгребала рассыпавшуюся землю. — Цветочек теперь погибнет! — твердила она, хмурясь и бросая жестокие взгляды на сына. — Ты понимаешь это, Антал? Я так долго его растила, а теперь… Сколько ему тогда было? Лет семь? Или вообще все шесть. Совсем ещё дитя, но уже всё понимал. И ужасно стыдился. Особенно из-за того факта, что мамин цветок уронил специально. Он даже не пытался оправдываться, не лгал, не сваливал свою вину на кого-то ещё… а просто стоял потерянный и внимательно смотрел на треклятый цветок. Красивый он был. Лепестки бархатные, пышные. И стебелёк такой тоненький и хрупкий. А вон там, из комка земли, торчали его корешки — разорванные, оголённые. Анталу было жалко цветочек. Ведь тот ни в чём не был виноват. — Мама, прости, — произнёс он тихо, не отрывая взгляда от пышных лепестков. Ливьен этот цветок очень любила. Ухаживала за ним, каждый день поливала, сухие листочки обрывала, лишь бы хорошо рос и смог распуститься. Даже, бывало, говорила с ним ласково. Где-то вычитала, что растения лучше растут, если их ещё и тёплыми словами удобрять. А Антал взял и… — За что простить, Антал? — прошипела Ливьен, тяжело вздохнув. — Ты ведь нарочно это сделал. Прямо у меня на глазах взял горшок и на пол кинул. Зачем? Антал не мог ответить на этот вопрос. Он просто так сильно разозлился! Так отчаянно захотел… что? Расстроить маму? Разбить несчастный горшок? Убить хрупкий и ни в чём неповинный цветок? Нет. Ничего из перечисленного. Однако объяснить мотив всё равно не смог. В горле встал противный ком. Антал только произнёс дрожащими губами: — Прости, мама. Прости. Пожалуйста, прости. Он переминался с ноги на ногу и беспокойно теребил пуговку на своей рубашке. Боялся поднять взгляд на маму. Не хотел видеть её злое лицо и ледяные глаза. Ливьен в очередной раз вздохнула, сгребла осколки и остатки земли в совок и устало произнесла: — Объяснишь своё поведение отцу, когда вернётся. Сердце забилось чаще. Антал нервно сглотнул — пересохшее горло отозвалось болью. — А теперь иди в комнату и хорошенько подумай над своим поведением. Я очень разочарована. Злость и обида из маминого голоса ушли. Он вновь стал бесцветным и ровным. Никаким. И лишь тогда Антал понял: вот оно — истинное наказание. Лучше бы мама ругалась и дальше! Лучше бы накричала, поговорила бы с собственным сыном чуточку дольше и терпеливее. И тогда, вероятно, он бы сказал правду. Объяснил бы свой поступок. Но вместо разговора — равнодушие. Снова. И объяснять что-то уже не хочется, ведь в этом попросту нет смысла. Мама не хочет слушать и слышать. И разочаровалась она вовсе не сейчас, не из-за цветка, а давно. Когда первенец родился. Антал ослушался и вместо своей комнаты направился прочь из дома. На негнущихся ногах спустился с крыльца, ушёл к самому дальнему дереву, растущему совсем рядом с высокой оградой, окружившей его дом, и сел под ним. Забыл даже одеться потеплее. Ушёл прямо так, в домашней тоненькой рубашонке. Как будто на дворе стояло лето, а не приближалась зима. Он спрятался за толстым стволом, подобрав к себе ноги и уткнувшись носом в колени. Так отчаянно Антал пытался заплакать! Ему было горько, обидно и стыдно. Нос пощипывало, в горле застрял ком. А слёзы так и не пришли. Темнота вокруг сгущалась. Руки-таки задрожали от холода. Но возвращаться домой не хотелось. А может убежать? Да только вот некуда. И мама с папой будут в ужасе. Антал закусил губу. Да ведь? Будут же? С ума сойдут от тревоги? Или всё равно останутся такими же бесцветными и молчаливыми? Сверху вдруг, как по