Неискушённый

По пути Элейн рассказала Анталу о том, что произошло. Она плакала, но заверяла, что хорошо держится. От горя не сломается. Однако почему-то прескверному казалось, что о чём-то королева умолчала. Не захотела рассказывать в силу каких-то обстоятельств. Или попросту из-за того, что ей было больно об этом даже думать. Антал не был уверен, но сердцем чувствовал: случилось что-то ещё. Допытывать Элейн сейчас не стал, как и рассказывать о том, что в свою очередь произошло с ним. Он видел, в каком та состоянии… заметил также синяки на руках. Много. Но спрашивать о них опять же не решился. Сейчас не подходящий момент. И, возможно, Элейн сама расскажет потом. — Не понимаю только, почему Рамон вдруг решил вернуться во дворец, — задумался Антал. — Возможно, он понял, что не сможет вызволить тебя из могилы, потому явился просить о помощи. Так или иначе, мы спросим у него. Рамон расскажет. — Да, — согласился Антал. Он всё никак не мог согреться и дрожал. — Это точно. Элейн гнала коня вперёд. Они миновали деревни на окраине Эрхейса, потом города. Неслись прямо по улицам, выбирая самые короткие пути. Очень уж спешили во дворец. И спустя пару часов наконец добрались. Вдвоём они спрыгнули с коня и вбежали внутрь, сразу же направившись в покои королевы. Антал успел ужаснуться происходящему вокруг: всюду трупы и кровь. А в самих покоях тела семьи Беланже. У кровати — мёртвый Беренгар Леандр. Элейн подскочила к Рамону, крикнув: — Быстрее, Антал! Ну же! Прескверный вытянул руку и зашептал на проклятом языке, забирая проклятие Рамона себе. Он чувствовал скверну, медленно выходящую из тела благословлённого. От воздействия её покалывало кожу. Её оказалось очень много, она успела осесть в каждом органе, в каждом сосудике Рамона, поэтому теперь отпускала его неохотно, всё цеплялась и липла, точно самый настоящий паразит. Рамон тем временем никак не реагировал. Тело его оказалось холодным. Лицо — белым. Цвет ему придавала лишь кровь, успевшая засохнуть. Элейн заботливо положила его голову себе на колени и нежно гладила, шёпотом молясь. Она покачивалась из стороны в сторону, то ли желая утешить Рамона, то ли из-за сильного волнения. — Проснись, пожалуйста, — просила королева, кусая губы. — Открой глаза. Дыши! Антал не терял концентрацию, хотя тоже нервничал. От одного только беспомощного вида Рамона делалось дурно. И в голове не укладывалось, как он, лишённый благословения, смог противостоять прескверному? И не просто противостоять, а убить! Лицо Беренгара разбито всмятку. На нём не разглядеть ни глаз, ни носа, ни рта. Откуда Рамон нашёл в себе силы дать такой мощный отпор? Немыслимо! И это был последний его рывок. — Вставай, Рамон, давай же… — шептал Антал. На глаза его навернулись слёзы. — Ты ведь друг мой первый и единственный. Ты один из лучших людей на этом свете. Ты нужен нам и королевству. Вставай же! Поднимайся! Скверна полностью покинула тело благословлённого. Элейн тут же прижала ухо к его груди и прислушалась. — Бьётся, — объявила она. — Антал, он жив! Прескверный присел на корточки устало, спрятав лицо в ладонях и облегчённо выдохнув. — Проверь других пострадавших. Вдруг кому-то ещё можно помочь? Антал кивнул и встал, зашагав меж тел. Вытянув руки, он нащупывал проклятия, хватался за них, словно за занозу, и вытаскивал, тянул к себе. Остановился возле госпожи и господина Беланже, надеясь на лучшее. Как вдруг Эней судорожно вздохнул и дёрнулся, хотя всё ещё не пришёл в себя. — О спасибо! — воскликнула Элейн, сложив руки в молитве. Она благодарила судьбу. — Спасибо! Спасибо! А вот Надайн не реагировала. И даже после того, как Антал избавил тело её от скверны, благословлённая так и осталась неподвижна. Глаза её распахнутые смотрели в никуда. Не было в них жизни. И сердце её, как выяснилось, больше не билось. — Госпожа Беланже мертва, — хрипло произнёс Антал, с искренним сожалением опустив взгляд. Элейн тихо заплакала. Она продолжала гладить Рамона по голове и качаться из стороны в сторону. Сил уже не осталось рыдать, а слёзы всё текли и текли. Антал тем временем проверил и остальные тела: осмотрел солдат и тех несчастных слуг, что не успели разбежаться. Среди них тоже не оказалось выживших. Скрюченные и переломанные лежали они, заливая кровью паркет. Снова. Трагедия вновь бесцеремонно ворвалась во Дворец Дезрозье и, как в прошлый раз, посеяла лишь хаос и смерть. В стенах бывшего божественного пантеона опять тихо. Опять воздух сделался тяжёлым, пахнущим железом. Антал думал о том, каково Элейн видеть всё это снова. Как будто первого раза не было достаточно! Сможет ли она жить здесь теперь? Место, в котором она выросла, вероятно, родным больше не казалось. Ведь уже после первого кровопролития и смерти принца королева не хотела возвращаться. В коридор вдруг осторожно заглянул мужчина. Антал его раньше не видел, оттого и насторожился. Однако он быстро понял, что человек за углом напуган. Он дрожал, и уголок рта его нервно подёргивался. — Кто вы? — спросил прескверный. — А вы? — храбрясь, осведомился мужчина. — К-как вы оказались во дворце?! Из покоев показалась Элейн, услышав разговоры. Она, взглянув на напуганного незнакомца, вдруг воскликнула: — Господин Гроссо! Вы живы! — Моя королева! — срываясь на плач, ответил он. — Слава Пресвятому Сальваторе, и вы в порядке! Я… я… просто не знал, что делать! — Есть ли ещё выжившие? — Да! Мы все собрались внизу, спрятались на кухне. Там множество острых предметов есть. И дверь завалили! Но я взял на себя смелость проверить, остался ли кто-то ещё. Вот и вышел. А нашёл вас! Нервы его сдали. Господин Гроссо упал-таки на колени и разрыдался. — Я думал, умру от ужаса, пока бродил по коридорам! — причитал он, всхлипывая. — Так боялся найти вас мёртвой! Слуги сказали, что во дворце прескверный! И вот я пошёл искать вас, а наткнулся на этого странного господина… Он указал на Антала. — И подумал, что уже и мародёры сюда нос сунули! Или того хуже — бездомные оборванцы! Антал тихо вздохнул, пробубнив: — Да уж, что-то всё-таки остаётся неизменным. Выглядел прескверный, конечно, неважно. Одежда, не успевшая до конца