Неискушённый

— Прошу, господин, отдохните у нас, — настаивала женщина. Рамон вынужден был согласиться. Придётся потратить время на сон и еду, ведь они с Анталом буквально валились с ног от усталости. Спасённые, дошедшие до деревни, разбредались по своим домам. Кто-то из них уже ушёл в Уэльтис — восвояси. Конечно, люди всё ещё испытывали шок, но, кажется, постепенно приходили в себя. Уже начали заниматься простыми повседневными делами: первым делом покормили оголодавшую скотину, натаскали в дома дрова, умыли лица в бочках… — И тот господин тоже может остаться, — сказала та же женщина Рамону. Антал, стоящий чуть поодаль, это прекрасно слышал. Иронично подумал: «Спасибо большое вам, уважаемая, за уточнение! Спасибо, что «тот господин» тоже имеет право переступить порог вашего святого дома. Это очень великодушно!». И, честно, желание останавливаться у этой женщины поубавилось. Рамон сделал ей замечание: — Прошу, обращайтесь к нему должным образом. Это господин Антал Бонхомме. Без него я бы не спас вас. Женщина, сжав губы, поклонилась: — Простите мне мою дерзость. И извинилась она опять же только перед Рамоном. Ничего нового. Антал закатил глаза и отвернулся, стараясь абстрагироваться от неприятного чувства изолированности, к которому давно должен был привыкнуть. Рядом с ним стояли проклятые солдаты, склонив головы. Он размышлял, что теперь с ними делать. Не таскать же за собой постоянно! Они, возможно, ещё могут пригодиться. Или упокоить их уже сейчас?.. Из раздумий его вырвала та самая девочка. Она тоже стояла чуть поодаль от людей и не отрывала глаз от Антала. Она хотела ему что-то сказать, но не решалась. Переминалась с ноги на ногу, нервно кусала губы. Тогда Антал решил ей улыбнуться. И это сработало: девочка пересилила себя и подошла. — А куда делся малыш, что был у вас на руках, господин? — спросила она, но без всякого подтекста, а просто из интереса. — Я отдал его молодой паре. Они заверили меня, что позаботятся о нём. Девочка опустила грустные глаза: — А его мама… умерла? — Мне сказали, что да. Она была с ним в лесу, но кошмары её забрали. — Это большое горе, — подытожила она с пониманием взрослого человека. — Этому малышу, конечно, было очень страшно. — А тебе? — спросил Антал мягко. Она пожала плечами: — Тоже, наверное. — Как тебя зовут? — Йон. Мама говорила, переводится как «голубка». Мне нравится. — И правда красивое имя. Йон закивала, смущённо отведя взгляд: — Угу. Мама птичек очень любит. Разных. И у нас возле дома голубятня есть. Там много голубей. Все красивые, белые. Вот мама и решила, что это достойное имя. А у вашего имени есть значение, господин? Анталу эта тема разговора не нравилась, но он всё равно ответил: — Есть. Да только вот оно ничего не стоит. По крайней мере для людей, которые мне дали имя. Йон оказалась девочкой не глупой, сразу смекнула, что господин не настроен это обсуждать, поэтому только кивнула и задумалась о чём-то. Но уже через пару мгновений произнесла, в смущении заламывая изувеченные пальцы: — Вы очень изменились, господин. Я запомнила вас немного другим. — Каким же? — Ну, вы были моложе. Антал рассмеялся: — Да, есть у людей такой свойство — стареть. — Но знаете, что осталось неизменным? Ваши глаза. Вы смотрели на меня этой ночью так же, как тогда, пять лет назад. Вы жалели меня. И вы тоже вспомнили меня сразу. Но меня жалеть больше не надо, господин. Мои раны давно затянулись, шрамы уже не болят. Они остались вечным напоминанием того, что со мной случилось, но вовсе меня не беспокоят. — Ты мудра не по годам, Йон. Я не был таким в твои годы. Она улыбнулась — с трудом, едва сумев поднять уголки губ: — Спасибо, господин. Я рада, что спустя пять лет мне снова удалось вас увидеть. Признаюсь, я об это мечтала. Чтобы лично сказать вам: вы для меня — чудо. И в самые сложные времена я думала о вас и молилась. И буду молиться всю жизнь. Прошу, будьте счастливы, господин. И живите долго, не зная бед и горя. Антала до глубины души тронули её слова. Он и подумать не мог, что та самая девочка, рыдавшая внутри кукольной оболочки, все эти годы о нём вспоминала. И вспоминала лишь добрым словом. Понимала ли Йон, что молилась о душе прескверного, а не простого человека? Знала ли, что грезила о встрече с убийцей? Антал даже почувствовал себя неловко, подумав об этом. Как будто он не до конца честен с Йон, принимая её благодарность. Он, понизив голос, спросил: — Ты ведь понимаешь, что я действительно убил тех людей на аукционе? И всё равно молилась обо мне? Её взгляд стал по-взрослому серьёзным: — Я не пожелала бы тем людям иной судьбы. Они не безгрешны. Я слишком многое успела увидеть, находясь в том подвале, господин. Совершив зло, вы остановили ещё большее зло. И на вашем месте поступила бы так же. Может, вы были посланы к ним волею Пресвятого Сальваторе, как кара? Вот уж в этом Антал очень сомневался, но спорить не стал. Пусть Йон живёт со своей версией тех событий. Он только ответил ей: — И ты живи счастливо, Йон. — Буду, обещаю! — поклонилась она. — До свидания, господин! И она убежала. Выглядела воодушевлённой, что удивительно. Тогда как другие люди напротив — уставшими, опечаленными. Антал ещё какое-то время смотрел на них всех, переминаясь с ноги на ногу. Стоять ему надоело, хотелось уже хотя бы присесть наконец. И когда терпение подходило к концу, и прескверный уже за себя не отвечал, собираясь взбеситься и раскапризничаться, к нему подошёл Рамон — тоже обессиленный и бледный. — Нам предложили кров, — сказал он. — И я понимаю, что должен перевести дух. Но как быть с Бартоломью? Я оставил его в лесу прикованным к дереву. Не могу думать об этом, Антал. Нам нужно сходить за ним, а потом… Он задумался. Анталу эта идея не нравилась, и он спросил: — Вот именно: а что потом? За Бартоломью необходимо следить, его очень сложно контролировать. Без должного внимания он натворит бед, Рамон. Я могу подавлять его, конечно, но всё же… Рамон прикрыл глаза и тяжело вздохнул, прошептав: — Прошу, не надо его больше подавлять… Никто не должен… Антал остановил поток слов, прикусив язык. Зря он так резко. Тут же постыдился и поспешил оправдаться: — Я не хотел говорить так грубо, прости. Просто очень устал, ужасно хочу спать. Даже аппетита нет — настолько хочется лечь и закрыть глаза. Он положил руку ему на плечо: — Я могу отправить к нему Павшее Войско. Они останутся с ним и приглядят до тех пор, пока мы не закончим с делами. У нас впереди — не менее серьёзное испытание, Рамон. Нам нужно — просто необходимо! — достать последнего козлёнка. И без тебя я не справлюсь. Благословлённый молча закивал, прекрасно понимая, что Антал прав. Однако уговорить удалось лишь разум, но не сердце. Оно, как и всегда, безутешно. — Ты иди отдыхай. Я отдам приказ солдатам и приду. Поспим пару часов, перекусим и отправимся в путь. Рамон подчинился. Антал же всё объяснил проклятым воинам и тоже направился в дом к той негостеприимной женщине, где улёгся на постель и провалился в глубокий сон.

