Катана и тюльпан

Обед тянулся мучительно долго. В воздухе витал аромат жареной утки с розмарином и тушеных овощей, но сегодня изысканные блюда казались безвкусными. Эмили рассеянно водила вилкой по тарелке, размазывая соус, пока отец и Эдвард обменивались сухими фразами о делах. Отец вдруг отложил приборы и устало провел ладонью по лицу. — Возможно... — он помедлил, собираясь с мыслями. — Может быть, нам с Эмили стоит уехать? Тогда не придется заключать эту разорительную сделку. Эмили ошарашенно уставилась на него. — А как же мама? — Разумеется, заберем и ее. — Нет, господин ван Ройен! — Эдвард резко подался вперед, опрокинув бокал. Рубиновые капли разбежались по скатерти как свежая кровь. — Вы не можете оставить филиал на произвол судьбы. Без вас я не справлюсь. Отец потер переносицу, будто пытаясь унять мигрень. — Тогда хотя бы отправить в Европу Эмили с матерью... — Абсолютно исключено! — Эдвард промокнул салфеткой винное пятно, но лишь размазал его в багровую кляксу. — Я не намерен разлучаться со своей будущей женой даже на миг. И вообще, к чему эта паника? Насчет убытков не волнуйтесь — мы их с лихвой покроем на спекуляциях японским золотом и серебром. Он небрежно потянулся к графину, снова наполнил бокал и, как бы между прочим, добавил: — Кстати, мы ведь так и не обсудили свадьбу. Эмили вздрогнула. Слово «свадьба» раскололо тишину столовой, заставив ее пальцы нервно стиснуть салфетку. Горло перехватило спазмом, и она судорожно глотнула воды. — Пора назначить дату, — Эдвард впился в нее выжидающим взглядом, барабаня пальцами по столу. — Но... — Эмили лихорадочно искала спасительную отговорку. — Разве мы можем пожениться здесь? В Нагасаки ведь нет церквей. Да и христианство запрещено. Она взглянула на отца, надеясь найти поддержку, но тот лишь оживленно подался вперед. —Не беспокойся, мышонок, запрет не касается иностранцев. Пастор Якоб может провести церемонию в консульстве или на корабле. — Превосходно! — просиял Эдвард. — Значит, решено. Остается выбрать дату. Что скажешь, дорогая? Эмили почувствовала, как кровь приливает к щекам. Столовые приборы в ее дрожащих пальцах тихонько звякнули о фарфор. — Мне кажется, не стоит торопиться... — пробормотала она. — Отчего же? — Эдвард приподнял бровь. — Зачем тянуть? Все ведь уже решено. Эмили опустила глаза, разглядывая узор на скатерти, где расползалось винное пятно. В самом деле, зачем противиться неизбежному? Она ведь уже обручена с Эдвардом, а еще он великодушно берет на себя последствия катастрофической сделки. Какое она имеет право ему отказать? — Может быть... следующим летом? — нерешительно предложила она. — Летом? — Эдвард раздраженно качнул головой. — Помилуй, к чему такое промедление? Давай поженимся до Рождества. Скажем, в конце ноября. — Прекрасная мысль! — оживился отец. — Завтра же переговорю с пастором и де Витом. Нужно начинать приготовления. Эмили почувствовала, как стены столовой словно сдвигаются, грозя ее раздавить. Она бездумно поднесла к губам бокал, но вино обожгло горечью полыни. На мгновение перед глазами возник образ Сайто — его благородная сдержанность, огонь, таящийся в глубине темных глаз… Образ, который она должна похоронить навсегда. Она молча слушала, как отец и Эдвард обсуждают список гостей и меню свадебного банкета. Ее будущее, недавно казавшееся зыбким миражом, вдруг обрело пугающую четкость. Кольцо впивалось в палец словно кандалы. Ловушка захлопнулась.