высохнуть, была местами порвана, волосы свисали грязными слипшимися локонами, падая на лицо, а под глазами залегли глубокие синяки. — Покурить бы, — вдруг произнёс он, сам от себя того не ожидая. — Я, если позволите, выйду на воздух. И ушёл. Оказавшись на балконе, где совсем недавно состоялась коронация Элейн, он нащупал в кармане брюк портсигар. Удивительно, что он не потерялся за время всех обрушившихся на его бедовую голову приключений. Внутри обнаружились две отсыревшие сигареты. И всё равно Антал достал одну, чтобы хотя бы подержать её во рту. Кажется, только сейчас он смог по-настоящему остановиться и выдохнуть. Теперь ведь всё будет хорошо? Внутри теплилась надежда на то, что сложности позади. Всё плохое, что могло произойти, уже произошло. Скоро вернётся Сальваторе, Рамон придёт в себя… Но что делать с Тенебрис? Она точно нанесёт удар. Не стерпит убийство Вогана и отомстит. Это лишь вопрос времени. Вероятно, сейчас у неё нет сил на злость. Богиня, наверное, всё ещё собирает себя по кусочкам, предаваясь скорби. Но она вернётся, в этом сомнений нет. Холодная рука Элейн мягко опустилась на плечо Антала. Он вздрогнул, обернувшись. Королева больше не плакала, только переминалась с ноги на ногу неловко и ёжилась то ли от холода, то ли от переживаний. Она, глядя ему в глаза, залепетала: — Антал, послушай. Я должна объясниться. Когда явилась Тенебрис, я… мне стало так страшно… Но я никогда!.. Никогда не предала бы тебя! Прошу, услышь. Для меня важно, чтобы ты об этом знал. Моё молчание тогда, должно быть, тебя очень ранило. Поэтому я… Договорить Элейн не успела. Антал крепко обнял её, вдыхая аромат волос. Она в свою очередь прижалась посильнее, вцепившись в складки его рубашки. — Я правда был напуган, — ласково заговорил Антал. — Даже меня появление Тенебрис ошарашило. Но убежал я вовсе не из-за обиды, Элейн. Тогда я попросту не видел другого выбора. Нужно было отвадить от тебя Тенебрис. Я должен был сделать так, чтобы её ультиматум утратил смысл. Поэтому и решил самостоятельно достать последнего козлёнка. А потом меня отыскал Рамон. И так много всего случилось! Я обязательно расскажу обо всём, но не сейчас. Пожалуйста, дай мне отдохнуть для начала. Я страшно устал. Антал не выпускал королеву из объятий, не желая расставаться больше никогда. Игнорировал боль в покусанном плече, не обращал внимание на слабость в ногах и хватался за Элейн, как за спасение. Сил придавала разве что мысль о том, что сегодня он уснёт рядом с ней, чувствуя тепло рук и слушая дыхание. — Я люблю тебя, Элейн, — произнёс прескверный. — И я всегда возвращался бы к тебе. Сотни, тысячи раз, но к тебе одной. Лишь воспоминания о твоих глазах и улыбке вели меня вперёд и не давали опускать руки. Спасибо, моя дорогая, что вытащила меня из могилы. — Это тебе спасибо, Антал. За всё! За то, что ты есть в моей жизни. Я благодарна судьбе за то, что обрела тебя. И проклинала себя за то, что могла потерять… — Не потеряешь. Только если сама захочешь, тогда я уйду. В противном случае, буду рядом до самой старости, до тех пор, пока звёзды на небе не погаснут. До скончания времён. А случится это много позже, чем наша смерть. На балконе появился господин Гроссо: — Моя королева, тела убитых по вашему приказу в подвал спустили. Слуги уже начали уборку. Козлёнка отнесли к остальным трём. Господина Беланже старшего и господина Беланже младшего расположили в покоях, лекарей к ним пригласили. Какие ещё будут указания? — Тело Вейлина Гонтье не кладите к остальным, — сурово ответила Элейн, тут же помрачнев. — А куда же его, госпожа? — В море. На корм рыбам. И камни к нему привяжите, чтобы и не думал всплывать. Пусть на дне гниёт. Господин Гроссо побледнел, вероятно, испугавшись жестокости королевы, и дёрнул уголком губ. — Но его же… его же отмолить надо… — Я неясно выразилась? — вдруг рявкнула она. — Ни одной молитвы он не услышит. И покоя не найдёт. И даже могилы у него не будет. — Не ругайтесь, моя королева! Я же ведь советник, поэтому не настаиваю, а только советы даю… — Я бы и рада к вам всегда прислушиваться, да только вот вы советовали мне господина Бонхомме поймать и запереть, словно дикое животное. А он вот — стоит рядом. Рамона и Энея Беланже спас. Последнего козлёнка во дворец вернул. Советник сделался совсем белым и нервно сглотнул, уставившись на Антала. Дело было в том, что он с жаром требовал найти и пленить человека, которого, как оказалось, и в глаза ни разу не видел. Поэтому сразу и не понял, кто перед ним. Ещё и бездомным оборванцем обозвал! Прескверного! — П-простите… — застонал он, хватаясь за сердце. — Если бы я только знал!.. — Рекомендую вам трепетнее относиться к своей работе, а не только званием советника кичиться. — Элейн была очень серьёзной. Она больно сверлила господина Гроссо взглядом. — Идите. Раздайте указания слугам. И велите приготовить ванну. Но не в моих покоях, а в любых других. В свои я больше не войду. — Слушаюсь, госпожа! — советник тут же ушёл. Очень торопился. Боялся, наверное, навлечь на себя ещё больший гнев. Антал и Элейн ещё какое-то время стояли вдвоём, обнимаясь. Молчали. Но холодный ветер не дал как следует насладиться осенним пейзажем, и вдвоём они вошли внутрь. Вскоре была готова ванна, и Антал первым делом направился туда. Забравшись в горячую воду, он откинулся назад и прикрыл глаза. Перед этим глянул в зеркало и пожалел, увидев свои поседевшие волосы и тусклые глаза. Да и тело выглядело, мягко говоря, непривлекательно: оно пугало болезненной худобой. Тут и там пестрели синяки, а на плече теперь останется уродливый шрам. Следы от зубов Вогана никогда не позволят забыть о том, с чем именно ему довелось столкнуться. И вот, сидя в горячей воде, Антал успокаивал себя тем, что обязательно вернёт прежнюю свою форму. Начнёт хорошо питаться, выспится как следует, и на щеках снова появится здоровый румянец, а в глазах — искра. Дверь приоткрылась, в ванную заглянула Элейн: — Можно я посижу с тобой? Помочь тебе вымыть волосы? — Я был бы рад, — ответил Антал. Королева вошла, бегло окинув его взглядом и, несомненно, подметив каждую ранку. Она взяла в