***

Спал Антал крепко. Казалось, ничто не способно его разбудить. Так сильно он, вероятно, не уставал никогда в жизни, потому даже не ворочался во сне — так и лежал на спине, мирно посапывая. Однако некий звук всё равно вторгся в его сознание, заставив на нём сфокусироваться. Игнорировать его не удавалось, и сладкая дремота постепенно отступала. Антал почти проснулся, слушая… что это? Поленья трещат? Но в комнате, в которой они с Рамоном засыпали, не было никакого очага. Быть может, он ему снится? Но как ни пытался прескверный вновь погрузиться в забытьё, всё равно не смог. Он неохотно открыл сонные глаза и осмотрел комнату, в которой находился. Это точно не был дом негостеприимной женщины. Это были покои Тенебрис. Её обитель. Та самая, о которой Антал вспоминал иногда, потому что проводил здесь достаточно много времени когда-то. До тех пор, пока не решился-таки разорвать с богиней связь. Теперь это место не вызывало чувство покоя. Напротив — всё вокруг казалось враждебным и чужим. По свой воле Антал не явился бы сюда больше никогда, но Тенебрис воспользовалась его усталостью и затянула его сознание в свою обитель. Интересно, ради чего? Сил выяснять с ней отношения в очередной раз не было. Благо хотя бы тело его всё ещё спит, а значит отдыхает. Быть может, и ноги перестанут гудеть. Антал сел на большой постели и уставился в камин. Поленья трещали в нём, изо всех сил стараясь разжечь пламя. Но оно едва горело, норовя погаснуть. — Холодно здесь, да? — Тенебрис, обняв себя руками, подошла к очагу и тоже задержала взгляд на пламени. — Не греет. Антал церемониться не собирался и спросил прямо: — Зачем меня сюда затащила? Богиня молча вздохнула, обернувшись: — Настолько не желаешь меня видеть? — Настолько. Она сморщилась, как от боли, но в неистовство не впала и продолжила разговор с прежним спокойствием: — Я хотела извиниться. В нашу последнюю встречу ты пострадал из-за меня. Я не хотела причинять тебе боль. Антал злобно усмехнулся: — Поэтому швыряла во все стороны и душила? Нет, Тенебрис. Думаю, ты врёшь. Боль — это именно то, чего ты так хотела. Ты ею питаешься. Тенебрис не привыкла сожалеть о чём-либо, поэтому Антал ей не верил. Она не извинялась и за большее зло, что уж говорить о незначительных мелочах. Поэтому сидеть тут и пытаться налаживать контакт он не собирался. Есть дела поважнее. — Оглянись вокруг, Антал, — сказала она, всё ещё обнимая себя. — Посмотри внимательнее. Видишь, как здесь всё поменялось? Это ли не признак того, что творится у меня внутри. И действительно! Покои, когда-то роскошные, тёплые и светлые, теперь казались мрачными. По полу гулял сквозняк, хватающийся за ноги, картины на стенах покосились, и краски их поблёкли, и не горела ни одна свеча… Обитель в самом деле была отражением внутреннего мира Тенебрис. Но что-то Анталу подсказывало, что такой — отталкивающей и враждебной — она на самом деле была всегда. Просто раньше ему не удавалось этого увидеть и почувствовать. Раньше он любил Тенебрис и старался видеть в ней только хорошее. А сейчас она настоящая, какая есть. Перед Анталом и вокруг. — Чего ты хочешь от меня? Ждёшь, что помиримся? — спросил он с нескрываемым раздражением и усталостью. — Можно я подойду к тебе? Хочу прикоснуться. — Нет. — Антал взглянул на неё исподлобья, пригвоздив к месту. — И трогать меня не смей. Тенебрис не послушалась и сделала по-своему. Она всё равно быстрыми шагами приблизилась и взяла Антала за руку, а после упала вдруг на колени и посмотрела в глаза: — Пожалуйста, — прошептала она проникновенно, и по щеке её скатилась слеза. Честная, настоящая слеза. — Не отталкивай больше. И выслушай. — Мне плевать на то, что ты хочешь сказать. Я хочу уйти. — Антал высвободил руку из её хватки и встал, отстранившись. — Я хочу спросить: ты собираешься убить моего сына? — Ах вот оно что! Ты поняла, что я на полпути к могиле Вогана, поэтому притащила меня сюда. И что дальше? Собираешься умолять не трогать его? — Да. Если потребуется, я буду умолять не трогать его. А ты, насколько я знаю, не настолько бессердечный, чтобы навредить моему дитя. Её голос дрожал. Богиня так и осталась сидеть на коленях. Плечи её дёргались, руки тряслись. Она, кажется, была в отчаянии. — И что ты предлагаешь? — спросил Антал. Тенебрис права: он не настолько бессердечный, чтобы демонстрировать жестокость лишь ради удовольствия, ради того, чтобы увидеть её слёзы и страх. Потому решил выслушать. — Забери козлёнка, но не трогай