волшебству, появился мягкий свет. Антал задрал голову и увидел его, сидящего на ветке. Одна нога свисала и болталась. В руке — керосиновый фонарь с мерцающим огоньком внутри. Он всегда приходил с ним и светил. Хотя Антал был почти уверен, что свет исходил по большей части не от фонаря. А от чего же тогда? Ясное дело! От серебристых волос, развивающихся на ветру, от мраморной кожи… Даже золотистые глаза, кажется, источали свет. Они горели! Сияли! В них было столько жизни и тепла!.. Анталу никогда не хватило бы слов, чтобы описать эти глаза. Он по обыкновению своему улыбался, по-ребячьи болтая ногой: — Замёрзнешь же! Антал снова уткнулся носом в колени и пробубнил: — Не хочу домой. Буду тут сидеть. Он спрыгнул с ветки и опустился рядом, поставив фонарь на землю: — Ну, тогда я тоже тут посижу. С тобой. Антал вовсе не был против. Наоборот, даже рад! Тенебрис редко в такие моменты приходила. А он, имя которого Сальваторе, являлся всегда: и чтобы радость разделить, и грусть. Анталу казалось, что даже когда он был совсем ещё малышом, Сальваторе укачивал его, баюкал и колыбельные пел. А потом, спустя время, помогал из деревянных цветастых кубиков домики строить. И колесо у машинки починил. Она до сих пор в ящике с игрушками лежит. Синяя, красивая. Сальваторе вдруг чуть наклонился, обдав Антала невероятным теплом, и шёпотом спросил: — Расскажешь мне, почему мамин цветок испортил? Антал резко повернул голову и посмотрел виновато на Сальваторе, выпятив нижнюю губу. — Мне стыдно, господин. Можно я не буду рассказывать? — А я ведь не буду тебя ругать! Мне просто хочется знать. Не если это секрет… — Нет! Не секрет! Я же вам всегда всё рассказываю. Вы — мой друг. Поэтому… — Антал поразмыслил пару мгновений и ответил: — Ладно. Сальваторе придвинулся поближе и наклонил голову, слушая. Антал с тяжёлым вздохом заговорил: — Мама подрезала листочки у цветка. И разговаривала с ним. Так, как никогда не говорила со мной. И меня это разозлило. Почему какой-то дурацкий цветок «хороший, красивый и сильный», а я нет? Я позвал её. Хотел о чём-то рассказать. Но мама не смотрела на меня. Не слышала. Она была слишком занята цветком. И я… разбил горшок. И теперь мне ужасно стыдно. Антал всхлипнул и утёр нос рукавом рубашки. Сальваторе мягко опустил руку на его плечо и спросил: — Ты хотел, чтобы мама обратила на тебя внимание? Поэтому так поступил? Маленький прескверный закивал: — Они с папой всегда обращают внимание только когда я напакостничаю. Лишь тогда смотрят на меня. Потому что злятся, ругают и наказывают. А потом опять делаются молчаливыми и безразличными. И, знаете, господин… Сегодня я больше всего, почему-то, хотел, чтобы на меня накричали. Лучше уж так, чем… чем меня не замечать совсем. И я понимаю, что цветочек мамин ни в чём не виноват! И мне правда очень жаль, что я сделал с ним такое. Просто… не удержался. Антал нахмурился и повысил вдруг голос, ударив кулаком по мёрзлой земле: — Может, лучше всегда поступать плохо? Тогда мама и папа будут на меня смотреть, будут разговаривать! Даже если громко, даже если не так, как с тем цветочком. Из тела его вдруг показался дурман-дым. Смертоносное оружие, которое даже сейчас, в столь юном и нежном возрасте, может нести огромную опасность. Но Сальваторе даже не дрогнул. Он вдруг обхватил Антала обеими руками и крепко обнял. Антал в свою очередь обомлел. Удивился внезапному проявлению тепла и доброты. За что ему добро, если он так плохо себя вёл? Сальваторе мягко заговорил: — Нет, Антал. Ты же хороший мальчик. Ведь