руки кувшин с чистой водой и подошла, принявшись поливать волосы прескверного. — Может, лекарю стоит осмотреть твои раны? — Не стоит. Всё хорошо. Они заживают. Пальцы её приятно массировали голову. Антал едва не застонал от удовольствия, снова прикрыв веки. Все негативные мысли тут же ушли, как по волшебству. — У тебя в волосах тина, — сказала Элейн. Антал безразлично отмахнулся: — Ой, да чего там, наверное, только нет после весьма интересного времяпрепровождения в лесу. Не удивлюсь, если и лягушку найдёшь. Королева усмехнулась. Когда она смыла волосы Анталу, взялась за мочалку и начала тереть теперь спину. Попутно она смахивала со лба пот. В ванной было достаточно жарко, но Элейн даже не закатала рукава своего кафтана. Антала это удивило. Он вспомнил вдруг о синяках, которые видел на её руках. Неужели она прячет их? Стыдится? Антал мягко и осторожно произнёс: — Тебе ведь душно. — Немного, — ответила она. — Так почему кафтан не снимешь? Переоделась бы во что-нибудь лёгкое. Ты даже рукава не подняла. Элейн реагировала странно. Такой её Антал не видел никогда, хотя ему казалось, что знал он её очень хорошо. В худшие её моменты был рядом. Но сейчас вела себя королева необычно. Пугающе. Она отстранилась, сжав губы. Должно быть, и сама того не заметила. Будто действовала по какому-то наитию, ещё и в себя вдруг погрузилась. Выглядела потерянной. Даже взгляд остекленел. Всё это Антал наблюдал лишь пару мгновений. Элейн очень быстро взяла себя в руки и попыталась натянуть улыбку. Она непринуждённо ответила, пожав плечами: — Да как-то не подумала. Тогда Антал решил спросить в лоб: — Откуда у тебя синяки на руках? Ты ведь прячешь их от меня. — Считаешь, что я что-то скрываю? — Мне так кажется. — Вейлин напал на меня. Я ведь рассказывала, как всё было, пока мы ехали во дворец. Отсюда и синяки. Не думала, что ты заметишь. — Так зачем прятать? — Да какая разница?! — вдруг сорвалась Элейн и повысила голос. — Что за допрос, Антал? Я просто хотела побыть с тобой. Причём тут вообще мои синяки? Ерунда! Тебя не должно это заботить. Антал встал вдруг и вылез из ванной, накинув на себя халат. Он молчал, чувствуя, как устоявшееся в душном воздухе напряжение нарастало. Вспышка гнева Элейн вызвала злость и у него самого — сказывалась усталость, но ругаться он не собирался. Потому что видел: королева не нападает, а защищается. Он спокойно ответил, завязывая пояс: — Меня заботит всё, что связано с тобой, Элейн. А потом с нежностью посмотрел на неё. — Худшее, что ты можешь делать, это обманывать меня. Но я не обвиняю тебя сейчас, а хочу разобраться. Потому что это важно для меня. Ты важна. Я вижу, что тебя что-то мучает. И, честно говоря, догадываюсь, что именно. Ты можешь не рассказывать, только ответь: Вейлин не просто напал на тебя, так ведь? Он сделал что-то ещё? Элейн поджала губы и поставила кувшин на тумбу. Должно быть, боялась уронить — руки её затряслись. Она не отрицала, а Анталу и не требовалось других подтверждений своей догадке. — Не успел, — вдруг ответила Элейн. — Но хотел. Она скривилась от боли и отвращения. — Рамон пришёл вовремя. Если бы не он… Королева слабо опустилась на корточки, обняв себя. Антал присел рядом. Какой же хрупкой и беззащитной сейчас казалась его сильная и стойкая Элейн! Но опять же, таковой она лишь казалась. У неё хватило мужества остаться один на один со своим ужасом. Она собиралась молчать и скрывать дальше, словно ничего и не было. Но нашла в себе смелость рассказать. Надо ли говорить, какую злость испытывал в свою очередь Антал? Он впервые в жизни искренне жалел о том, что Вейлин уже мёртв. Будь он жив, непременно страдал бы. Антал не оставил бы на нём живого места. Эта сволочь от боли откусила бы собственный язык. Но, конечно, по большей части руку к этой трагедии приложила непосредственно Тенебрис. Без её приказа верзила так и держался бы в стороне, никого не трогая. Антал отчётливо понимал: случившееся с Элейн — прямое послание ему. Именно через Элейн богиня хотела причинить ему боль. И у этой ядовитой суки, переполненной желчью и скверной, получилось. — Почему ты не хотела мне рассказывать? — спросил Антал. — Я эту грязь на себе физически чувствую. Не хотела, чтобы её ещё и ты увидел. Мне хотелось похоронить это в себе и всё. А что касается Вейлина — он уже отплатил сполна. Он не волнует меня больше. И мне осталось только пережить случившееся. А потом забыть. Элейн опустила глаза. — Теперь ты знаешь. И взамен на мою честность, прошу тебя, Антал: никогда больше не поднимай эту тему. Он с пониманием закивал в ответ, а потом спросил: — Тебе хочется побыть одной? — Нет. Будь рядом. — Что я могу сделать для тебя? Она подумала пару мгновений, а потом сказала: — Помоешь мои волосы, как я твои? — Всё, что угодно, Элейн. — Антал оставил поцелуй на её виске. — И в завершение этого разговора позволь сказать: клянусь, больше никто и никогда не притронется к тебе. Я не прощу всякого, кто посмеет причинить тебе боль. Она кивнула, веря каждому слову. Вдвоём они пережили слишком много ужасающих событий. Некоторые из них даже клеймили их тела и души шрамами. Но они будут собирать друг друга по частям снова и снова, исцелять. Заполнять собою образовавшиеся дыры. Видимо, судьба для того и свела двух людей из разных миров. Чтобы в конце концов они построили один большой, общий. После ванны Антал уложил Элейн спать, а потом наконец уснул сам, удобно растянувшись на мягких перинах. Закрывая глаза, он не размышлял над тем, что принесёт завтрашний день. Решил: что бы это ни было, сейчас он будет спать. Несмотря ни на что. И проспит долго, не увидев ни единого сна. В противном случае сойдёт с ума от недосыпа. И ночь оказалась благосклонна к уставшему прескверному. Она была тихой и спокойной. Оказалось, что проспал Антал целые сутки. Его не тревожили или, быть может, не смогли добудиться. Так или иначе, ему удалось выспаться. Чувствовал он себя хорошо, даже аппетит появился. Потому он встал, оделся в чистые вещи, приготовленные слугами, и расчесался, после чего вышел из покоев. Мимо пробегала служанка. Антал обратился к ней: — Скажите, пожалуйста, где