моего сына, — взмолилась она жалобно, однако в глазах всё равно сверкнул угрожающий огонёк. — Ты можешь поступить именно так. Оставь мне хоть что-то, Антал. Не забирай всё. — Я не могу тебе это обещать. Мне и самому неведомо, что ждёт в его могиле. — Да как ты смеешь?! Как можешь так говорить? — Тенебрис разрыдалась, но не столько от горя, сколько от ярости, бьющей через край. — Что это вообще значит? Там мой ребёнок! Неупокоенный, маленький и хрупкий. Будто ты сам не знаешь! Будто ты какой-то прохожий, впервые услышавший о Вогане. Тебе самому не совестно угрожать дитя? Антал ответил равнодушно: — Я ничего не чувствую ни к тебе, ни к Вогану. Поэтому нет, мне не совестно. Твой сын — не несчастный малыш, заблудившийся в лесу. Он — неупокоенная душа. Вероятнее всего, сгнившая и превратившаяся в нечто пострашнее его собственных кошмаров. Она завопила от злости и со всей мощи ударила кулаками по полу. Обитель сотряслась. С потолка посыпалась пыль, по стенам поползли трещины. Антал тем временем решил поставить свои условия: — Если ты расскажешь мне, кем является второй прескверный, я, так и быть, пойду тебе навстречу. По крайней мере, очень постараюсь сделать так, чтобы Воган не погиб. — О чём ты говоришь? Тебе известно, что Рамон его убил этой ночью. — Считаешь меня идиотом, Тенебрис? Мне также прекрасно известно, что Рамон убил невинного человека, который только притворялся прескверным. Очевидно, по чьей-то воле. В ином случае мне удалось бы снять с Рамона проклятие. Во взгляде богини отчётливо читалась растерянность. Кажется, это не входило в её планы. Видимо, всё должно было сложиться по-другому. По этой причине она сейчас не находила слов и никак не могла придумать оправдание. — Расскажи мне правду. Обо всём. И тогда мы договоримся. Или ты настолько сильно не хочешь терять свой последний козырь? — Если расскажу, станет только хуже… — промолвила она едва слышно. — О чём ты? Но Тенебрис не ответила. Она напоследок подняла на Антала затравленный взгляд и вытолкнула вдруг из своей обители. Прескверный почувствовал тяжесть во всём теле, а потом в глазах потемнело. Его сознание вернулось обратно, в реальный мир, и он резко проснулся. Рамон ещё спал. Прошло несколько часов. А в дверях комнаты стояла хозяйка комнаты. Она явно была чем-то напугана: губы её дрожали, руки беспокойно наминали фартук. Смотрела женщина на Антала и силилась что-то сказать. — Что случилось? — спросил он настороженно. — Т-там… т-там… во дворе, господин! Это, к-кажется, к вам… Антал встал с кровати и выглянул в окно, увидев Павшее Войско, столпившееся у крыльца. Эта картина его позабавила. Захотелось расхохотаться, ведь подобное явление наблюдать приходилось не каждый день. Проклятые солдаты — кошмар всего Эрхейса — точно сторожевые псы смиренно ждали своего хозяина, опустив головы. Они ничего не делали и лишь невозмутимо вызывали животный страх у проходящих мимо людей одним своим видом. Несчастные жители деревни, только завидев их, бежали домой и запирали двери. — Да, это ко мне, — ответил Антал женщине и прошёл мимо неё, на улицу. Командир встретил прескверного поклоном. А потом сказал: — Господин, проклятый принц пропал. Его не было на указанном месте, когда мы пришли. Возможно, он вырвался и ушёл самостоятельно. Рамону знать об этом было необязательно. Говорить ему о случившемся Антал не хотел. Поэтому быстро отдал новый приказ войску: — Скорее всего принц вернулся в театр. Это в том случае, если его не увёл прескверный. Поэтому идите в столицу. Если принц всё-таки там, не давайте ему никуда уйти. Даже если кто-то явится, чтобы его забрать. А если его там нет, то прочешите весь Эрхейс и отведите в театр. Охраняйте до тех пор, пока я не приду. Тут же возникла мысль о том, что жители столицы и других городов в том числе будут, мягко говоря, шокированы тем, что по улицам разгуливает Павшее Войско. Они, несомненно, привлекут к себе внимание. И тогда… что тогда? Антал уточнил: — Если к вам пристанут солдаты во главе с королевой, скажите ей, что явились по моему приказу. Надеюсь, Элейн поверит вам. И никому не вредите! Никто не должен пострадать, вам ясно? Командир поклонился: — Мы всё поняли, господин. — Тогда идите. Я приду за вами, как только смогу. Воины синхронно развернулись и ушли. Их провожало множество перепуганных взглядов выглядывающих из окон людей. А Антал вернулся в дом. К этому моменту проснулся и Рамон. Они наспех поели и снова направились в путь, к могиле Вогана.