плохие поступки не радуют тебя, верно? Антал повертел головой, всё ещё боясь пошевелиться — вдруг объятие прекратится? — Вот видишь? Поэтому незачем тебе поступать плохо. — Но я как будто совсем один, если веду себя хорошо. Мама и папа не смотрят. И Тенебрис говорила, что я хорошим быть всё равно не смогу. — У твоих мамы и папы есть причины, по которым они так поступают с тобой, Антал. И ты в этом ни капельки не виноват. Я думаю, ты всё поймёшь сам, когда подрастёшь. И, надеюсь, сможешь их простить. А что касается Тенебрис… Она и сама глубоко несчастна. От того и злая. — Тенебрис не хочет, чтобы мы с тобой дружили. — А ты сам чего хочешь? — А я хочу дружить. Я слушаюсь Тенебрис во многом, но не во всём. — Ты не представляешь, Антал, как я рад это слышать. Сальваторе мягко отступил, разорвав тёплые объятия. Сидя перед Анталом на коленях, он улыбался. Сиял. Волосы его были собраны в небрежный хвост, подвязаны лентой. Лицо казалось очень юным. Словно он не бог вовсе, а подросток. — Господин Сальваторе, а… — Антал поджал губы и отвёл глаза. — А вы можете сказать моим маме и папе, что я на самом деле хороший мальчик? — Такие вещи доказываются не словами, а делами, Антал. Для начала ты должен попросить у мамы прощения. Ещё раз. И обнять её. Хорошо? — Мама не любит меня обнимать. И застывает, когда я обнимаю её. Не двигается и как будто ждёт, когда я прекращу. Улыбка всё ещё озаряла прекрасное лицо Сальваторе, а вот глаза вдруг сделались печальными. — Ведь вы же бог, да? Наш создатель? — спросил вдруг Антал. — Да. — Тогда, может, вы всё-таки способны сделать так, чтобы мама и папа меня любили? Сальваторе обхватил личико Антала мягкими и тёплыми руками: — О, Антал! Они тебя любят! Конечно, любят! Ведь ты их дитя. Просто… Он вздохнул. — Просто эту любовь боятся проявить. Антал всплеснул руками обессиленно и скуксился: — Я не понимаю, господин! Сальваторе взял его руки в свои и легонько сжал: — Поймёшь. Но попозже, когда станешь старше. Ты же веришь мне? Маленький прескверный надул губы и отвернулся, но спустя пару мгновений всё же кивнул. Он правда верил всему, что говорил Сальваторе. Разве могут боги врать? — Господин, а можно спросить? Только не обижайтесь, прошу! Бог кивнул. — Это правда, что вы… дитя Тенебрис погубили? Лицо Сальваторе стало мрачным. Взгляд моментально потух. Он, кажется, даже перестал источать прежнее тепло — стал холоднее, отстранённее. И всё же честно ответил: — Да. Голос тихий, безжизненный. Резкая и заметная перемена в поведении бога напугала Антала. И, хотя ему было интересно узнать об этом подробнее, всё же спрашивать дальше не решился. Но Сальваторе продолжил сам: — Я совершил плохой поступок. Потому что думал, что поступаю правильно. И потому что ужасно испугался. Искренне верил, что это зло во имя добра. Но ошибся. Ведь моё зло породило ещё большее зло. — Воган был плохим мальчиком? — Он был… ребёнком. Разве могут дети быть плохими? Сальваторе не спрашивал у Антала, а будто сам задался этим вопросом. А потом снова вдруг засиял, потеплел, отринув печальные мысли. Он вновь улыбнулся, погладив Антала по голове: — Но ты моих ошибок не совершай, ладно? — Я буду стараться, господин. — Ты просто умница. Я очень рад, что мы с тобой друзья. Дружить с такими хорошими мальчиками — одно удовольствие! Сальваторе снова обнял маленького прескверного. Как вдруг раздался до боли знакомый голос: — Антал. Мальчик тут же обернулся и увидел Тенебрис. Глаза её были страшными — они пронзали Сальваторе, испепеляли. — Иди ко