я могу найти госпожу Дезрозье? — Она у себя в кабинете, господин. Работает. Велела не беспокоить. — Служанка говорила почти шёпотом, нервно озираясь. Недавние события, конечно, подкосили обитателей дворца. Все на нервах, всем страшно. Даже по коридорам слуги передвигались быстро, осторожно заглядывая за углы. Антал решил, что отвлекать Элейн от дел государственных не станет, и она сама найдёт его, когда освободится, поэтому направился в трапезный зал, чтобы наесться досыта. Он спустился вниз, потом свернул к большим красивым дверям, но столкнулся вдруг с Энеем, чему очень удивился и обрадовался. — Господин Беланже! — воскликнул он. — Вы пришли в себя, какое счастье! Эней тепло улыбнулся и закивал: — Да. Уже на ногах. Просто чудо, что мне удалось выжить. Это ваша заслуга! Спасибо вам, господин Бонхомме. — Элейн знает? — О да, конечно. Первым делом я послал за ней, как только открыл глаза. Мы уже виделись с ней. — А Рамон? Как он? Эней, пусть и улыбался, но губы его дрожали. Никогда у него не получалось убедительно создавать видимость того, что с ним всё в порядке. Как ни старался господин Беланже изображать счастье, истинные его чувства всегда отражались как на лице, так и в каждом движении. Он слабо ответил: — Рамон ещё не очнулся. Антал тут же заверил его: — Всё будет хорошо, вот увидите. Рамон многое пережил. И сейчас нам нужно лишь подождать, пока он наберётся сил. Главное, что беда миновала, и проклятие больше не разрушает его изнутри. Он исцеляется. Эней закивал, впитывая каждое слово, а потом вдруг неловко предложил: — Господин Бонхомме, можем ли мы вместе поужинать? Составите мне компанию? Мне одиноко. Антал охотно согласился: — Конечно. Я буду рад. И вдвоём они вошли в трапезный зал, а потом уселись за стол, ожидая, пока подадут еду. Энею хотелось поболтать, но он будто не знал, какой разговор завести. Может, боялся показаться навязчивым и не хотел докучать Анталу. Всё-таки знакомы они недавно, раскрыться друг другу не успели. Но прескверный всем своим видом старался показать, что на диалог, каким бы он ни был, настроен. Общество господина Беланже старшего ему было приятно. Вокруг него всегда царила какая-то особая атмосфера спокойствия и тепла. Такой человек никогда не осудит другого, и скандалить он не любитель. — Как вы себя чувствуете сейчас? — поинтересовался Антал, решив разрушить стену между ними. Эней подскочил: — О, господин Бонхомме, это ведь я должен поинтересоваться о вашем самочувствии! Элейн рассказала о том, что вы побывали в могиле Вогана. Не представляю, через что вы прошли! А со мной всё в порядке. Ну… я так думаю. Проклятие меня не убило, хвала Пресвятому Сальваторе. И вам, конечно же. До сих пор этим фактом поражён. — В вашем роду, надо сказать, весьма сильные мужчины, — заметил Антал. — Уверяю вас, проклятие, наложенное Вейлином Гонтье, было мощным. Он наслал на вас «проклятые муки», как и на Рамона, но пожелал, чтобы они подействовали сразу же. Он намеревался вас убить. А вы выстояли. — Если бы вы не подоспели вовремя, я умер бы. — Вы ждали меня не один час, господин. Я восхищён вашей стойкостью. Эней смущённо опустил взгляд: — Благодарю за тёплые слова, господин Бонхомме. Я рад, что остался жив. Счастлив, что смог увидеть Рамона. Он обещал вернуться живым, вы знаете? Поклялся мне перед тем, как отправиться на ваши поиски. И слово своё сдержал. Лицо его озарила гордая улыбка: — Мой непоколебимый, дорогой… сын. Последнее слово Эней произнёс тихо, но без всякого стыда. Антала это тронуло, и он улыбнулся тоже. Но господин Беланже вдруг снова сделался тревожным и опечаленным: — Ума не приложу, как он отреагирует, когда узнает, что мама его погибла. Как будет смотреть на меня, зная, что я не сберёг её? Антал потянулся к нему и коснулся плеча: — Рамон будет смотреть на вас так же, как и всегда: как на наставника и уважаемого родителя. Как на пример. Потому что он будет знать: вы ничего не могли сделать, а если бы могли, то ценой собственной жизни защитили бы Надайн. Но вы столкнулись с опасным и грозным противником, господин Беланже. Таких даже с благословением, порой, не побеждали. Рамон совершенно точно будет счастлив знать, что вы живы и здоровы. — Вы так думаете? — с надеждой спросил Эней. — Клянусь. — Тогда я вам верю, господин Бонхомме. В трапезный зал внесли подносы с едой. И в эту же секунду дворец вдруг с оглушительным стоном содрогнулся. Служанка, несущая блюда, вскрикнула и уронила тарелки на пол, а потом рухнула и сама. Стол и стулья подпрыгнули, картины на стенах покачнулись. Антал и Эней с беспокойством переглянулись. «Неужели Тенебрис?» — пронеслось в голове у прескверного. И снова дворец затрясло. Служанка завопила и уползла в угол, закрыв голову руками. Антал собирался было вскочить и побежать за Элейн, но Эней остановил его. Благословлённый был спокоен, и Антал расценил это как хороший знак. — Постойте, — произнёс господин Беланже. — Кажется, дворец взлетает. — Взлетает? — не понял прескверный. — Божественный пантеон вновь стремится к небесам. И тогда Антал начал понимать. Внутри всё задрожало от волнения, но на сей раз оно было приятным, потому что происходило что-то хорошее. Правильное. — Неужели… — сорвалось с его губ. — Сальваторе? Как по команде, они вышли из-за стола и побежали к хранилищу, где держали всех четырёх козлят. Дворец тем временем действительно начал подниматься, а Антал с Энеем едва удержались на ногах. Пробегая мимо перепуганных слуг, они поспешили их успокоить: — Всё хорошо! Не бойтесь! Дрожащие окна вдруг со звоном распахнулись. От внезапно ворвавшегося ветра подлетели шторы. И, судя по звуку, снаружи сломался мост, который отстроили совсем недавно. Он с треском разломался, по частям падая в разбушевавшееся море. Антал и Эней бежали всё быстрее и ворвались в хранилище, точно воры, желающие унести в карманах богатства королевской семьи. Но интересовали их вовсе не сокровища. Вдвоём они так и застыли на пороге, уставившись на хрупкого юношу, сидящего на полу. Он был нагой. Волосы его серебристые закрывали лицо. Ещё вчера на его месте спали, прижавшись друг к