Катана и тюльпан

Эмили стояла у разверстой могилы, чувствуя, как пронизывающий ветер хлещет по лицу и треплет креповую вуаль. Пальцы рассеянно теребили жесткую ткань. Откуда у нее взялось это черное платье? Должно быть, Ангелика, позаботилась об этом, как и обо всем остальном в эти дни, пока Эмили была лишь тенью самой себя. Каменный особняк де Витов выстоял во время землетрясения, и они любезно предложили ей кров. Каждое утро начиналось с маленькой смерти: краткий миг блаженного беспамятства, а затем — словно удар под дых — беспощадная явь. Единственная мысль пульсировала в мозгу как открытая рана: больше никогда папа не войдет в ее комнату, не назовет «мышонком», не потреплет ласково по волосам. В памяти всплывали тысячи мелочей — как он мастерил для нее кукольный домик, как учил играть в шахматы, как читал ей сказки перед сном… Осознание утраты раздирало душу на части. Ангелика, Эдвард, консул де Вит — все искренне поддерживали ее, пытались пробиться сквозь стену ее горя. Но их голоса тонули в глухой пустоте ее отчаяния, искаженные и бессмысленные. Эмили слышала лишь звуки, не различая слов, чувствуя себя призраком среди живых. Часами она сидела неподвижно, глядя в никуда, пока сознание блуждало в лабиринтах прошлого, где отец все еще улыбался своей лукавой улыбкой, где жизнь все еще имела смысл. За окном визжали пилы, стучали молотки — Нагасаки зализывал раны, но внутри нее царила мертвая тишина. Гроб медленно опускали в землю. Закрытый. Она так и не увидела отца в последний раз, не смогла проститься по-настоящему. Эта мысль обжигала сильнее стылого ветра. Небо, затянутое тяжелыми тучами и гарью пепелищ, давило, как могильная плита. Монотонные молитвы пастора Якоба тонули в порывах ветра. Люди в черном, похожие на стаю ворон, шевелили губами, произнося какие-то слова утешения, но до нее доходил лишь бессмысленный шум. Она обхватила себя за плечи, пытаясь удержать остатки тепла, но холод шел изнутри, из бездонной пропасти, что разверзлась в груди. Ни слезы, ни молитвы не могли заполнить эту пустоту. За спинами могильщиков Эмили вдруг увидела Сайто. Он стоял поодаль, словно призрак, безмолвно наблюдая за церемонией. Их взгляды встретились, и сердце пронзила острая боль, прежде чем она отвела глаза, захлебываясь волной стыда. Как она посмела? Как могла забыться в его объятиях, целовать его, когда папа... любимый папочка... лежал под обломками с размозженной головой? Тот поцелуй теперь жег губы раскаленным клеймом вины. Что, если это кара Господня? Наказание за то, что она, христианка, воспылала греховной страстью к язычнику, забыв о своем долге перед Богом и перед отцом? Теперь каждый взгляд, каждое прикосновение казались предательством. Стыд и отвращение к самой себе терзали душу словно стая голодных волков. Чего-то не хватало в этой картине всеобщей скорби. Кого-то. Мама... Почему ее нет здесь, у могилы человека, которого она когда-то любила? Почему Эдвард не позаботился о том, чтобы ее известить? Вопросы вспыхивали в сознании словно молнии, но тут же гасли, поглощенные непроглядной тьмой. Первые комья земли полетели в могилу. С глухим стуком они разбивались о крышку гроба, разлетаясь на куски, как ее жизнь. Каждый удар лопаты бил прямо по сердцу, а в душе зияла пустота — такая же бескрайняя и холодная, как свинцовое небо над головой. *** Прошло два дня после похорон. Острая кинжальная боль утраты сменилась тупой и ноющей, словно разболелся зуб. Эмили сидела в своей комнате в особняке де Витов, бездумно глядя в окно, когда из-за двери донеслись раздраженные голоса. — Убирайся! Она не желает никого видеть! — кипел от ярости Эдвард. — На этот раз ты пропустишь меня к ней, — ответил другой голос — спокойный, но в котором звенел металл. «Сайто? — Эмили вздрогнула. — Что он здесь делает?» Собрав силы, она поднялась с кресла и приоткрыла дверь. От увиденного перехватило дыхание: Эдвард и Сайто застыли, вцепившись друг другу в отвороты одежды. — Что здесь происходит? — ее голос прозвучал надтреснуто, как у древней старухи. Мужчины одновременно повернулись к ней. Эдвард ослабил хватку, но его глаза все еще метали молнии. — Этот назойливый япошка не понимает простых слов, — раздраженно процедил он. — Я пришел узнать, все ли с вами в порядке. — Сайто смотрел только на Эмили, словно Эдварда не существовало. Что-то болезненно дрогнуло в ее душе. Хотелось прогнать их обоих и вернуться в спасительное