мне, — ласково скомандовала она. И Антал подчинился. Он подбежал к богине, и та взяла его на руки, крепко прижав к себе. — Здравствуй, — поздоровался Сальваторе. Без улыбки. Тенебрис не поприветствовала в ответ и только ядовито прошипела: — Прекрати гадить ему в голову. Это моё создание. Сальваторе встал с колен и, гордо вскинув голову, парировал: — Как и моё. Он — дитя людей. Смертных. Из плоти и крови. Я их создал, я даровал им жизнь. — Нашёл, чем хвастаться. Лучше бы поведал о том, как эту жизнь легко можешь отнять. Антал прошептал Тенебрис на ушко: — Можно я к себе в комнату пойду? Ты придёшь мне сказки рассказывать? Богиня отпустила мальчика, и тот убежал. Напоследок махнул Сальваторе рукой: — Увидимся, господин! И бог попрощался тоже: — Конечно! Спокойной ночи, малыш! Маленький прескверный понятия не имел, о чём была дальнейшая беседа двух божеств. Однако ощущал устоявшееся между ними напряжение физически. А когда выглянул из окна своей комнаты во двор, уже никого не увидел. Тенебрис явилась через минуту. Не стала ругать и отчитывать за общение с Сальваторе. Лишь легла рядом и принялась рассказывать сказки.

***

Рамон отчаянно тряс Антала за плечо. — Антал! Ты меня слышишь? Прескверный вздрогнул и проморгался: — А? Да! Да, я слышу! — Ты чего молчишь? Замер, будто привидение увидел. Благословлённый заозирался по сторонам тревожно: — Нет же? Никого кошмарного поблизости нет? Повозка продолжала тихо ехать. Колёса поскрипывали, звякали поводья. А фонарь будто светил ярче. Настолько ярко, что тьма вокруг в страхе отступала. Анталу показалось даже, что стало теплее. Он пребывал в растерянности и недоумении. Задавался вопросами. Как? Как можно было о таком забыть?! Столь важное воспоминание — наверняка, одно из множества подобных! — и так легко исчезло. Оно угасло, казалось, безвозвратно. Но вернулось — с неохотой и трудом. Зато воспоминания о боли были живы и изо дня в день безжалостно возвращали в страшные события прошлого. — Почему?.. — сорвалось с губ Антала. — Что? — Рамон всё больше тревожился, не понимания состояние прескверного. — Во имя Пресвятого Сальваторе, скажи мне, что происходит! Антал неуверенно произнёс: — Ты мне, вероятно, ни капли не поверишь… — Ну?! Что там?! Во что не поверю? И он рассказал Рамону о том, что так внезапно вспомнил. Тот выслушал внимательно, не перебивая и никак не комментируя. А потом по обыкновению своему смолк, погрузившись в размышления. И теперь уже Антал сгорал от нетерпения: — Ты слишком долго молчишь. Рамон, ты редко можешь молчать так долго! Скажи, о чём думаешь. Рамон вдруг сжал плечо Антала и посмотрел в глаза: — Я… попросту не знаю, что сказать. Верю тебе, конечно. Но не понимаю, чего хотел добиться Сальваторе, активно участвуя в твоей жизни. Не пойми неправильно, но чем ты отличаешься от других прескверных? Почему он выбрал именно тебя? Антал ответил: — Ничем, в том и дело. Разве что… Рамон и сам догадался, закончив мысль прескверного: — Ты потомок Джокесты Сигаль. — Да, — кивнул Антал. — Возможно, это что-то объясняет. Но тем не менее вопросов осталось немало. — Есть ещё одно предположение. Может быть, Сальваторе смог вселить в тебя волю? Каким-то образом повлиял на то, что ты способен сопротивляться Тенебрис. Поэтому ты такой, какой есть. — Рамон, я знаю точно одно: волю нельзя подарить, её можно лишь взрастить. Отвоевать. И знаешь… Антал не смог сдержать тёплой улыбки: — Он говорил о том, что я хороший. И почему-то тогда я в это беспрекословно верил. Сальваторе влиял на