***

И снова шли они по лесу, в который, честно говоря, возвращаться больше никогда не хотелось. На этот раз, однако, обстановка была гораздо спокойнее. И ветер тихонько покачивал ветви деревьев, и солнце ещё не скрылось за горизонтом. Поход омрачил только падающий снег. Осень стремительно близилась к концу, готовая уступить место зиме. — Как далеко находится могила? — поинтересовался Антал. Он ничего не рассказал о разговоре с Тенебрис, также не упомянул и исчезновение Бартоломью, поэтому старался говорить на отвлечённые темы, чтобы Рамон не задал вдруг какой-нибудь неудобный вопрос. — Не могу объяснить тебе точно, — ответил благословлённый. — Я просто чувствую, куда следует идти. Но расстояние не понимаю. Меня просто тянет в нужном направлении и всё. — Есть вероятность, что мы и эту ночь проведём здесь, в лесу? Рамон вздохнул устало: — Да. Но давай надеяться на лучшее. — Только это нам и остаётся. Они помолчали пару мгновений, а потом Антал снова заговорил, расценив тишину гнетущей: — Интересно, как там Элейн… Он очень соскучился. Невыносимо! Страшно хотелось увидеть её, услышать голос, прикоснуться… У Антала не было возможности помечтать о встрече с королевой, но сейчас, когда судьба дала передышку, хоть и временную, Элейн быстро заняла все его мысли. В памяти всплыли её глаза, улыбка, тонкие и аккуратные щиколотки, а ещё смех и тепло нежных рук. — Она точно места себе не находит от переживаний, — ответил Рамон. — И, конечно, скучает по мне. Ну, и по тебе тоже. Антал рассмеялся. Рамон его настроение подхватил и улыбнулся. — Совсем скоро мы увидимся с ней, — заверил он. — Осталось немного. Поэтому прикажи своему сердцу ещё чуточку потерпеть. Пусть не тоскует напрасно. — Да разве ж сердцу прикажешь, Рамон? В ответ он только кивнул, мол, и правда — не прикажешь. Без шансов. Не заставишь сердце чувствовать или наоборот не чувствовать. Сколько ни вели, всё равно по-своему оно действует, разрешения не спрашивает. — Слушай, а что это была за девочка? — спросил Рамон вдруг, только вспомнив о событиях прошлой ночи. — Неужели та самая? Единственная выжившая. — Фактически не единственная, ведь мой брат из того подвала на аукционе тоже вышел живым. — Благодаря тебе. — Рамон задумался, тяжело вздохнув. — Эта девочка… её шрамы ужасны. Просто немыслимо, через что ей пришлось пройти. Антал кивнул: — Да, той ночью пять лет назад пострадали многие. Да только не все выжили. — Часто вспоминаешь о тех событиях? — Часто. Хотелось бы забыть, но так ведь не бывает. У меня тоже с той ночи шрамы остались, Рамон. Их просто не видно. Они не на теле. И знаешь… — прескверный усмехнулся. — Знаешь, как много простых вещей служат напоминанием? К примеру, звон доспехов у солдат. В ту ночь меня много били, гремя доспехами. Потом ещё в тюрьме. И звук этот по-прежнему вызывает реакцию. Я неосознанно готовлюсь к тому, что снова будут бить, когда слышу его. Рамон искренне удивился сказанному: — Я и подумать не мог… Ты никогда не рассказывал об этом. — Да, никому не говорил. А сейчас вот к слову пришлось. Знала об этом только Тенебрис. И лишь потому, что в голову мне могла без проблем влезть. От неё утаить что-то всегда было сложно. И что-то вдруг в собственных словах Антала насторожило. Он ещё раз прокрутил их в мыслях, но не смог понять, почему почувствовал себя странно. Крылось в них нечто пугающее. И важное. Рамон неожиданно произнёс, понизив голос: — Слышишь? Ветер в ветвях шумит. Но помимо ветра будто нет больше звуков никаких. Лес смолк. Или что-то заглушило его звуки. Антал тоже притих, анализируя свои ощущения. И правда тишина была какая-то всепоглощающая, ненастоящая. Будто искусственно её создали, накрыв эту часть леса непроницаемым куполом. И только ветер… — Это не ветер, — тут же заявил Рамон, будто прочитав мысли Антала. Он остановился и смотрел вперёд. Взгляд оказался напряжённым, лицо сделалось бледнее, чем раньше. Благословлённый всматривался во что-то. Антал заметил впереди на земле толстенную каменную плиту. Точно надгробие, укрывающее собой могилу. А вокруг плиты росли деревья, взяв её в кольцо. И самое странное и пугающее таилось именно в этих деревьях. Потому что в каждом из них виднелось по дуплу, а в дуплах — лица. Сморщенные, старческие. Иссохшие. Захотелось попятиться назад и броситься бежать. Сердце заколотилось, и тело бросило в пот. Но Антал замер, почему-то решив, что это зрелище пострашнее, чем кошмары Вогана, чем Павшее Войско… и вообще страшнее чего бы то ни было в мире. Лица в дуплах в такт друг другу шипели: ш-ш-ш-ш… Как когда дитя баюкают. Так что Рамон оказался прав — то был вовсе не ветер. И звук этот сводил с ума. Он вытеснял всё остальное, постепенно становясь оглушительным. И что-то подсказывало, что ни одна птица сюда не залетит, чтобы усесться на веточку и пощебетать, ни одна белочка не станет здесь грызть жёлуди, и даже хищники обходят это место стороной, лишь бы не нарушить покой проклятого и неупокоенного дитя Тенебрис. — Это?.. — произнёс Антал одними только губами, не в силах оторвать взгляд от лиц в дуплах. — Это священники, которые застали казнь Вогана. Они добровольно согласились хранить его сон веками, и тогда Пресвятой Сальваторе заточил их здесь. Это место настолько же священно, насколько и проклято. — Что же из себя на самом деле представляет Воган, раз эти люди пошли на такое… Что увидели они в нём?.. Рамон нервно улыбнулся: — К счастью или сожалению, ты сегодня это выяснишь… — Меня будто гонят отсюда. Тошно здесь находиться. — Это потому, что ты прескверный. Ты и не должен быть тут. — Энергетика этого места столь сильна… Ты чувствуешь, Рамон? — Сейчас, когда мы стоим здесь, да. Но