***

Дни потянулись как патока. Эмили помогала отцу и Эдварду обустроить филиал Торгового Дома — сортировала гроссбухи, раскладывала папки по картотекам и книжным шкафам. В этой круговерти она лишь однажды видела Сайто — заметила из окна, как он беседует с ван Меердервортом. Сердце тогда предательски екнуло, но она заставила себя отвернуться. Этим утром она опять сидела в конторе. Мягкий свет струился сквозь высокие окна, новенькая мебель источала древесный аромат, а вдоль стены выстроились коробки с документами, ожидающими своей очереди. Эмили склонилась над бумагами, находя странное утешение в этой размеренной работе. Методичное изучение счетов и контрактов помогало отвлечься от назойливых мыслей, создавая иллюзию порядка в ее смятенной душе. Стук в дверь заставил ее вздрогнуть. На пороге возникла Ангелика— как всегда, сама элегантность—в платье из голубого шифона с тончайшим кружевом по рукавам и воротнику. — Доброе утро, милочка, — ее улыбка показалась чуть натянутой. — Слышала, вы здесь обустраиваетесь. Вот, решила тебя навестить. — Доброе утро, Ангелика, — отозвалась Эмили, чувствуя, как внутри всколыхнулась неприязнь. — Вижу, ты вся в заботах. Как продвигается открытие новой конторы? В ее голосе звучала едва уловимая фальшь. Эмили насторожилась: что же на самом деле привело эту женщину сюда? — Все идет своим чередом. — Она продолжала перебирать документы, хотя внутри все сжалось в тугую пружину. — Приводим дела в порядок. А ты как поживаешь? Ангелика опустилась на стул напротив и защебетала о парижских фасонах и невыносимой жаре в этой «дикой стране», но Эмили чувствовала: за этой пустой болтовней скрывается что-то еще. И точно — вскоре лицо Ангелики стало непривычно серьезным. Подавшись вперед, она понизила голос до интимного шепота: — Признаться, я пришла не только поболтать. У меня к тебе небольшая просьба. Эмили оторвалась от бумаг и встретилась взглядом с Ангеликой. В глазах той мелькнуло что-то похожее на мольбу. — Если мой муж спросит, где я была вчера вечером… — вкрадчиво произнесла Ангелика, — не могла бы ты сказать, что я заходила к тебе? «Вот оно что!— осенило Эмили. —Эта бесстыдница опять была… с ним! И теперь хочет, чтобы я прикрывала ее грешки!» Ревность и отвращение захлестнули с такой силой, что на миг перехватило дыхание. — С какой стати я должна лгать? — холодно спросила Эмили. Ангелика замерла, в ее глазах мелькнуло смятение. Но она мигом совладала с собой, и ее лицо вновь приобрело светскую безмятежность. — Эмили, дорогая, это же такая мелочь. — Она придвинулась ближе, и от нее повеяло приторными духами. — Мы ведь подруги, не так ли? Понимаешь... у меня были неотложные дела, и я бы не хотела понапрасну тревожить Яна Карела. Эмили резко поднялась. От мысли, что Ангелика и Сайто используют ее как ширму для своих тайных встреч, все внутри скрутило тугим узлом боли и гнева. — Нет, — отрезала она. — Я не стану участвовать в этом обмане. Ангелика тоже встала и подошла к окну. Солнечные лучи очертили ее силуэт золотистым сиянием. В кабинете повисла гнетущая тишина. — Эмили, — с неожиданной горечью произнесла Ангелика. — Ты даже не представляешь, как тебе повезло! — О чем ты? С глубоким вздохом Ангелика обернулась. Стоя в ореоле света, она вдруг показалась удивительно хрупкой и... несчастной. — Ты выходишь замуж за молодого, красивого мужчину, — ее голос дрогнул. — Эдвард... он любит тебя, и ты это знаешь. Ты будешь с ним счастлива. А я... Она приблизилась, и ее слова зазвучали на удивление искренне, словно она, наконец, сбросила маску: — Меня выдали за Яна Карела в шестнадцать лет. — Горькая усмешка исказила ее точеные черты. — Это было решение отца, не мое. Он проиграл наше состояние, и единственным выходом стал брак с человеком на четверть века старше меня... — Она запнулась, но затем, словно решившись прыгнуть в пропасть, добавила: — Я никогда не любила его… Для меня этот брак стал ловушкой. Эмили вздрогнула, чувствуя, как неприязнь к Ангелике тает подобно весеннему льду. За безупречным фасадом светской дамы проступило что-то подлинное, живое, израненное. — Ян Карел добрый человек, — вздохнула Ангелика, — но вот уже лет пять он даже не прикасается ко мне. — Но со стороны кажется, что у вас идеальный брак, — возразила Эмили, вспомнив воздушные поцелуи и нежные улыбки, которыми Ангелика одаривала мужа. — Это