меня, как и Тенебрис, но то было совершенно иное влияние. Ненавязчивое. Вот, что он сделал, Рамон! Понимаешь? Рамон понимал. Он тоже улыбнулся и закивал. Конечно, дело было не только в словах о хорошем мальчике. Ведь за этими словами крылось нечто большее. — Он меня растил, — заключил Антал, и по коже его побежали мурашки. — Теперь я вспомнил. Вот только зачем ему это? И что случилось в итоге? Почему его душа распалась? — Задашь эти вопросы самому Сальваторе. Уже совсем скоро. — Да. Ты прав. А потом всё расскажу тебе. Сразу же! Рамон печально улыбнулся. Он в это не верил. Знал, что не доживёт. Антал всё видел по его глазам, но потакать безутешным мыслям не собирался. Хотел он было ещё что-то сказать, как вдруг услышал вой. Протяжный, пробирающий до костей, но почему-то невероятно манящий. Рамон резко натянул поводья, и конь, недовольно фыркнув, остановился. Антал и Рамон переглянулись, смолкли. Звук доносился издалека, со стороны чащи. Был протяжным, давящим. Начинался плавно, однако прерывался резко. Что-то зазывало вглубь, вынуждало съехать с дороги и затеряться среди деревьев. Рамон, не сказав ни слова, вновь вскинул поводья и повёл коня на звук. Повозка, жалобно скрипя, съехала к массиву. Зашуршали сухие листья и ветки под копытами и колёсами. Стало холоднее. И виной тому не был ветер. Нет, озноб вызвал страх. Кажется, энергетика кошмаров застыла в воздухе, сделалась ощутимой. Она давила и сковывала. Антал взглянул на Рамона. Тот выглядел спокойным, и лишь появившееся во взгляде напряжение выдавало истинные его эмоции. Сам прескверный, честно говоря, был напуган. Он морально готовился к тому, с чем им придётся столкнуться. Как будут выглядеть кошмары Вогана? Не сведут ли одним своим обликом с ума? Антал понятия не имел и, обхватив себя руками, с опаской смотрел по сторонам. Ехать приходилось медленно. Конь неторопливо огибал деревья и кусты. Повозка покачивалась, дёргалась и периодически подскакивала на кочках. А порой и проваливалась в ямы. Это не давало сосредоточиться. Хотелось быть тише и как можно незаметнее. Рамон шёпотом озвучил ту же мысль: — Ощущение, будто мы у этих тварей на виду. Антал сообщил неутешительные новости: — Поверь, они и без того знают, что мы здесь. Рамон медленно повернул к нему голову: — Почему ты так думаешь? — Мы заехали достаточно глубоко. И к тому же… я чувствую их взгляды. Конь вдруг остановился, беспокойно фыркая и качая головой. Он тихо взвизгивал, бил копытами и пятился назад. — Что за… — произнёс Рамон, уставившись на перепуганное животное. И хотел было слезть с повозки, чтобы понять, в чём дело. Как вдруг Антал схватил его за руку и усадил обратно. Глаза прескверного были широко распахнуты. Смотрел он вперёд и видел… что видел? Что это там, в кустах?.. Рамон схватился за меч, ожидая атаки. И в этот момент мелькнуло что-то белёсое. Настолько быстро и ловко, что рассмотреть не удалось. Раздался громкий визг коня. Он встал на дыбы, а потом тяжело рухнул на землю. В лица Анталу и Рамону брызнуло нечто тёплое. То была кровь несчастного коня. Тело его лежало неподвижно, а голова… А головы не было. С губ Рамона сорвался судорожный выдох. Он оцепенел от неожиданности. А Антал, вжавшись в сидение повозки, придвинулся к нему поближе. Из тела его явился дурман-дым и окутал собой повозку, защищая. Он шепнул: — Ты видел что-нибудь? Благословлённый лишь покачал головой, всё ещё таращась на убитого коня: — Нет. Вдвоём они прислушались. Стояла оглушительная тишина: ни шагов, ни голосов, ни даже ветра… — Что