одиночество, но в голосе Сайто звучало что-то... утешающее ее. — Пропусти его, — слова дались с трудом, будто забирали частицу жизненных сил. — Но... — начал Эдвард. — Пожалуйста, — добавила Эмили, глядя ему прямо в глаза. На лице жениха заходили желваки. Наконец он отступил, досадливо бросив: — Делай, как знаешь. Эмили кивнула Сайто, приглашая войти, а сама вернулась в свое кресло — единственное убежище в этой юдоли скорби. Эдвард демонстративно прислонился к дверному косяку. Он явно не собирался оставлять их наедине. В комнате повисла неловкость, тяжелая, как свинец. Сайто замер в паре шагов от кресла, в его глазах читалось неподдельное сострадание. — Примите мои соболезнования, — тихо произнес он. Эмили попыталась ответить, но слова застряли в горле, будто острые осколки стекла. Слезы вновь подступили к глазам, хотя казалось — она выплакала их все до последней капли. — Спасибо, — едва слышно выдохнула она. Сайто с тревогой всматривался в ее лицо, словно пытаясь прочесть что-то, известное лишь ему одному. — Если я могу чем-то помочь… Эмили уже готова была покачать головой, но ее остановила внезапная мысль: — Сообщите маме. В Дом Лунной Тени... — Просить об этом Эдварда почему-то не хотелось. Сайто коротко кивнул. В его глазах промелькнуло что-то еще — невысказанные слова, которые он не решился произнести. Его взгляд задержался на ее лице, будто пытаясь запечатлеть каждую черту. — Тогда позвольте откланяться, — наконец произнес он, но, прежде, чем уйти, достал из-за пазухи небольшой сверток и положил его на тумбочку возле кресла. Эмили скользнула по свертку взглядом, но не нашла в себе сил спросить о его содержимом. Когда Сайто направился к выходу, Эдвард преградил ему путь. — Раз уж ты здесь, то знай — мы более не нуждаемся в твоих услугах. Можешь не появляться на Дэдзиме, — холодно произнес он. Эмили вздрогнула, а Сайто не шелохнулся. — Я останусь до завершения сделки. Таков приказ Ямаширо-сама, — его голос звенел сталью самурайского меча. Лицо Эдварда налилось кровью. — Ты что, оглох? Мы не желаем тебя здесь видеть! — Он шагнул вперед, как разъяренный бык, готовый броситься на тореадора. Эмили, на миг вырванная из пучины горя этой вспышкой первобытной враждебности, не выдержала. — Эдвард, оставь его в покое! — ее голос прозвучал неожиданно твердо. Жених остановился. Его лицо пылало от злости, но он отступил. Сайто бросил на Эмили последний взгляд — долгий, говорящий больше, чем тысяча слов, и вышел за дверь. Эдвард презрительно фыркнул, хотел что-то сказать, но махнул рукой и тоже удалился. Комнату снова заполнила тягучая тишина, отгораживая Эмили от внешнего мира. Она застыла в кресле, устремив невидящий взгляд в пустоту. Пальцы невольно потянулись к свертку, оставленному Сайто на тумбочке. Она разворачивала бумагу медленно, будто во сне, не задумываясь о содержимом. Внутри лежала хурма — такая же, какой Сайто угощал ее на Дэдзиме. Сочный оранжевый плод казался чужеродным в этом выцветшем мире, пропитанном смертью и пустотой. Как может что-то столь яркое и живое существовать рядом с ее горем? Эмили взяла хурму в ладони, рассеянно поглаживая прохладную кожицу. Сквозь пелену набегающих слез плод расплывался, превращаясь в размытое пятно. Из груди вырвался тихий всхлип, и горе, до сих пор скованное ледяной коркой оцепенения, хлынуло наружу. По щекам заструились слезы — горячие, соленые, нескончаемые. Эмили не пыталась их сдержать, не вытирала — просто сидела, сжимая хурму дрожащими пальцами, словно это была последняя соломинка, не дающая окончательно сорваться в бездну. Слезы тяжелыми каплями падали на гладкую кожуру, точно хурма плакала вместе с ней. Эмили прижала ее к груди, словно пытаясь впитать ее тепло, ее живую сущность, как будто это хоть на миг могло заглушить боль, что раздирала ее изнутри. Перед глазами возник образ отца: рыжая борода, лукавый прищур, добрая улыбка, собирающая морщинки в уголках глаз. Теперь все это казалось лишь сном, от которого утром остаются размытые тени воспоминаний. Этот фрукт вдруг стал единственной нитью, связывающей ее с тем временем, когда ее мир еще не рассыпался на куски. Эмили уронила хурму на колени и, давясь рыданиями, закрыла руками лицо. *** На следующий день Эдвард тихо вошел в ее комнату. Эмили сидела у окна, уставив невидящий взгляд куда-то в серую даль. Жених приблизился, опустился на подлокотник кресла и взял ее безвольную руку в