всего лишь игра на публику. А в реальности мы существуем рядом, но каждый в своем мире... — Она подняла взгляд, полный такой пронзительной тоски, что у Эмили перехватило дыхание. — А я ведь живая женщина. Скоро я увяну, и ни один мужчина больше не посмотрит на меня. А ведь жизнь дается только раз, другой не будет. Я просто хочу любви, хочу ощущать себя желанной. Неужели это так много? Эмили сжала губы, чувствуя, как к горлу подступает предательский ком. Эта исповедь проникала в самое сердце, хоть и резала по живому. Мысль о том, что между Ангеликой и Сайто может быть что-то глубокое, настоящее, причиняла почти физическую боль. Но вместе с ревностью пришло и неожиданное сострадание. Она вдруг увидела в Ангелике отражение своих собственных страхов — перед будущим, перед жизнью по чужим правилам, перед браком без любви. — Чего именно ты от меня хочешь? — наконец выдавила она. Ангелика с мольбой посмотрела на нее. — Я не прошу тебя участвовать в чем-то дурном. Всего лишь невинная ложь. Если Ян Карел спросит — скажи, что я была у тебя. — Она приблизилась, и Эмили уловила тот самый запах духов, что преследовал ее в библиотеке. — Я прошу лишь о крупице счастья, которого была лишена всю жизнь. Внутренний голос кричал, что это неправильно, что нельзя помогать сопернице, что каждый миг блаженства Ангелики — это мучение для нее самой. Но в словах этой женщины звучала такая неподдельная боль, что невозможно было остаться глухой. — Прошу тебя. — В глазах Ангелики дрожали слезы. — Ты молода, у тебя впереди счастливая жизнь с Эдвардом, но мне... у меня другой путь. Я хочу урвать хотя бы каплю любви, пусть даже тайком. Эмили чувствовала, как рушатся последние бастионы сопротивления. Ревность и сострадание вели отчаянную битву за ее сердце. И она уже знала исход. — Хорошо, — еле слышно промолвила она. — Я скажу, что ты провела вечер со мной. — Благодарю. — Ангелика легко коснулась ее руки, и это прикосновение обожгло как огонь. — Ты настоящий друг. Когда за Ангеликой закрылась дверь, тишина сомкнулась вокруг Эмили удушливой пеленой. Она застыла за столом, невидящим взглядом уставившись на разбросанные бумаги. В ушах все еще звенели слова: «Я ведь живая женщина, мне тоже хочется любви...» Эмили бессильно уронила руки на стол. Взгляд блуждал по гроссбухам и спискам товаров, но внутри бушевало смятение. То, что она так долго пыталась подавить, теперь пробудилось и требовало признания. Она ведь тоже живая женщина. И тоже хочет любви — настоящей, опаляющей, а не брака по расчету. Любви, которая теперь казалась недостижимой, как луна. «Для меня брак стал ловушкой», — слова Ангелики эхом отдавались в голове. Закрыв глаза, Эмили попыталась представить себя через несколько лет. Замужем за Эдвардом, окруженная его заботой, но опустошенная внутри. Не проснется ли она однажды с тем же горьким осознанием, что и Ангелика — жизнь прошла мимо, а счастье так и осталось призрачной мечтой? Эмили встала и подошла к окну, вглядываясь в улицу, в прохожих. Раньше она не понимала, что значит любить. Думала, главное — достаток, надежность, размеренная жизнь. Но Сайто ворвался в ее мир словно тайфун, сметая все на своем пути. Рядом с ним она ощущала себя по-настоящему живой, как весенний сад после долгой зимы, где каждый цветок тянется к солнцу. Даже сейчас, лишь подумав о нем, она ощутила, как сердце затрепетало, наполняя грудь искристым теплом. Но это невозможно — Сайто увлечен Ангеликой, этой яркой женщиной, полной жизни и страсти. А она, Эмили, обещана Эдварду. Фигуры уже расставлены на доске, ходы сделаны. Ничего нельзя изменить… Скрип двери вырвал ее из мрачных раздумий. На пороге стоял отец. — Все корпишь над бумагами, мышонок? — усмехнулся он. — Моя умница. Всегда знал, что могу на тебя положиться. Эмили попыталась улыбнуться, но губы едва шевельнулись. — За такое усердие тебя ждет сюрприз, — загадочно добавил отец. — Сюрприз? Какой? — Узнаешь,—его глаза таинственно блеснули.