ранее ощущал лишь отголосок. Я даже не заметил, как мы пришли. Это место просто притянуло нас. Вероятно, могилу поэтому невозможно найти никому, кроме благословлённых. Её попросту нет нигде, но в то же время она есть, существует. Вдвоём они приблизились к священникам. Рамон поклонился, заметно нервничая. Антал повторил за ним. — Приветствую вас, господа, — обратился к ним Рамон с искренним почтением. — Простите, что нарушаем ваш покой. Ветер покачивал их седые длинные волосы, свисающие вниз. Они закрывали их лица, а потом вновь подлетали. — Кто… вы… — с трудом шевеля иссохшими губами, спросил один из хранителей. — Моё имя Рамон Беланже. Я — благословлённый. И отыскал могилу ради великой цели. — С тобой… прескверный… — ответил хранитель, но без презрения, а лишь констатируя факт. — Его мотивы и помысли не отравлены злом. Он здесь, чтобы помочь. Потому я привёл его. — Как… твоё имя… прескверный? У Антала дрожали колени, но он всё равно подошёл чуть ближе и ответил: — Антал Бонхомме. В диалог вступил другой хранитель: — Тебя… велено… пропустить… Тебя… здесь… ждали… — Как это ждали? — нахмурившись, недоумевал Антал. — Что это значит? Они с Рамоном переглядывались, ничего не понимая. — Нам… о тебе… известно… Нас… предупредили… — Кто? — слабо спросил Антал. — Неужели… Пресвятой Сальваторе? — Лишь он… нам… хозяин… И пропустить тебя… его… воля… — Но почему? Почему Пресвятой Сальваторе хотел, чтобы я спустился в могилу? — Спускайся… Мы позволяем… Только и ответили хранители, а потом снова принялись шипеть, баюкая Вогана. Рамон задумчиво молчал, ему хотелось расспросить их подробнее, но снова нарушить покой священников так и не решился. А Антал и вовсе застыл, как загипнотизированный. Уставился в одну точку, оглушённый собственными мыслями. Рамон тем временем не терял времени даром. Что-то сказав — Антал не расслышал — он подошёл к каменной плите и осмотрел её. Потом снова что-то сказал, обернулся, взглянув на прескверного, и, расставив руки в бока, продолжил изучать плиту. Антал всё думал и думал над словами хранителей. Слишком много вопросов накопилось, слишком многое ему неизвестно. Почему Сальваторе дал священникам указание пропустить его в могилу? Может, Антал забыл о чём-то? Возможно, Сальваторе говорил ему нечто важное… Или нет? — Нужно поторопиться. Ещё чуть-чуть, последний рывок, Антал. — Рамон что-то бубнил, суетился вокруг злосчастной каменной плиты. — Я надеюсь, ты собрал в кулак всю храбрость, которая у тебя была. Тогда мы точно быстро здесь закончим и вернёмся во дворец. А то Элейн там, вероятно, со скуки умирает уже, глядя на кислую мину нашего многоуважаемого господина Вейлина Гонтье. Рамон, очевидно, сильно нервничал, понимая, куда должен отправиться Антал, поэтому без умолку болтал. Старался приободрить, наверное, отвлечь. Но Анталу что-то не давало покоя. И стоило лишь услышать имя командира королевской армии, как вновь накатило то странное чувство. То самое, которое возникло при разговоре о звоне доспехов… Взгляд Антала метался. В голове крутилась важная мысль, но поймать её не получалось. Как будто два кусочка пазла должны вот-вот соединиться, и картинка соберётся воедино. Появился страх. Ладони вспотели, сделались холодными. Антала будто окатили ледяной водой. Но откуда взялось это чувство? Он вспомнил вдруг, как Вейлин Гонтье, сидя перед троном убитого короля, постукивал по своим доспехам пальцами, намеренно пугая, доводя до паники. Он тогда угрожал, но на сей раз не столько словами, сколько звуком. И тогда возникает главный вопрос: откуда Вейлин может знать о том, что Антал панически боится именно звона доспехов? Ответ прост. Тенебрис ему рассказала. Внутри что-то сломалось от этого вывода. Что-то громко треснуло, разбилось и разлетелось на куски. Голос Рамона стих, как и шипение хранителей. Задрожав всем телом, Антал попытался устоять на ногах. Ему поплохело, стало душно и тошно. Не-е-ет… Этого не может быть… Не может!.. Забыв обо всём, Антал попытался сию же секунду отправиться в обитель Тенебрис, но та закрылась, не собиралась впускать его. Она тоже всё поняла. Узнала о прозрении Антала. Только вот он сдаваться не собирался и вновь попытался погрузиться в себя, чтобы проникнуть в обитель богини. Ощущение было такое, будто бьёшься в запертую и неприступную дверь. Сознание сопротивлялось, не давало покинуть тело и ворваться к Тенебрис. Но Антал давил лишь яростнее. Закрыв глаза, он всеми силами искал лазейку, пытался провести свою душу по тёмным коридорам разума. Он раз за разом натыкался на невидимые препятствия, упирался в тёмное ничто, пока не вышел из себя окончательно. Антал напрягся и рухнул-таки на землю, потеряв сознание. В ту же секунду он очутился в тех самых покоях Тенебрис. Лёжа на полу, огляделся. Стало ещё темнее — огонь в камине погас. Через открытые окна с разбитыми стёклами в обитель проникал пробирающий до костей сквозняк. Там, за окнами, ничего не было. Лишь бесконечная и всепоглощающая тьма. Пустота. А здесь, в покоях, пусто не было. В углу, обнимая колени, сидела Тенебрис. Она в ужасе смотрела на Антала, боялась пошевелиться и тихо всхлипывала. Казалось, её пугало каждое его действие, каждое движение, и богиня внимательно следила за ним. За прескверным, которого когда-то сильно любила, а теперь смертельно боялась. И у неё были на то причины. Антал медленно поднялся на ноги и подошёл, встав над нею. Его по-прежнему трясло. Хотелось многое сказать, но почему-то именно сейчас все слова спутались и превратились в несвязный бред. Он присел на корточки перед богиней и заглянул ей в глаза, не испытывая ни любви, ни жалости. И задал всего один вопрос: — Вейлин Гонтье и есть