за тварь способна так легко снести лошади голову? — вопрошал Рамон. — Её не просто снесли… — Антал чуть наклонился вперёд и теперь тоже рассматривал остывающее животное. — Её вырвали. Края раны вон какие неровные. Кожу, точно тряпку, разорвали. Рамон нервно сглотнул: — Ага, вижу. Слушай, а твой дурман-дым… способен нас защитить? — Понятия не имею. — Может, призовёшь войско уже сейч… Рамон не успел договорить. Чья-то белёсая рука внезапно появилась со стороны, полностью игнорируя дурман-дым, и схватила его за волосы, стащив с повозки. Он рухнул на землю, не успев ничего понять, и крикнул: — Антал! И через секунду некто утащил его. Поволок по земле, шурша сухой листвой. Антал в свою очередь вскочил, в шоке глядя на кусты, в которых только что исчез Рамон, и собирался было спрыгнуть с повозки, как вдруг она резко двинулась. Прескверный грохнулся обратно на сидение и, обернувшись, увидел невозможное: конь стоял на ногах, по-прежнему без головы. И через мгновение он вдруг сорвался на галоп. Повозка, скрипя, рванула вперёд с немыслимой скоростью. — Нет! Стойте! — прокричал Антал. — Рамон! Но повозка не затормозила. Только ускорилась. Её страшно заносило и било о деревья. Колёса норовили вот-вот отвалиться, столкнувшись с очередной кочкой. Фонарь отлетел и разбился. В кромешной тьме Антал ехал в неизвестность. Он старался держаться изо всех сил и в панике искал выход из сложившейся ситуации. Вывалиться из повозки на такой скорости, конечно, не хотелось бы. Падение не будет мягким. С другой стороны, рано или поздно конь влетит-таки в какое-нибудь дерево в последний раз, и столкновение окажется роковым. Хотелось бы выжить и по возможности не терять сознание. Мало ли, как долго придётся приходить в себя. За это время с Рамоном может случиться непоправимое. Антал снова взглянул на коня и предположил, что на него наложили «посмертное проклятие». Хотя по какой-то причине он этого не ощущал. И тем не менее выставил руку в сторону неугомонного животного и попытался снять проклятие. Конь не остановился, не подчинился. Но как тогда это возможно?! Что за сила им движет? — Стойте! Кем бы вы ни были, остановитесь! — попытался приказать Антал. Никакого эффекта. И даже поводья не натянуть — они ведь на голове остались! А голова, вероятно, покоится в каких-нибудь кустах. Да и вряд ли это сработало бы. Повозку в очередной раз сильно тряхнуло. Непроходимая чаща её не пощадит. Здесь не было дороги — лишь ухабы, ямы и сплошь деревья. А вот мёртвому коню хоть бы что! Едва не летит это чудовище, огибая стволы! Антала швыряло из стороны в сторону. Держаться становилось всё сложнее. В сердцах он выкрикнул: — Боже наш всемогущий Пресвятой Сальваторе, да какого хрена?! И прескверный решил действовать радикально. Он призвал дурман-дым и приказал ему зажать коня в тиски, сдавить или разорвать. Дым послушно обхватил мощное тело животного и принялся давить с такой силой, что затрещали рёбра. Антал понятия не имел, что после этого случится. Он не был уверен, что его манёвр сработает, так как всё ещё не понимал, что управляло мёртвым конём. И как резко остановится повозка? А остановится ли вообще? Внезапно снова раздался оглушительный вой, тот самый, что они услышали с Рамоном. Но этот не манил, отнюдь — этот был из-за боли. Не заискивающий, не зазывающий, а полный страданий. Удивительно, но конь вдруг замедлился и значительно снизил скорость. А уже через пару секунд повозка и вовсе остановилась. Антал, однако, тиски не разжимал, продолжал давить на коня. Его