другу, чудесные козлята. Эней низко поклонился, не растерявшись: — Пресвятой Сальваторе! А потом стянул с плеч накидку и заботливо укрыл ею плечи бога. Только тогда Сальваторе поднял взгляд золотистых глаз и огляделся. Тело его источало яркий свет, и, кажется, даже воздух вокруг стал горячим. Антал не знал, как реагировать. Он только смотрел на Сальваторе с восхищением и благоговением. Как на самое прекрасное природное явление или же как на невероятной красоты чудо, посланное вселенной. Казалось, от одного только вида его по щекам должны катиться слёзы, а сердце — замирать в груди. Бог медленно встал на ноги, взглянув на Антала. Он выглядел совсем как мальчишка с растрёпанными волосами. Невинное лицо его вдруг озарила улыбка. Он подошёл к прескверному. Антал удивился, поняв, что был выше его на целую голову. — Ты стал таким взрослым! — воскликнул бог, хихикнув. — Возмужал! Ты стал… другим. Ты ведь меня помнишь? — Конечно, — дрожа, ответил прескверный. Эней стоял в стороне и только наблюдал, боясь помешать. — Я тоже хорошо помню тебя, а вот всё остальное — смутно. Это ты вытащил часть меня из могилы Вогана? — Да. Сальваторе изумился: — Невозможно! Я не верил, что это случится. Но, признаться, очень надеялся. Я ждал, что ты за мной придёшь, Антал. — Но почему? Почему именно я? Почему… — Вопросов у тебя накопилось, конечно, — бог снова хихикнул, совсем по-детски, беззаботно. — И я на все отвечу. Но сначала… Он вдруг крепко обнял Антала, как когда-то очень давно, в далёком детстве. И, как и в те времена, прескверный застыл, ошарашенный внезапным проявлением тепла. — А теперь дайте мне немного времени. Чуть позже я позову тебя, и мы поговорим. Антал кивнул, Эней поклонился. А Сальваторе как ни в чём не бывало плавно побрёл куда-то, покинув хранилище. Он аккуратно ступал босыми ногами по холодному полу, двигаясь бесшумно и мягко. Словно изящный лебедь. А потом он исчез за поворотом. И к этому моменту дворец, вновь ставший божественным пантеоном, вернулся в прежнее своё положение — воспарил к небесам, замерев в воздухе. Антал ждал в их с Элейн покоях. Терпения не хватало, и он то и дело вскакивал, принимался расхаживать по комнате, потом подходил к окну и смотрел на море, а затем снова садился, нервно притопывая ногой. К этому моменту Элейн уже была в курсе всех событий. Она ещё не виделась с Сальваторе, но в душе её уже воцарился желанный покой. В ней больше не чувствовалось ни тревог, ни страхов. Кажется, королева смогла наконец выдохнуть. Ведь, что бы теперь ни случилось, у них есть возможности всё исправить. Благословение начало возвращаться. Ей даже удавалось сконцентрировать его энергию на кончиках пальцев. И с каждым днём сила эта будет расти, а потом станет прежней. В двери постучали. Антал вскочил, а Элейн крикнула: — Войдите. В покои заглянула служанка: — Моя королева, вас и господина Бонхомме ожидает Пресвятой Сальваторе. Он велел прийти в оранжерею. Элейн взяла Антала за руку, и вдвоём они пошли на встречу с богом. Уже стемнело. Был поздний вечер. И когда они вошли в оранжерею, Антал обомлел от увиденной красоты. Через высокие стеклянные потолки и стены виднелись звёзды. Небеса, будто чтобы покрасоваться, сегодня разогнали тяжёлые тучи и без стеснения продемонстрировали себя всецело. Здесь, на высоте птичьего полёта, светила казались ближе. Невольно Антал ощутил принадлежность к ним и тут же пристыдил себя за гордыню. Нет. Звёзды остались такими же недосягаемыми, какими и были. Их никто не достоин, кроме божеств. Оранжерея в свою очередь выглядела уныло. За растениями никто не ухаживал долгое время, и садовникам в будущем придётся усердно поработать, чтобы уговорить их вновь зацвести. Цветы, обиженные равнодушием, обронили лепестки. Деревья устало склонились. Зелени на них не оказалось. Вместо неё — увядание. И дело вовсе не в наступающей зиме. Оранжерея погибала из-за одиночества. Никто сюда не приходил. Не для кого было цвести. Антал и не заметил сразу, что в оранжерее они с Элейн не одни. Эней, сложив руки за спиной, смотрел в окно, вдаль. Рядом с ним стоял Сальваторе, разодетый в воздушное полупрозрачное одеяние. Они тихо беседовали о чём-то. А чуть поодаль от них в кресле сидел Рамон. И только увидев его, Антал и Элейн бросились к нему с объятиями. Рамон с трудом поднялся им навстречу и радостно заулыбался. — Когда ты проснулся? — спросил Антал. — О, Пресвятой Сальваторе, я так счастлив! Ты нас очень напугал! Стоять Рамону всё ещё было тяжело, но держался он ровно, гордо вскинув голову. Его кожа уже приобрела былой здоровый цвет, с губ не сходила искренняя, живая улыбка… И только кошмарный шрам, рассекающий потускневший от травмы глаз, напоминал о том, что Рамон пережил. Но увечье Антал и Элейн игнорировали. Оно вовсе не портило его красивого лица. Рамон заговорил о нём сам: — Ничего этим глазом не вижу. Он полностью ослеп. Но жалеть меня не вздумайте, понятно вам? Я жив! И буду жить ещё долго. Всё остальное — мелочи. И, кстати, говорят, что я убил Вейлина Гонтье… Ничего не помню, но, видимо, так было нужно. К тому же, за содеянное меня никто не осудил. Выходит, поступил правильно. Осталось только разобраться в происходящем, а то я, кажется, многое упустил… Он взглянул на Сальваторе и с замиранием сердца произнёс: — Я и не мечтал увидеть его вновь… А он, бог наш всемогущий, здесь. Как в былые времена. Антал заметил, что Рамон тоже был спокоен. Такое же умиротворение ощущалось и от Энея. Кажется, на благословлённых таким образом влияла вездесущая энергетика Сальваторе. Благословение возвращалось к ним, исцеляя души и укрепляя тела. Сегодня они не оплакивали скоропостижно скончавшихся, но вовсе не потому, что очерствели вдруг. А потому что присутствие могущественного бога, несущего тепло и свет, озаряло их жизнь и приносило утешение. Всё-таки вернулся их покровитель и защитник! Восстал из пепла. Антал смотрел на Сальваторе и ощущал иные эмоции. Ему казалось, что он вернулся вдруг домой. Ностальгия обняла за плечи, прижавшись к сердцу. Он словно увидел старого знакомого, с которым слишком многое было связано. И воспоминания одно за