второй прескверный? Тенебрис в ответ лишь разразилась сильным плачем, спрятав лицо в ладонях. Иного подтверждения и не требовалось. Антал многое понял и был готов задушить Тенебрис голыми руками прямо сейчас. Но вместо этого нашёл в себе силы на диалог: — Получается… пять лет назад его руками пытала меня ты. Богиня продолжала плакать, не отрицая. — Ты была там, в тюрьме. Ты слышала, как я звал тебя и умолял остановить всё это, умолял позволить мне заплакать, чтобы пытки прекратились. И ты слышала меня. Потому что была там. Но ты не просто проигнорировала. Ты и была моим палачом. Антал сдерживался изо всех сил и даже не повышал голос. До этой секунды. Он вдруг завопил: — Как ты могла так со мной поступить?! Что ты наделала?! Ты… В носу защипало прямо как в детстве. Антал не придал этому значения. Тенебрис вдруг посмотрела на него и с надрывом произнесла: — Прости… меня… Она заикалась и всхлипывала, впав в истерику. — Прости! Умоляю, прости меня! Я… я… — Я любил тебя, Тенебрис. Я так сильно тебя любил. Я никому не верил так, как тебе. Я лишь надеялся на то, что это взаимно. Но твоё желание властвовать оказалось сильнее всего, да? Сильнее любви. Тенебрис схватила его за руки и снова взмолилась: — Прости! Тысячу раз прости меня, Антал! Не прошло и дня, чтобы я не пожалела об этом! Тогда я думала, что твоя смерть не способна вызвать во мне ничего, кроме лёгкой грусти. Но правда оказалась в том, что я и сама едва не умерла вместе с тобой! Антал грубо оттолкнул её от себя и снова закричал: — Я не могу поверить! Ведь я до последнего старался тебя понять! Я даже жалел тебя, Тенебрис! Тебя — женщину, которая вырастила меня, которая стала моей первой любовью! Ты являлась важной частью моей жизни. Самой важной! И я не мог и подумать о том, что ты сделала. О том, как ты поступила не с кем-то, а… со мной… Глаза Антала наполнились слезами. Они неумолимым потоком покатились по щекам, обжигая кожу. Прескверный горько разрыдался, хватаясь за голову. Он вцепился в свои волосы и тянул, готовый вырвать их. Это не было бы больно. Совсем нет. Он кричал, желая лишь одного — провалиться сквозь землю и больше никогда ничего не чувствовать. А Тенебрис, увидев слёзы прескверного, так и обомлела. Она поняла — Антал больше ей не принадлежит. Его воля победила. — Я стал неудобен тебе, я отказался быть безвольной марионеткой, а взамен поплатился жизнью! — не унимался Антал. — Я умер тогда, Тенебрис. Ты понимаешь это?! Он подскочил к ней и схватил за руки, больно стиснув. Он не позволял богине закрываться, хотел видеть её глаза. А она не сопротивлялась. Обмякла, ослабла, ловя взглядом каждую его слезинку. — Я считала, что ты такой же, как и все предыдущие, — выдавила Тенебрис. — Я верила, что ты мне не нужен таким: настоящим, эмоциональным, живым. Думала, что мои чувства — лишь привязанность. Как привязываются к домашним питомцам. Но оказалось, что именно за это я и любила тебя. Мир в день твоей смерти стал серым. Когда я почувствовала, что связь с тобой разорвалась, испытала такую боль!.. Не могла дышать, не хотела жить дальше. Ведь без тебя не жить, Антал. Без тебя только существовать… — Тебе не было жаль меня тогда? Скажи, Тенебрис! Неужели и правда сердце твоё каменное? Мои крики и мольбы о спасении… ничего не значили? — Я была так зла на тебя тогда! В ту ночь после аукциона всё должно было решиться, понимаешь? Ты — кровный родственник Джокесты Сигаль. Я знала, что у тебя хватит сил противостоять благословлённым, знала, что ты мог призвать Павшее Войско, и тогда у Эрхейса не было бы шанса выстоять. В ту ночь мой сын был бы освобождён. Но ты разрушил мои планы, и… И я посчитала, что ты бесполезен. Я не смогла простить тебе гордость и непослушание. Антал встал на ноги и, не совладав с эмоциями, принялся крушить покои. Он схватил попавшийся под руку стул и с криком швырнул его в зеркало. Оно с оглушительным звоном разлетелось на куски. Тенебрис закрыла голову руками и завопила: — Прости меня! Прости! Можешь сломать всё вокруг, можешь даже ударить меня, но только прости! — Я не трону тебя и пальцем, — тяжело дыша, ответил Антал. От переполнявших чувств его шатало. — Какое мне удовольствие от чужой боли? Даже от твоей. Легче всё равно не станет. Он ходил из стороны в сторону, едва переставляя ноги. Антал не знал, как совладать с собой, но очень старался. Поджав губы, он тихо всхлипывал, не желая верить в такое предательство. И почему же так тяжело, ведь с Тенебрис всё кончено? Почему всё равно хочется кричать и рвать на себе волосы, лишь бы хоть как-то заглушить эту сильнейшую боль? Может, потому что ему до последнего хотелось верить, что Тенебрис, которая была единственным близким существом, не опустилась бы до подобного? Нашла бы в себе хоть каплю понимания и не посмела бы творить такое? — Ты убила меня, — повторил Антал слабо. — Убила. И после этого желала примирения. Делала вид, будто ничего плохого не случилось. Просто пришла как ни в чём не бывало. Он истерично хохотнул. — И, скрыв правду, продолжила угнетать. Вновь и вновь пыталась поработить. Тенебрис не двигалась и даже боялась поднять на него взгляд. Она ответила: — Я не знала, как иначе удержать тебя. Я просто не могла потерять тебя снова. Антал пропустил её слова мимо ушей, больше ничему не веря, и перебил: — Меньшее, что ты можешь сделать, это рассказать мне всё. Ответить на все вопросы. Скрывать больше нет смысла. Так что хорошенько покопайся внутри себя и отыщи остатки совести. Если твои мольбы о прощении хоть что-то значат, не молчи. Богиня обхватила себя руками, вжавшись в угол, и, подумав всего секунду, кивнула. Антал начал спрашивать: — Как я смог вернуться к жизни? — В