Катана и тюльпан

Дни тянулись бесконечной чередой. Отец, верный своему слову, неустанно следил за тем, чтобы Эмили больше не оставалась с Сайто наедине. Судьба дразнила их лишь мимолетными встречами — когда она шла куда-то с отцом, и тот иногда заглядывал в библиотеку, чтобы дать Сайто новые задания для перевода. В такие моменты Эмили не смела поднять глаз, страшась, что пылающие щеки выдадут бурю чувств в ее душе. Сайто тоже держался отстраненно, и эта показная холодность жгла больнее раскаленного железа. После каждой такой встречи тоска становилась нестерпимой, словно рана, в которую втирают соль. Время превратилось в вязкую патоку — унылая рутина конторы сменялась чопорными ужинами с Эдвардом и отцом. Эмили чувствовала, как внутри нее медленно угасает огонь, уступая место леденящей пустоте. Эдвард вел себя безупречно — от той дикой страсти, вспыхнувшей в хижине, не осталось и следа. Но его показная учтивость и заботливость лишь усугубляли ее душевную муку. Каждый его жест — вежливая улыбка, галантно поданная рука — навевали тоску. Чувства к Сайто с каждым днем разлуки становились только острее, словно ее душа была привязана к нему невидимой нитью, которая натягивалась все сильней. Воспоминание о том мгновении в библиотеке, когда его пальцы едва ощутимо коснулись ее руки, заставляло сердце срываться в безудержный галоп. Тщетно она искала забвения в повседневных заботах и помощи отцу с корреспонденцией — все эти занятия не могли заполнить внутреннюю пустоту. Мысли неизменно возвращались к Сайто — к невысказанным словам, к несбывшимся разговорам, к тем драгоценным мгновениям близости, что могли бы случиться, будь у них хоть минута наедине… Тем вечером, когда тревога особенно сильно терзала душу, Эмили отпустила служанку и осталась в комнате одна. В ночной сорочке она сидела перед зеркалом, рассеянно водя щеткой по волосам. Странная тяжесть давила на виски, а в воздухе витало что-то зловещее, словно само время застыло в ожидании беды. Когда Эмили поднялась, чтобы лечь в постель, чашка на блюдце вдруг задрожала, звякая фарфором о фарфор, а статуэтки на полке затряслись, будто в лихорадке. Эмили застыла, не веря своим глазам. — Господи, что это? — прошептала она, в панике оглядываясь по сторонам. Оконные стекла задребезжали, издавая надсадный звон. Откуда-то из недр земли поднялся утробный рык. Этот звук пронзил Эмили насквозь — от пяток до макушки, заставив внутренности сжаться от первобытного страха. Пол вдруг вздыбился, словно обезумевший конь. Эмили до боли в пальцах вцепилась в край стола, чувствуя, как между лопаток стекает холодный пот. Гул нарастал — казалось, под городом ворочается исполинское чудовище, готовое разорвать землю на части. — Господи, помилуй! — выдохнула Эмили, комкая сорочку на груди. Комната превратилась в адскую карусель. Пол вздымался и проваливался, словно палуба в шторм. Окна вибрировали с такой силой, что стекла вот-вот грозили брызнуть осколками. Статуэтки срывались с полок одна за другой и разбивались вдребезги — как рушился на глазах привычный мир. Рванувшись к двери, Эмили потеряла равновесие — пол словно ушел из-под ног. Она упала и больно стукнулась коленями и локтем. Мир вокруг окончательно сошел с ума. Кровать заскрежетала и поползла, будто в нее вселился демон. Шкаф угрожающе накренился, его дверцы распахнулись, извергая лавину кружев и шелков. Эмили успела откатиться за долю секунды до того, как шкаф рухнул там, где она только что лежала. Сердце колотилось о ребра, в висках стучала кровь. Сознание затопил животный страх. Дрожа всем телом, Эмили поползла к двери. Но перекошенный косяк намертво заклинил створку — она не поддавалась даже отчаянным рывкам. Комната качалась, как лодка в бушующем океане. Стены стонали и трещали, словно готовы были рухнуть в любой момент. С потолка посыпалась штукатурка, обдавая Эмили пыльным дождем. Скованная ужасом, она забилась в угол, прикрывая голову руками. Каждый новый толчок, каждый зловещий треск отзывался волной леденящего страха, и казалось, этому кошмару не будет конца. Вдруг сквозь адскую какофонию прорвался знакомый голос — хриплый от напряжения, но бесконечно родной: — Эмири! — Сайто! — в