—К шести часам надень что-нибудь нарядное. Мы отправимся в одно интересное место. Он подмигнул, и она вдруг снова почувствовала себя маленькой девочкой, для которой мир был полон чудес, а не тревог. Что-то в его улыбке, во взгляде, таило обещание волшебства, как в те далекие времена... Когда часы пробили шесть, Эмили спустилась на первый этаж. Отец уже ждал у двери. Они вышли наружу и двинулись в путь. За воротами Дэдзимы их встретил умиротворенный Нагасаки. Залив дышал прохладой, легкий бриз приносил соленую свежесть моря, у причалов мерно поскрипывали снасти кораблей. Лучи закатного солнца золотили черепичные крыши, скользили по стенам домов. В прозрачном воздухе каждый звук становился отчетливее — детский смех, редкие вскрики чаек, отголоски вечерней суеты. Они шли бок о бок в уютном молчании. Эмили позволила себе раствориться в этом мгновении, когда мир словно замирает перед наступлением темноты. Тревоги о будущем, мучительные думы о Сайто и Ангелике — все отступило на второй план. Хотелось просто быть здесь и сейчас, рядом с отцом, наслаждаясь безмятежной тишиной улиц и нежными красками угасающего дня. Когда они свернули в сторону Маруямы, Эмили удивленно взглянула на отца. — Папа? Он лишь загадочно улыбнулся, и морщинки собрались в уголках его глаз. — Не волнуйся, мышонок, я бы никогда не привел тебя в неподобающее место. За воротами веселого квартала их встретил совсем иной мир. Маруяма пробуждалась для ночной жизни. Бумажные фонари зажигались один за другим, окрашивая сумерки в розовые тона. По улице степенно прогуливались мужчины в темных одеждах, а между ними семенили девицы, в своих красочных кимоно похожие на цветы.Из-за деревянных решеток доносились нежные переборы струн, женский смех и приглушенные голоса. Отец остановился перед изящным двухэтажным строением. — Это один из лучших чайных домов Нагасаки. Сегодня здесь дает представление кукольный театр. — Он бережно взял Эмили под руку. — Пойдем? Хозяйка почтительно встретила их и провела на второй этаж. Поднимаясь по лестнице, Эмили вдруг заметила, как изменилась походка отца — его обычная уверенность сменилась странной нерешительностью. У входа в комнату он замешкался, вздохнул, будто собираясь нырнуть в глубокую воду, и лишь затем отодвинул створку. Первое, что увидела Эмили—изящную фигуру в кимоно с узором из кленовых листьев. Сердце замерло — это была ее мать. Юрико обернулась, и их взгляды встретились. Эмили застыла на пороге и с радостным изумлением оглянулась на отца. Тот смотрел на Юрико так, будто видел восход солнца после долгой ночи — его лицо словно озарилось внутренним светом. Мать склонилась в грациозном поклоне. — Эми-тян, — ее голос, мягкий и мелодичный, как серебряный колокольчик, пробудил лавину воспоминаний. — Как же я рада видеть тебя! — Она повернулась к отцу, и в ее глазах промелькнуло что-то, от чего у Эмили защемило сердце: — И тебя, Виньсенто-сан. Глаза затуманились слезами, и мир расплылся в мерцающей дымке. Эмили словно шагнула в другую реальность — где ее родители снова были вместе, а девятнадцать лет разлуки казались дурным сном. Время будто повернуло вспять, даруя им второй шанс стать настоящей семьей. Они расположились на шелковых подушках перед небольшой сценой. В отличие от европейских театров, здесь не было кресел—публика сидела прямо на полу. С первыми переборами струн, зал погрузился в благоговейную тишину. Рассказчик начал повествование, и на сцене появились куклы, управляемые мастерами в темных одеждах. Перед зрителями разворачивалась история о разлученных влюбленных, чьи пути сходились и расходились в причудливом узоре судьбы. Куклы двигались так естественно, что казались живыми, но Эмили то и дело ловила себя на том, что следит не за сценой, а за родителями. Она видела, как отец украдкой поглядывает на Юрико. Мать же сохраняла безупречную осанку, но ее шелковый рукав будто невзначай касался руки отца, и эти невинные прикосновения рассказывали историю длиной в девятнадцать лет. «Неужели они снова вместе?» — думала Эмили, чувствуя, как сердце переполняется смесью радости и светлой грусти. Ее родители, которых она считала разделенными навеки, вдруг оказались ближе, чем когда-либо прежде. В их молчании, в каждом случайном взгляде таилась пронзительная близость, словно трагическая история любви на сцене отражала их собственную судьбу. Когда отец осторожно взял Юрико за руку, Эмили ощутила, как на глаза навернулись слезы. Неужели спустя столько лет их любовь все еще жива? Гулкие удары барабана подчеркивали драматические моменты спектакля. Тоскливые переливы струн переплетались с голосом сказителя, создавая живую ткань повествования. В искусных руках кукловодов деревянные фигурки плакали, любили, страдали — словно отражая историю