другим всплывали в памяти. Перед глазами пролетело детство Антала, которое Сальваторе так старался сделать счастливым. — Что ж, мы все здесь, — обратился бог к присутствующим. — И нас осталось очень мало. Поэтому прежде всего я хочу сказать, что для меня, как и для вас, смерть наших близких такая же утрата, причиняющая сильную боль. Я горюю и ужасно сожалею о том, что моё исчезновение привело к столь трагичным последствиям. Пострадали невинные. Смерть их должна была наступить намного позже, не при таких кошмарных обстоятельствах. Увы, я не в силах даровать бессмертие, но знайте, что, будь такая возможность, сберёг бы каждого. Глаза его яркие стали мокрыми. — Частицы вашей души, отданные когда-то давно нам, благословлённым, — уже великий дар. А вечность, проведённая в бессмертии, уготована лишь высшим созданиям. Тем, кто с нею способен совладать и пребывать в мире. — Произнёс Эней проникновенно. — Вам, мой бог, винить себя не в чем. Сальваторе нежно улыбнулся сквозь слёзы и ответил: — Благодарю за вашу любовь и преданность. Спасибо, что я не одинок в своём бессмертии. Знайте, для меня вы так же важны. Бесценны. Я каждого помню, по каждому скучаю. Ваши лица, имена, судьбы — всё это хранится у меня внутри. Поколения сменяются, но жизнь ваша вовсе не миг для меня, а нечто куда большее. Ведь отведённое вам время я проживаю вместе с вами, ценя настоящее, скорбя по прошлому и благословляя будущее. Сальваторе выглядел, как юнец невысокого роста, со смеющимися глазами и румяными щеками. Таковым он казался Анталу всегда. Но если присмотреться, во взгляде его отчётливо читалась вселенская мудрость. От него исходила невероятной силы энергия. Кажется, Сальваторе невольно стрясал ею воздух. И сложно было поверить в то, что когда-то давно они играли в прятки. Невозможно представить, что он — высшее создание — мастерило из дерева игрушки для маленького прескверного. Вот так просто и приземлённо! И в те времена Анталу не казалось это странным. Но сейчас, став взрослым, он недоумевал, как такое возможно. — Я буду нести траур по погибшим и неустанно молиться, — подытожил бог свою мысль. — Скорбь дарует нам слёзы, и мы будем плакать. До тех пор, пока они не смоют нашу боль. Вы всегда можете прийти ко мне, мои бесценные, если горе станет слишком тяжёлой ношей. Тогда я обязательно разделю его с вами, утешу. Благословлённые задумчиво кивали, не произнеся ни слова. И какое-то время стояла тишина, словно, не сговариваясь, все присутствующие решили уважить мёртвых минутой молчания. Потом Сальваторе заговорил вновь, тяжело вздохнув: — Прошу, расскажите мне о всех событиях, последовавших после моего исчезновения, включая сегодняшний день. Я должен знать, что произошло в Эрхейсе за это время. Каждый поведал свою версию. По итогу история собралась в одну картину. Антал, конечно, тоже участвовал в разговоре. — Ясно. Значит, Воган мёртв. Мне это не приснилось, — промолвил Сальваторе, и на лице его прекрасном отразилась вдруг искренняя грусть. — Но о спокойной жизни мы только грезим, ведь Тенебрис обязательно отомстит. Вопрос в том, как скоро. — Мой бог, это неважно, — отозвался Антал. — Я знаю, что смогу защитить всех вас от её гнева. Сальваторе вдруг с улыбкой подошёл к нему и погладил по голове, как ребёнка. Словно перед ним стоял не взрослый прескверный, а прежний малыш, нуждающийся в ласке и тепле. — Ох, Антал! — заговорил он, глядя с гордостью. — Ты себе представить не можешь, как я рад, что ты здесь, среди нас. О таком я мог только мечтать. У тебя получилось! И я не брежу, ведь вижу тебя ясно. Почти насквозь. Каким ты всё-таки стал!.. Высокий, статный, красивый… И, несомненно, очень сильный. Мой непоколебимый прескверный. — Я всё ещё многого не понимаю, — прошептал Антал, опустив глаза. Сальваторе взглянул на остальных и попросил: — Прошу, позвольте мне поговорить с Анталом наедине. Оставьте нас ненадолго. И благословлённые, не задавая вопросов, покинули оранжерею. Они видели — происходило нечто важное. По крайней мере, для самого Антала. Сальваторе отстранился и принялся медленно расхаживать из стороны в сторону, сохранив добрый настрой. — Присядь, — сказал он. И Антал послушался. Кажется, в вопросах не было нужды — Сальваторе и без того знал, о чём так хотел знать прескверный, поэтому принялся объяснять: — О многом, думаю, ты уже догадался сам. Я выбрал именно тебя, потому что ты являешься потомком Джокесты Сигаль. Тенебрис, как и я, имела на тебя виды. Она, очевидно, планировала это очень давно. Она помнила о Павшем Войске, о проклятии Джокесты, а ещё, конечно, учла тот факт, что в одно столетие ей удалось заиметь целых двух прескверных. То есть шансы на успех удваивались. Но скажу сразу: о том, что Беренгар Леандр выжил, я не знал. Иначе, конечно, исправил бы это. Так или иначе, в руках Тенебрис было опасное оружие и множество возможностей. Я это понимал, поэтому вмешался. Решил попытаться вырастить из тебя — самого опасного прескверного, в руках которого была власть над Павшим Войском, — человека, а не инструмент. Не скрою, в те времена в тебе я видел серьёзную угрозу для Эрхейса, но убивать не собирался. Потому что хотел направить твою силу на благо. Я тоже увидел в тебе возможность — раз и навсегда избавиться от самой сущности проклятий. Я хотел научить тебя с ними бороться. Клин клином, грубо говоря. Ведь за несколько столетий ни благословлённым, ни мне так и не удалось подавить Тенебрис. Её энергия старше моей. Мне нечего было ей противопоставить. Поэтому мне пришлось действовать. Я отчётливо понимал: у Тенебрис были все шансы на победу, и если бы у неё получилось, то Эрхейс пал бы. Честно говоря, на тот момент во мне не было и капли уверенности в том, что я смогу тебя воспитать. Но я рискнул. А потом уверовал настолько, что, не задумываясь, отдал жизнь взамен твоей. И я не жалею об этом. Мне, скорее, горестно от того, что в тот вечер, когда случился злосчастный аукцион, я тебя не уберёг. И рядом с тобой оказалась именно Тенебрис, а не я. Мне не в чем тебя винить, Антал. Знай это. Да и прошлое изменить всё равно нельзя. А ещё я ужасно привязался к