ночь перед похоронами я явилась в твою комнату. — Взгляд её изменился, в нём отразилась боль. По щекам снова потекли слёзы. Очевидно, это воспоминание вызывало у неё страдания. — Ты лежал на своей кровати… Белый, как снег. Избитый. Изуродованный. Я… я не смогла даже смотреть на твоё лицо. А когда взяла за руку и увидела, что ни на одном сломанном пальце нет ногтей, то и вовсе упала на колени от ужаса. Именно в тот момент я до конца осознала, что натворила. Я разрыдалась совсем как дитя. И умоляла тебя проснуться. Но ты, конечно, не реагировал. Ты был мёртв — неотвратимо и жестоко. Богиня вдруг закрыла рот рукой, будто пытаясь подавить крик: — Твоё сердце не билось. И кожа была ледяной. Я думала, что тоже умру. Распадусь на частицы. Клянусь, Антал, я по-настоящему тебя любила. Как могла. И поэтому была готова на что угодно, лишь бы ты вернулся. И мои молитвы, видимо, были услышаны, потому что в ту же секунду в твоей комнате появился Сальваторе. Он смотрел на твоё тело, и в его глазах в тот момент я увидела всепоглощающий ужас. Кажется, он тоже оплакивал тебя. Он не верил… Он припал к твоему телу, обхватил руками и тряс. Антал застыл на месте, внимательно слушая рассказ Тенебрис. Он не перебивал, лишь смаргивал неуёмные слёзы с ресниц. — Сальваторе игнорировал меня и только лихорадочно хватался то за твоё лицо, то за руки. Он старался до тебя достучаться, и меня эта картина поразила. Я никогда не понимала его стремление о тебе заботиться, но видела, что его горе было настоящим. Он в ту ночь тоже потерял тебя, не только я. Всё повторял и повторял: «Антал… Антал, как же так?.. Как же это случилось?!». А потом я стала умолять его. Сказала, что сделаю что угодно, лишь бы он вернул тебя к жизни. Взамен Сальваторе поставил лишь одно условие: я должна была поклясться, что не притронусь к благословлённым. Ни к кому из них. — Поэтому ты не вредила Элейн, хотя и могла? — спросил Антал. — Да. — И что потом? — Как ты понял, я согласилась на его условие. И он вернул тебя к жизни. Не знаю, как, но догадываюсь: Сальваторе отдал свою. Поэтому его душа распалась на частицы — на козлят. Не представляю, догадывался ли он о таких последствиях или нет, но в любом случае пошёл на это. Видимо, ты был для него очень важен. Так же, как для меня. Антал не удержался на ногах и всё-таки осел на кровать, обхватив тяжёлую голову руками. Перед глазами плыло, в ушах стоял звон. В такую правду поверить было непросто. Как так вышло, что для Тенебрис его жизнь ничего не значила, а для Сальваторе напротив — значила так много? По какой причине? Но на этот вопрос богиня ответ явно не знала. Тогда Антал задал следующий: — Почему не рассказала мне про Павшее Войско? — Потому что боялась. Ты никогда не подчинялся мне полностью, и я не могла так рисковать. Павшее Войско — лишь в твоих руках грозное оружие. Ты мог использовать его против меня. Мог нарушить все мои планы. И, опережая твой вопрос, отвечу сразу. Планы заключались в том, что Вейлин должен был сделать всё то, чего не сделал ты. Он убил принца, потом короля, а дальше добрался бы и до остальных. Попутно он использовал бы Рамона, чтобы отыскать могилу Вогана. И спустился бы в неё. — А какова моя роль в твоём плане? — Тебя мне оставалось только контролировать. Иначе повлиять не получалось. Ты не должен был узнать о Павшем Войске и тем более о родстве с Джокестой. Я верила также, что у меня получится настроить против тебя благословлённых. Тогда ты вернулся бы ко мне, потому что больше тебе попросту некуда идти. — Поэтому продолжала запугивать меня через Вейлина? Тенебрис опустила глаза и закивала: — Я старалась сделать так, чтобы ты в один момент вышел из себя, как тогда, на аукционе. Мне хотелось, чтобы Элейн и все остальные увидели в тебе чудовище. Может, тогда ты, потеряв контроль, перебил бы их. Вейлин всегда был рядом. Я приводила его к тебе. — А настоящее имя Вейлина… Беренгар Леандр? — Да. — Как он мог столько лет скрываться? Как смог обманывать всех вокруг? — Он ведь был моим козырем в рукаве, Антал. Впервые за столько лет целых два прескверных в одно столетие. Я постаралась сберечь его. Антал горько усмехнулся, злобно сверкнув глазами: — Да, уж его-то ты сберегла! — История Беренгара простая. Ты прочитал её часть в летописях в Амисс. Вот только его не преследовали солдаты… Точнее, преследовали, но не его. А человека, который лишь притворился им под воздействием «безволья». Так же, как Ансуре Гишар. Беренгар мастерки владеет проклятиями и способен повелевать проклятыми, как ему угодно. Он буквально приказал заменить его, стать им. И двадцать четыре года назад вместо него ошибочно убили невинного, решив, что прескверный повержен. Сейчас история повторилась. — А что потом? Как он смог дослужиться аж до командира королевской армии? Тенебрис пожала плечами, прохрипев: — Его никто никогда не видел. Он действовал осторожно. Потому смог без труда поступить на службу к Ашеалу Болье, а потом по его же рекомендации попал во дворец. Беренгар был способным солдатом. И, к тому же, намеренно сближался с твоим отцом. Ему также без труда удалось завоевать доверие королевской семьи. Без моего ведома Беренгар ничего не предпринимал. Я выжидала, поэтому столько лет он выполнял лишь один мой приказ: не вызывать подозрений. Беренгар жил рядом с благословлёнными, изучал их. И ударил в самый неожиданный и неподходящий для них момент — когда угасло благословение. Он ведь был рядом с принцем и принцессой даже в ночь, когда тебя поймали в храме Амисс. Я рассчитывала на то, что вы объединитесь и убьёте наследников семьи Дезрозье. Но ты решил сдаться им. — Понятно, — тихо произнёс Антал. В голове его