ответ закричала она. Дверь с оглушительным треском сорвалась с петель, и Сайто влетел в комнату вместе с обломками. Не теряя ни секунды, он рванулся к Эмили через ходящий ходуном пол. — Ты не ранена? — его глаза лихорадочно осматривали ее. — Сайто! Что... это...? — слова вырвались вместе с прерывистым дыханием, пока новая волна толчков до основания сотрясала дом. Жуткий треск над головой заставил их вскинуть глаза. — Берегись! — его крик утонул в грохоте рушащегося потолка. Огромная балка, окутанная облаком известковой пыли, летела прямо на Эмили. Инстинкт бросил ее на пол, руки сами метнулись защитить голову. Но удара не последовало. Подняв глаза, она замерла от увиденного: Сайто, припав на колено, удерживал массивное бревно на своих плечах. Пот струился по его искаженному лицу, жилы вздулись от чудовищного напряжения, под тяжестью балки дрожали мышцы рук. — Жива? — прохрипел он. — Боже, у тебя кровь! — в ужасе выдохнула она, заметив алую струйку, змеящуюся по его лбу. — Не думай об этом! Скорее! Беги! — каждое слово давалось ему с видимым трудом. Новый чудовищный скрежет прорезал воздух, и сверху хлынул дождь штукатурки. Сайто, стиснув зубы так, что на скулах вздулись желваки, с яростным рыком отшвырнул балку в сторону и рванулся к Эмили, накрывая ее своим телом, словно щитом. Грохот постепенно утих, но они продолжали вжиматься в пол, каждым нервом ожидая нового удара стихии. Комната погрузилась в неестественное безмолвие. Эмили лежала, прижатая к полу весом мужского тела, ощущая на своей щеке прерывистое дыхание — горячее, полное жизни. Ее трясло от пережитого ужаса, от страха перед новыми толчками, но больше всего — от этой опасной, головокружительной близости, от которой сердце готово было выпрыгнуть из груди. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем они осмелились подняться на колени и посмотреть наверх. В крыше зияла дыра, откуда, танцуя в лунном свете, сеялась серебристая пыль. Они перевели взгляд друг на друга. Его лицо было так близко, что Эмили различала каждую черточку: бисеринки пота на коже, прилипшую к виску прядь, алую струйку крови, которая, смешиваясь с разводами пыли, сочилась из ссадины на лбу. — Сайто… — прошептала Эмили, не в силах отвести взгляд. — Беги отсюда! Немедленно! — Куда? — Куда угодно! Скорее! — Его руки легли на ее плечи, готовые поднять, защитить, увести в безопасность. Но внезапно что-то прорвалось в ее душе — словно цунами, сметающее все на своем пути. Эмили прижала ладонь к его груди, ощущая, как под шелком кимоно бешено стучит его сердце. — Давай убежим вместе! — слова вырвались прежде, чем она успела их осознать. — Далеко-далеко... — Убежим? — его глаза расширились, в них промелькнуло изумление и... затаенная надежда? — Туда, где нет ни Эдварда, ни Ямаширо... Умоляю, давай сбежим! Сайто смотрел на нее так, будто видел впервые в жизни — его зрачки метались по ее лицу, словно пытаясь запечатлеть каждую черточку, каждый отблеск эмоций в ее глазах. — Эмири…— Его кадык дернулся, желваки заходили на скулах, выдавая внутреннюю борьбу.— Хорошо. Давай сбежим. — Он накрыл ладонью ее руку, лежащую у него на груди, и сжал с такой силой, что перехватило дыхание. Слезы хлынули из ее глаз неудержимым потоком — не от страха или отчаяния, а от пьянящего осознания, что в этот момент рушится не только мир вокруг, но и все преграды между ними. Она смотрела на него сквозь дрожащую пелену слез, и все звуки — крики на улице, шорох оседающей штукатурки — утонули в оглушительном стуке собственного сердца. Весь мир сузился до одного мгновения, до одного человека. И, повинуясь порыву, столь же неодолимому, как стихия, сотрясавшая землю, она рванулась к нему и прижалась к его губам — исступленно, жадно, вкладывая в этот поцелуй все невысказанные признания, все запретные грезы, все потаенные надежды, что томились в ее душе. Сайто вздрогнул от неожиданности, но не отпрянул — застыл как околдованный. Его губы, горячие и мягкие, оставались неподвижными, словно он не знал, что нужно делать. Но затем, будто тронулся весенний лед, он стал отвечать — неуверенно, почти робко, будто изучая новые ощущения, а затем все смелее. И вот они погрузились в поцелуй