самой Эмили и ее семьи. После представления они брели по улочкам Маруямы, утопающим в красном сиянии бумажных фонарей. Вечерний бриз приносил с залива соленую свежесть, играя с длинными рукавами Юрико. Отец пригласил их на ужин, и Эмили предвкушала долгий разговор—за эти годы столько всего осталось невысказанным. Уютный чайный домик прятался в уединенном саду. Приветливая хозяйка, кланяясь, провела их в отдельную комнату и усадила за лакированный столик, в черной поверхности которого дрожали отражения свечей. Они расположились втроем, как давние друзья, пытающиеся заново узнать друг друга после долгой разлуки. — Я часто думала о тебе, Виньсенто-сан, — тихо произнесла Юрико. — Вспоминала наше прощание. Но не смела и мечтать, что судьба подарит нам эту встречу... после стольких лет. — Девятнадцать лет… — выдохнул он, поглаживая ее ладонь. — Долгий срок. Но ты все так же прекрасна, как в день нашей первой встречи. Юрико спрятала лицо за рукавом, но ее сияющие глаза выдавали улыбку. В ней не осталось и следа от той циничной хозяйки борделя—с нее словно спала маска, явив истинное лицо женщины, чье сердце не переставало любить. — Твои слова приятны, хоть я и знаю, что время безжалостно к моему полу. —Только не к тебе,—отозвался отец, с нежностью глядя на нее. Они погрузились в воспоминания. Отец рассказывал о годах вдали от Японии—о делах, путешествиях, успехах и неудачах, но в каждом слове сквозила тоска по утраченному времени. Юрико слушала, чуть склонив голову, ее взгляд скользил по его лицу, словно заново изучая каждую черту, каждый жест, каждую серебряную прядь в его волосах. Эмили наблюдала за родителями, чувствуя, как сердце переполняется теплом. В каждом их взгляде, в каждом случайном прикосновении читалась история любви, преодолевшей время и расстояние. — Моя жизнь не столь богата событиями, — произнесла Юрико, когда отец завершил свой рассказ. Ее пальцы рассеянно скользили по краю чашки. — Те деньги, что ты оставил, помогли мне открыть свое дело. Оно приносит хороший доход. — Я рад, что ты не знала нужды, — отец улыбнулся, и его ладонь потянулась к ее руке. — Да, я не голодала, носила дорогие шелка, — в ее голосе прозвучала тихая горечь. — Но все эти годы... — Юрико перевела взгляд на Эмили, и по ее щеке скатилась слеза. — Эми-тян, ты стала такой красавицей... Я так счастлива видеть тебя! — Наша девочка скоро выйдет замуж, — с гордостью сообщил отец. — Да, Эми-тян об этом упоминала, — улыбнулась Юрико,накрывая ее руку своей. Ее пальцы были теплыми и нежными.—Я так рада за тебя, дорогая! Ты заслуживаешь всего счастья этого мира. Эмили ощутила в груди легкий холодок.Счастье... Оно казалось таким же неуловимым, как предрассветный туман. Сможет ли она обрести его с Эдвардом, когда каждая мысль о Сайто заставляет сердце сжиматься от боли? Беседа перетекла к воспоминаниям юности—к тем дням, когда отец и Юрико были молоды и полны надежд. О том, как они учились понимать друг друга без слов, когда языковой барьер казался неодолимой преградой. О том, как их отношения по контракту незаметно превратились в глубокое чувство, благословленное рождением дочери. Эмили смотрела на родителей, и ее душу согревала тихая радость. Их любовь, пережившая столько испытаний, не угасла, а лишь затаилась, как семя в промерзшей земле, чтобы при первом тепле расцвести вновь. Глядя на их счастье, она ощутила щемящую тоску по тому, что никогда не сможет осуществиться. Их история давала надежду, что настоящая любовь способна преодолеть любые преграды, но Эмили понимала — ее собственная судьба уже предрешена, и некоторые мечты должны остаться лишь мечтами. Когда они вышли из чайного домика, Нагасаки уже окутала бархатная ночь. Фонари освещали их путь золотистым сиянием. Отец и Юрико шли чуть впереди, их приглушенный разговор долетал до Эмили обрывками фраз. Они говорили на том особом языке, что рождается между влюбленными, когда слова становятся лишь дополнением чувств. Эмили замечала, как они тянутся друг к другу — нежданная пауза в разговоре, случайное прикосновение рук, тихий смех. Словно два корабля, долго блуждавшие в бескрайнем океане, наконец обрели свою гавань. Замыкая их маленькую процессию, Эмили улыбалась в темноте. На душе было необычайно легко — в этот вечер тревожные мысли и мучительные сомнения отступили, растворяясь в тепле воссоединившейся семьи.