складывались пазлы. — Мне теперь многое понятно. Итак, следующий вопрос: зачем нужно было посылать Ансуре к Рамону сейчас? — Ансуре не соврал Рамону, рассказав план. Беренгар посчитал, что юный господин Беланже, увидев Бартоломью, сломается. И сделает всё, что ему скажут, лишь бы упокоить наконец несчастного принца. В крайнем случае Рамон должен был умереть и не вернуться к тебе. Тогда он ничего не рассказал бы. Вот только… удивительно, но Бартоломью не напал на него. Рамон не справился бы с ним, это точно. Но проклятый принц и пальцем его не тронул. Разве так бывает, Антал? Как проклятый смог воспротивиться желанию причинить боль? Беренгар не ошибся, когда сказал мне, что первым стоит убрать именно принца. Он знал, что тот слишком силён. Даже такому мощному проклятию сопротивляется до сих пор, хотя мёртв давно. Там, внутри него, ничего уже не осталось. Антал вспомнил, как тогда, в театре, Бартоломью изо всех сил старался не навредить Элейн. У него даже случались проблески сознания, он пытался поговорить. И вправду с трудом верилось… Насколько же он был силён!.. И не столько телом, сколько сердцем. Антал очень его уважал. Даже скорбел. И для этого совсем необязательно было знать его при жизни. — Почему Вейлин… или Беренгар выбрал именно господина Гишара? — спросил он. — Только потому, что он всегда был рядом. Был привязан к семье Беланже. Но действовал Беренгар не только через учителя. Была ещё некая госпожа Реверди. Ты, должно быть, помнишь её. Она обращалась к тебе за помощью. Слушать всё это было невыносимо, и, кажется, с каждым сказанным словом у Антала всё сильнее сжималось сердце. Пострадало так много хороших людей… Они были лишь пешками, жизнь которых ничего не стоила. — Это он убил её? Тенебрис ответила честно: — Да. Через неё Беренгар пытался подобраться к козлёнку на аукционе. Запугивал. Не оставил выбора. Но она не смогла пойти на кощунство. И, чтобы Евадне ничего не рассказала вам, убил. Она была на том вечере, помнишь? Я знаю об этом, потому что Беренгар тоже там был. Евадне казалась ведомой. Ею оказалось просто манипулировать. И никаких подозрений она не вызывала. — Зачем вам нужен был третий козлёнок с аукциона? Вам всегда было известно, что последний — в могиле Вогана. Без него Сальваторе всё равно не вернуть. — Остальные два козлёнка были под защитой во Дворце Дезрозье, а Беренгар не мог действовать при тебе. Поэтому мы планировали получить третьего, чтобы хотя бы его уничтожить. Хотели перехватить раньше вас. Всё осложняло твоё присутствие рядом с благословлёнными. Тенебрис сморщилась и почти выплюнула слова: — Элейн будто чувствовала с самого начала. Она победила, когда приблизила тебя к себе. Всё пошло не по плану. Ты слишком близко подошёл к правде. А теперь стоишь перед могилой моего сына с живым Рамоном… У меня был такой шанс именно в это столетие, Антал!.. Понимаешь? Благословление угасло, защищать могилу некому. У меня всё получилось бы. Я верила, что и тебя по итогу верну. Но, выходит, слишком плохо тебя знала. Последние слова дались Тенебрис с трудом. Она произнесла их с горькой улыбкой, утирая слёзы. — И вот теперь ты знаешь всё, — подытожила богиня. — Я ничего не утаила, клянусь. Как ты сказал, в этом попросту больше нет смысла. К концу разговора Антал мало что соображал. Переварить услышанное сложно. На это, должно быть, понадобится даже не один день. Или год. Он не знал, что сказать, и вопросы закончились. Внутри по-прежнему кипели эмоции: ярость, обида, сожаления. Но сильнее всего где-то в сердце отзывалась боль. И слёзы всё никак не высыхали. — У меня ничего не осталось, Антал, — промолвила богиня, прижав дрожащие руки к груди. — Вряд ли я могу просить тебя о чём-то, но всё же рискну. Пожалуйста… Умоляю тебя, не убивай Вогана!.. Ты можешь поступить так, способен сам решить. Ведь ты — прескверный, обрётший волю. Антал поднял на неё взгляд, полный ненависти. Тенебрис так и отпрянула, словно обожглась. — Ты не имеешь права о чём-либо меня просить, — прошипел он сквозь зубы. — И не надейся на снисхождение. — Убей меня! Меня, но не моего ребёнка! — Тенебрис бросилась ему в ноги, наконец покинув холодный угол. Антал смотрел на неё без капли жалости. Его совершенно не трогали её слёзы и мольбы. Тенебрис для него умерла, утратила всякое значение. Её боль — её проблема. Пустой звук для Антала. Он ненавидел богиню всей душой, хотя до сегодняшнего дня не верил, что на это способен. Не способен он отныне и на прощение. — Ты не была милосердна ко мне ни дня моей жизни, — с презрением промолвил Антал. Он сморщился, бросив холодный и колючий взгляд на богиню. — Я прошу милосердия не к себе, а к Вогану. Он ничего тебе не сделал. Всё, что успел сделать мой сын, это только настрадаться вдоволь! Антал порядком устал. Его страшно утомил и вид Тенебрис, и её поганая обитель. Он хотел уйти. Но перед уходом решил поставить ультиматум: — Я пощажу твоего сына, а ты взамен отзови Беренгара, где бы он ни был. Прикажи ему бездействовать и ждать меня. Я лично приду и вырву ему кадык. И учти, Тенебрис, если к моему возвращению из могилы пострадает хоть кто-то, я и тебя задушу. Терять мне будет нечего. И ты — уж точно не потеря. Теперь я на это способен. Достану тебя из-под земли, найду, где бы ни была. Тебе ясно? — Поклянись, Антал. Прошу, поклянись. Если с Воганом что-то случится, я это почувствую сразу же! Поэтому, умоляю, не обманывай меня. И я честно сдержу своё слово. — Никаких клятв ты больше не дождёшься. Тебе придётся поверить на слова. А теперь прощай, Тенебрис. Богиня больше не успела ничего сказать. Антал зажмурился и провалился в небытие. А открыл глаза уже в реальном мире, ощутив холод земли.