с такой страстью, словно это был их последний миг на земле. И пусть вокруг рушился целый мир —им было все равно, пока они держали друг друга в объятиях. Ее пальцы зарылись в его волосы на затылке—шелковистые пряди оказались чуть жестче, чем она представляла в своих тайных мечтах. В голове шумело, как от хмельного вина, слезы катились по щекам, смешиваясь с пылью, но Эмили этого не замечала. Все мысли растаяли в пьянящем тумане, оставив лишь до предела обостренное ощущение его близости, жара его тела, вкуса его губ… Вдруг сквозь пелену блаженства пробился далекий зов: — Эмили! Эмили! Она отпрянула от Сайто, будто ее окатили холодной водой. Сердце, только что замиравшее от счастья, теперь колотилось от страха. Сайто плавно поднялся, увлекая ее за собой. Его пальцы, сжимающие ее ладонь, были теплыми и надежными, как маяк среди бушующих волн. — Эмили! — голос Эдварда прогремел совсем близко. Сайто отвел взгляд, его пальцы разжались мучительно медленно — словно он отпускал не руку, а часть души. Эмили отступила на шаг, задыхаясь от бешеного сердцебиения. Безжалостная реальность ворвалась в их мир, и хрупкое волшебство момента разлетелось вдребезги, как тонкий фарфор. Стараясь успокоить дыхание, она выскользнула из комнаты прежде, чем Эдвард мог обнаружить Сайто. Поцелуй все еще пылал на губах раскаленным клеймом. — Боже, дорогая, ты не пострадала? — Эдвард был белее мела, в его глазах плескался неприкрытый ужас, а безупречная прическа превратилась в воронье гнездо. — Кажется, цела, — пробормотала она, чувствуя, как по телу волнами прокатывается дрожь. Эдвард набросил ей на плечи свой сюртук, пропахший терпким одеколоном и табаком. Они спустились по искалеченной лестнице, где каждая ступень стонала под их шагами как раненый зверь. Выйдя на улицу, они застыли перед картиной апокалипсиса. Воздух загустел от дыма и пыли, над Нагасаки полыхало зарево пожаров, а вдалеке надрывно звонили колокола. Дэдзима напоминала поле битвы — некоторые дома лежали в руинах, их крыши провалились внутрь как пробитые черепа. Повсюду валялись обломки, под ногами хрустело битое стекло. Уцелевшие здания походили на израненных ветеранов — они выстояли, но были изувечены, с пустыми глазницами окон и ободранной плотью стен. Обитатели острова сбились в кучки — голландцы и малайские слуги, потерянные и обезумевшие от страха. Одни исступленно молились, другие оцепенело созерцали руины своей разрушенной жизни. Их лица, измученные и серые от пыли, напоминали посмертные маски. Эмили лихорадочно вглядывалась в толпу, пытаясь заставить разум принять происходящее. Это казалось кошмарным сном, из которого невозможно проснуться. Взгляд метался от человека к человеку, пока ее вдруг не пронзило ужасное осознание — среди выживших не было отца. — Эдвард... где папа? — слова едва просочились сквозь пересохшее горло. Жених застыл с окаменевшим лицом. Когда их глаза встретились, в его взгляде плескалась такая невыносимая жалость, что у нее подкосились колени. — Эмили, — его голос дрогнул, — мне так жаль... Твой отец... — Он отвел глаза, не в силах смотреть на нее. — В его кабинете обрушилась балка... Он даже не успел... Она не дала ему закончить и метнулась к дому, как выпущенная из лука стрела. Что-то дикое внутри выло, кричало, разрывало грудь. Она должна увидеть отца, прикоснуться к нему, разрушить этот морок, этот невыносимый кошмар! — Эмили, стой! — Эдвард схватил ее за плечи. — Папа! — ее крик взметнулся над дымным пепелищем. Она билась в руках Эдварда, как подстреленная птица. — Пусти! Я должна его увидеть! Папа! — Нет! Тебе нельзя этого видеть! — его голос сорвался на хрип. — Его голова... Все случилось мгновенно. Ноги подкосились, и она рухнула на колени, закрывая руками лицо. Грудь разрывалась от рыданий, но слезы не шли — словно заплакать означало признать его смерть, смириться с тем, что отца больше нет. Перед глазами все поплыло. Звуки — крики, молитвы, колокольный звон — слились в монотонный гул. Эмили пошатнулась, чувствуя, как сознание ускользает, растворяется в пустоте. Последнее, что донеслось до ее слуха, был встревоженный голос Эдварда, зовущий ее по имени. А потом она провалилась в бездонную черноту.