тебе. Я много раз видел, как растут дети под надзором их заботливых родителей, но сам никогда не растил ребёнка. Потому и подумать не мог, что в итоге оценю твою жизнь выше собственной. Будь это ложью, я поступил бы иначе. Твоя смерть должна была облегчить моё существование, но этого не случилось. — И вы никому не рассказывали о своём замысле? — спросил Антал. — Нет. — Почему же? Почему не рассказали о нём хотя бы моим родителям? — Антал вдруг утратил самообладание, затронув болезненную тему, и даже повысил голос. — Быть может, тогда они смотрели бы на меня иначе? Может, любили бы, в конце концов! Сальваторе был спокоен и не оскорбился из-за грубого тона, а только честно ответил: — Они и так любили тебя, Антал. Но я не был уверен в том, что у меня получится вывести тебя к свету. Скажи я им, что ты мой избранник, они тут же утешились бы. Решили бы, что беды позади, и их бесценный, долгожданный сын будет жить долго и счастливо под покровительством Пресвятого Сальваторе. Но ты оставался прескверным, Антал. А этот недуг не способен излечить даже я. И что в итоге произошло? Скверна взяла над тобой верх, и ты был убит. И перед этим унёс немало человеческих жизней. Отношение твоих родителей к тебе всегда разбивало мне сердце. Но, поверь, я попросту не мог дать им такую надежду. Это уничтожило бы их. Я этого не хотел. Мне не безразличны страдания простых смертных. Я не мог обещать им, что ты очистишься. Мне и самому эта мысль казалась слишком самонадеянной! Я верил, что поступаю правильно. Попытайся меня понять, Антал. Так, как в один момент понял своих родителей. Ты ведь больше не винишь их, верно? Я знаю, что это так. Тебе всё ещё больно и тяжело, но отца и мать ты не винишь. — Не виню, — согласился прескверный, кивнув. — И вас понимаю. Вероятно, я поступил бы так же. Сальваторе удовлетворённо улыбнулся и продолжил: — В ночь твоей смерти я явился, чтобы тебя спасти, и застал там Тенебрис. Я всё равно намеревался вернуть тебя к жизни, но решил воспользоваться возможностью: взял у умоляющей богини обещание, что она не тронет благословлённых. Тогда я был уверен, что прескверный по землям Эрхейса ходил лишь один — ты. И мне казалось, таким образом я сберегу жизни своих людей. Потому что верил в тебя. Знал, что ты их не тронешь. Я считал, что всё продумал и обезопасил благословлённых. Увы, это была ошибка, которая слишком дорого стоила. А накануне случившегося мы с тобой обсуждали кое-что. Помнишь, Антал? Я говорил, что представлю тебя королевской семье. Я был готов отрыть им свой замысел. Антал в изумлении вскинул брови: — Нет! После смерти у меня пол жизни из памяти стёрлось. В том числе и вы. Стыдно признаться, но я забыл о том, что нас связывало. Вспомнил лишь недавно, совершенно случайно. И Тенебрис, несомненно, изо всех сил старалась заставить меня забыть. Внушала мне, что я был одинок и таковым останусь. — Так вот из-за нашего последнего разговора я думал о том, что ты явишься во дворец сам, как только придёшь в себя. Потому наказал покойному Нерону принять тебя. Они ждали, но ты так и не пришёл. Сальваторе задумался, хмыкнув: — Хм… И ведь именно после нашего разговора твой брат Ардель внезапно пропал. Может, это всего лишь совпадение. А, может, Тенебрис всеми способами пыталась оградить тебя от меня и благословлённых. Понимала ведь, что я и без того на тебя сильно повлиял, а если бы ты ещё и стал вхож в общество моих последователей… Но это лишь домыслы. Я не возьмусь обвинять богиню, поскольку никаких доказательств не имею. — Она способна такое провернуть, — с горечью, промолвил Антал. — Она вообще… на многое способна. Сальваторе остановился, пристально посмотрев на прескверного, а потом подошёл и присел перед ним на корточки, что, по мнению Антала, было недопустимо. Он хотел было вскочить, но взгляд бога, полный сочувствия, буквально приковал его к месту. — Тенебрис причинила тебе нестерпимую боль. — Сальваторе не спрашивал, а утверждал. — Ты этой болью буквально горишь. Искришься, точно фейерверк. От тебя разит яростью и обидой. Я чувствую. Тебе многое довелось пережить, но именно она ударила больнее всего. Это отвратительно. Это чистой воды предательство. И речь здесь идёт даже не о каком-то там прощении, а о том, как с этим жить дальше. Я прав? Антал был готов подписаться под каждым словом. Стиснув зубы, он пыхтел от нахлынувших вдруг эмоций. Тех же самых, что он испытал, узнав всю правду о Вейлине Гонтье. — Между вами была, казалось бы, нерушимая связь. Я её видел. Знал, как для тебя важна Тенебрис. И причиной тому служили далеко не пресловутые узы, формирующиеся между прескверным и богиней-покровительницей. Потому что ты любил её как человек. Так, как умеют только люди, а не чудовища — искренне, по-настоящему. Поэтому я даже не пытался вмешиваться в ваши отношения и настраивать тебя против неё. В этом попросту не было смысла. Я просто ждал, пока ты сам придёшь к этому, Антал. И ты пришёл. Многое осознал, да? — Да, но от этого не легче, — промолвил Антал сипло. В глазах застыли слёзы. — И болеть будет ещё долго. Но подумай вот над чем… Сальваторе встал и вновь погладил его по голове — с нежностью, очень ласково. — Боль уйдёт. А вот твоё освобождение — останется навсегда. Утратив, ты также многое приобрёл. Бог смахнул слезинку с щеки Антала: — Ведь ты прескверный, отвоевавший волю. Первый и единственный. И тебе дарована возможность выбирать. — И я выбираю оставаться свободным. Даже если так больно будет всю оставшуюся жизнь. — Сердце твоё обретёт желанный покой, Антал. Оно всегда к нему стремится. А теперь утри слёзы, мой драгоценный прескверный. И давай ещё побеседуем. Или желаешь отдохнуть? — У меня остались вопросы. — Антал действительно постарался унять терзающие душу чувства, чтобы не омрачать главное событие — возвращение Пресвятого Сальваторе. — Я отвечу на каждый. — Откуда у Альвы моя кровь? — Ах, этот маленький гонец-кровопийца… Поистине необыкновенное создание. — Да уж… — без особого энтузиазма согласился Антал. — Вероятно, кровь велел собрать Нерон после того, как узнал о твоём воскрешении. Возможно, Альву привели прямо в