грузное тело с тяжёлым стуком рухнуло на землю вновь. Зашевелилось, задёргалось, точно в судорогах. Под кожей появились бугры, будто нечто копошилось внутри. Туша тем временем отвратительно хлюпала в ответ на шевеление. Из неё что-то лезло. Антал замер, уставившись на коня. Он выжидал, готовый атаковать проклятиями. Некто внутри туши протяжно застонал. А потом из шеи коня, из того места, где должна быть голова, показалась окровавленная рука. Длинные пальцы её впились в землю, оставляя глубокие борозды. В попытке выбраться, существо напрягалось, елозило. Из-за этого туша продолжала мерзко хлюпать и чавкать, похрустывая сломанными костями. А существо внутри принялось вдруг утробно рычать. Оно уже не страдало, а злилось. Рука наконец вышла вся — от кисти и до самого плеча. А следом показалась и голова с длинными спутанными волосами. За головой вылезло тело — вполне человечье, но лишь на первый взгляд. Тварь освободила вторую руку и, впиваясь в землю пальцами, ползла, пока не вылезла вся. И тут Анталу поплохело. Он с трудом подавил рвотный позыв, придя к выводу о том, что ничего кошмарнее в жизни не видел. Перед ним, на земле, лежало перепачканное в конской крови существо. Голова, как выяснилось, перекручена — подбородком кверху, глаза огромные и круглые, в темноте поблёскивают, тело сгорбленное, кривое, а вот ноги… Ноги оказались ещё одними руками. Тварь выбралась и выдохнула, развалившись. А потом вдруг уставилась на Антала дикими глазами. Рот существа растянулся в пугающей улыбке. Показались острые и тонкие, словно иглы, зубы. — Вы, выходит, прескверный! Не признал, господин! Моя ошибка. Говорило существо на удивление мягким и в какой-то степени даже мелодичным голосом. Антал взял себя в руки, медленно выдохнул и спросил тихо: — Что ты такое? — А вы будто не знаете! Кошмар я. — Почему… почему ты так… выглядишь? Тварь ловко перевернулась на живот и встала на четвереньки. Голова повисла затылком вниз. Из пасти потекла слюна, заливая глаза. — Вы ещё не видели других! — хрипло похихикало нечто, проведя языком по клыкам. — Я из всех нас самый симпатичный. А что касается вашего вопроса… Мы ведь порождение больного сознания мёртвого дитя. Давно-о-о уж душа его покоя не знает, вот и исказилась. Мальчик мёртв уже не одно столетие: забыл, как люди выглядят и животные. Вот разум его и создаёт нас такими. Совсем запутался Воган. Совсем испортился. Протух. И сновидения его такие же протухшие, гнилые. Но нам, вообще-то, совершенно не стыдно за это. Такие, какие есть. Другого не дано! — И чего вам нужно? Зачем на людей охотитесь? — А зачем вы дышите, господин? Для чего живёте? Ясное дело, естество это наше! И, помимо прочего, охота — это до одури весело. Мы приходим очень редко — раз в несколько столетий! — и нам тоже порезвиться хочется. Как хочется самому Вогану. Ребёнок он всё-таки. А его желания — наши желания. И ещё он очень голоден. Слышали что-нибудь о том, что порождения проклятия к крови и плоти тяготеют? Вот и сынишка богини никак не нажрётся! Ненасытный, жадный до мяса негодник. Антал зажмурился и потряс головой, отгоняя мысленные образы того, о чём рассказывал кошмар. А потом спросил: — Друга моего куда утащили? Кошмар поджал тонкие губы и попытался состроить виноватое лицо: — Упс! Так это товарищ ваш был? Простите, господин, но его, должно быть, уже нет в живых. Его братец мой утащил. А он менее сговорчив, чем я. Болтать не любит — сразу кости ломает, руки ноги выкручивает и жрёт. Антала затрясло, но он не терял самообладание и продолжил задавать вопросы тем же сдержанный тоном: — Ты можешь отвести меня к нему? Пожалуйста. — Зачем? Говорю же, мёртв он уже наверняка! Но вы, господин, не волнуйтесь — вас мы не тронем. Всё-таки матерью Вогана Вечного отмечены. Выходит, свой вы. А ещё вежливы! — Тварь вдруг встала на задние… руки и радостно похлопала в ладоши передними. — Пожалуйста мне сказали! Ну разве не прелесть! Антал вдруг потерял терпение и гаркнул: — Прекрати! Хватит! Прошу, отведи меня к моему другу, что бы с ним ни случилось! Хоть к трупу остывающему, хоть к костям обглоданным, но отведи! Кошмар вновь встал на четвереньки и заметно изменился в лице. Он не зубоскалил больше и теперь смотрел на Антала с нескрываемым презрением. А потом прошипел: — А кричать на меня не нужно. Мы вас не тронем, господин, но лишь из уважения. Не из страха. Вас тут никто не боится. Однако… Тварь снова улыбнулась: — Мы можем поиграть. В догонялки! Догоните меня, и так и быть — отведу вас к тому, что от друга вашего осталось. К хрящам и скальпу — их брат мой жевать не любит. Зато пальцы в первую очередь откусывает и смакует. Он просто обожает кусать заживо и смотреть, как жертва орёт! Антал понимал, что спорить бесполезно. Лес сейчас — территория кошмаров. И не страшны им проклятия так, как простым людям. Да и не было смысла вредить этой твари сейчас, потому что без её помощи отыскать Рамона точно не выйдет. Антал чувствовал, как разгоралась в груди злость. А кошмар лишь подливал масла в этот огонь, издеваясь: — Ваш друг до трёх считать умеет? Вот столько, вероятно, пальцев у него и осталось! Прескверный решительно спрыгнул с повозки, посмотрел на чудовище испепеляюще и процедил сквозь зубы: — Беги, сука. Начинай игру. Кошмар похихикал: — Чудесно! А вы, господин, наберите в лёгкие побольше воздуха, ведь бегаю я очень и очень быстро! И он сорвался на бег. Исчез в ближайших кустах с немыслимой скоростью. Неудивительно, ведь даже в грузном теле коня двигалось это существо с невероятным проворством! Поэтому Антал не стал терять драгоценное время и тоже побежал. Он понятия не имел, как сумеет ориентироваться в кромешной тьме, но всё равно с отчаянием в неё погружался. Кошмар где-то впереди вдруг громко и заливисто расхохотался. На сей раз не с издёвкой, а от самого действа. От радости и веселья, какие испытывают детишки во время игры. Возможно, то была искренняя и безудержная эмоция, а, может, тварь попросту решила хоть чуть-чуть поддаться. Не из страха, как выяснилось, а из уважения, конечно же. Вот Антал и мчался сломя голову, следуя за звуком. Пару раз врезался в появившиеся, казалось, из ниоткуда деревья, а разок даже грохнулся, споткнувшись о торчащий из земли корень и распластавшись на мёрзлой земле. Но даже это не заставило его остановиться. Колени и локти ныли после жёсткого приземления, ободранная кожа саднила. Но Антал сразу же вскочил на ноги и побежал дальше, боясь потерять след. Он старался игнорировать мысли о том, что Рамон, возможно, может быть мёртв. Пытался сосредоточиться на погоне. А внутри тем временем всё сильнее разрасталась злость. Ведь если только… если только они действительно что-то сделали с Рамоном… если ему причинили боль даже по случайности… Антал зарычал. Он и не подозревал, но глаза его свирепо засияли, стоило лишь недобрым мыслям захватить голову. Он перестал ощущать усталость, во рту больше не чувствовался металлический вкус, дыхание не сбивалось, в боку не кололо. Прескверный, поддавшись эмоциям, уже не играл в догонялки, а преследовал добычу.