темницу, где тебя пытали, и там этот чудесный малыш смог найти затерявшиеся капли, после чего попробовал на вкус. Нерон не ошибся, поступив так. Понимал, что ты — фигура важная, хоть и не знал, почему. Он был поистине… Сальваторе тяжело вздохнул, с грустью вспоминая убитого короля: — Мудрым и сильным правителем. Какое горе, что его больше нет с нами. Слишком рано он ушёл. Не говоря уже о Бартоломью… Но предаваться скорби я буду не сейчас. Скажи, о чём ещё ты хочешь знать? — Почему вы убили Вогана? Почему не дали ему шанс, как мне? Сальваторе вздрогнул, будто его поразила самая настоящая молния. Зрачки его забегали, и руки сжались в кулаки. Антал тут же осознал, что затронул тяжёлую для бога тему. Хотел он было уже попросить прощения, но Сальваторе вдруг честно ответил, понизив голос: — Потому что я глупец, Антал. Жалкий и при том жестокий! К тому же, ещё и гордец. Решил, что могу так просто вершить судьбы. Решил, что имею право лить кровь якобы во имя добра. А ещё я испугался и попросту не знал… нет, я не подумал! Не подумал, что Вогана можно направить и научить. Объяснить ему, что хорошо, а что плохо. Вложить в голову его понятие ответственности и убедить, что жизнь — ценнее всего на свете, и отнимать её не вправе никто, кроме самой смерти. Да! Вогана можно было научить, в конце концов он был всего лишь маленьким мальчиком, родившимся с огромной силой. А не тем чудовищем, какое в нём видели я и окружающие. Мы не ведали, что со скверной можно ужиться. При том, я уверен, сама Тенебрис, вероятно, могла научить своё проклятое дитя, ведь она не была плохой… Когда-то она действительно не знала злобы. Чем больше Сальваторе говорил, тем быстрее улетучивалось его спокойствие. Даже щёки его покраснели, и губы начали подрагивать. — Я… никогда и ни с кем не обсуждал это. Никто и не ставил под сомнение моё решение лишить жизни проклятое дитя злобной и мстительной богини! Люди искренне верили, что поступил я правильно. А вот я сам по сей день жалею о содеянном. Тогда я мог решить судьбу маленького мальчика иначе. Представляешь, что я натворил? Понимаешь, что моя ошибка стоила всего? Пощади я Вогана тогда, Тенебрис не обозлилась бы. Вероятно, сейчас она была бы совсем другой!.. И Эрхейс не был бы по сей день отравлен проклятиями… Я слишком сильно повлиял на будущее собственного мира. И всё испортил. Это мой тяжкий груз, Антал. И с каждым днём он лишь тяжелее. Он устало опустился в стоящее рядом кресло и закрыл лицо руками: — Боюсь представить, во что превратилась его душа. И ты, умоляю, мне не рассказывай. Антал не бросился осуждать несчастного бога. Также не поспешил убеждать в том, что поступок его был истинно верным. Он только сидел рядом и нутром ощущал терзания Сальваторе. А потом пришёл к определённому выводу и спросил: — Я — ваше искупление? Бог ответил: — Наверное. Порой даже мне неведомы таинства дел сердечных. Наверняка я знаю одно: когда смотрю на тебя, мне становится лучше. В твоих переменах львиная доля твоих же собственных заслуг, конечно же. Но я всё равно искренне счастлив, что смог приложить к этому руку. — И чего вы ждёте от меня теперь, Сальваторе? Вогана я уже убил. Избавил мир от самой страшной угрозы. А следующая на очереди — Тенебрис? — Изначально мой замысел был таков, — кивнул Сальваторе. — Я хотел твоими руками освободить Эрхейс от скверны раз и навсегда. Думал направить тебя… Но теперь решай сам, как поступить с богиней. Это твоё право, Антал. Всё-таки не зря ты всю жизнь за волю боролся. Потому я приму любое твоё решение. Но помни: с тобой или без тебя, мне всё равно придётся дать ей отпор. Тенебрис явится, это точно. И придёт она отнюдь не с добрыми намерениями. Антал и сам не знал, чего хотел. Он не размышлял днями напролёт об убийстве Тенебрис. Честно говоря, о ней ему вообще не хотелось думать. И мысли о мести не приносили никакого удовольствия и утешения. Легче от её боли не станет — об этом твердило сердце. Однако умом Антал понимал, что богиня сама вынудит его сразиться. Сальваторе прав: лишь вопрос времени, когда она явится, чтобы оставить после себя руины, залитые кровью. И на одних только благословлённых Тенебрис не остановится, конечно же. Она, несомненно, обрушит гнев и на простых людей, которые в её бедах уж точно не виноваты. Антал по-прежнему не считал себя народным героем, которого, хлебом не корми, лишь бы дайте спасти кого-нибудь. Нет, людей он всё так же сторонился, кроме тех, которые стали дороги сердцу. И всё же он только начинал жить, планировал будущее, которое возможно лишь в том случае, если мир выстоит, а не обратится в прах. У него были планы, касающиеся Элейн, Рамона, его дома в Домне и даже этой несчастной оранжереи, в которой они сейчас беседовали с Пресвятым Сальваторе! И потому он решил: если Тенебрис позарится на его будущее, которое так отчаянно пыталась отнять, ему придётся её уничтожить. Если богиня попытается сравнять с землёй королевство, которое так дорого близким людям Антала, он остановит её. И если она хоть пальцем тронет эту оранжерею… Не сносить ей головы. А для чего Анталу так нужна оранжерея? Он придумал ей применение сразу же, как только вошёл. Но не сейчас, не завтра, а в скором времени она замечательно сослужит ему. Будет на то подходящий день. — Как бы там ни было, в стороне я не останусь, — ответил Антал. — И приму верное решение, когда это потребуется. — Я не сомневаюсь. — Сальваторе вернул себе прежнее умиротворение и снова улыбался. — Спасибо, мой бог, за беседу. — Антал встал и поклонился. — А теперь я хочу уйти. Мне о многом нужно подумать. Я устал. — Конечно. Я рад, что мы поговорили и обменялись откровениями. В напутствие скажу одно: будь счастлив, Антал. Просто знай, что я очень этого хотел бы. Антал поклонился ещё раз и покинул оранжерею, направившись прямиком в их с Элейн покои. Благословлённые тем временем вернулись к Сальваторе, чтобы, вероятно, продолжить их разговоры. Быть может, бог помолится вместе с ними. Или тоже даст напутствие. Антал не знал наверняка. Он действительно хотел отдохнуть и, добравшись до постели, улёгся поудобнее, молча уставившись в потолок.