свою. — Дорогая, церемония состоится через три недели, — вкрадчиво произнес он. Эмили медленно повернула голову, будто вынырнув из глубокого забытья. — Церемония? — безжизненным голосом переспросила она. — Да. Наша свадьба. Она смотрела на Эдварда словно сквозь мутное стекло. «Свадьба?» — эхом отозвалось в сознании. Ее измученный разум отказывался это принимать. Свадьба? Сейчас? — Но ведь папа… только… — слова срывались с губ бессвязным шепотом, а на глаза уже навернулись слезы. — Милая, я разделяю твое горе, — Эдвард стиснул ее пальцы. — Но пойми, незамужней девушке неприлично оставаться в Японии без опекуна. Уверен, твой отец хотел бы, чтобы ты была под надежной защитой, чтобы не осталась одна. Думаю, он бы одобрил решение не медлить со свадьбой… Я говорил с преподобным Якобом. В исключительных случаях, вроде нашего, период траура можно сократить. Его слова падали как комья земли на крышку гроба — глухо, неотвратимо. Эмили чувствовала, будто тонет в болоте. Мысли вихрем кружились в голове, но не складывались в единую картину. Все казалось неважным. Пустым. — Ангелика поможет с нарядом, — добавил Эдвард. — Все будет хорошо, вот увидишь. Где-то на краю притупленного горем сознания Эмили почувствовала, как захлопывается ловушка, но не ощутила ни протеста, ни гнева. Только всепоглощающее безразличие, подобное остывшему пепелищу. Какая теперь разница? Все, что наполняло ее жизнь смыслом, погребено вместе с отцом в той холодной земле. Она больше не чувствовала себя хозяйкой собственной судьбы. Она слабо кивнула, не поднимая глаз. Губы скорбно сжались, а тело вдруг стало чужим и неповоротливым, будто закованным в невидимые кандалы. «Папа хотел бы этого брака. — подумала она. — А я… Мне уже все равно». Дни потянулись бесконечной чередой, сливаясь в серую пелену. То воскресное утро не стало исключением, окутав Нагасаки плотным покровом туч. Эмили сидела в первом ряду, кутаясь в черную шаль, пока голос преподобного Якоба эхом отражался от стен. Ее озябшие пальцы теребили бахрому, а сознание блуждало где-то далеко, в той жизни, где еще был жив отец. — Аминь! — возгласил пастор. — Аминь! — отозвались прихожане. Эмили бездумно разглядывала наспех заштукатуренную трещину в стене — шрам от землетрясения, что разделило ее жизнь на «до» и «после», как вдруг голос Якоба снова прорезал тишину: — Возлюбленные братья и сестры, сегодня я хочу сообщить вам радостную весть. Наши прихожане, Эмили ван Ройен и Эдвард Мидллвейк, через три недели сочетаются священными узами брака. Да благословит Господь их союз! Слова прозвучали отчетливо, как удары церковного колокола, но для Эмили они были пустым звуком, будто речь шла о ком-то другом. Какая-то Эмили собирается связать свою жизнь с неким Эдвардом?.. Не все ли равно? Внезапно в сознании что-то щелкнуло, будто захлопнулся капкан, и по телу прокатилась ледяная волна. Эмили медленно подняла глаза на пастора, словно пробуждаясь от сна.«О ком он говорит? — пронеслось в голове. — Неужели обо мне?» Она вдруг ощутила, что задыхается. Что попала в клетку, прутья которой сжимаются все тесней. Захотелось вскочить и броситься прочь. Подальше от людей, от их перешептываний и этих взглядов, что, словно острые пики, нацелены на нее. Эдвард сжал ее руку своей — теплой и властной, и Эмили застыла, уставившись в пустоту. Его прикосновение лишь усилило ощущение западни. Она почувствовала себя безвольной марионеткой в чужих руках, бессильной что-либо изменить. С усталым вздохом она смежила веки, погружаясь обратно в спасительное оцепенение. *** Солнце щедро заливало гостиную ярким светом, болезненно чуждым ее скорбящей душе. Ангелика, неизменно деятельная и энергичная, появилась в сопровождении господина Ли. Тот отвесил Эмили церемонный поклон, рассыпался в витиеватых приветствиях и впился в нее цепким взглядом щелочек-глаз, будто уже мысленно кроил ее подвенечное платье. Эмили попыталась изобразить подобие улыбки, но сердце оставалось тяжелым, как могильная плита. Все вокруг происходило слишком стремительно, слишком быстро. Как будто она оказалась в центре водоворота, который затягивал ее все глубже, не оставляя возможности спастись. — Милочка, взгляни, что я подобрала, — голос Ангелики звенел неуместным энтузиазмом. Портной развернул на диване три отреза: лавандовый — нежный, как предрассветное небо; серый — глубокий, как утренний туман; и синий — насыщенный, как сумерки над Нагасаки. Атлас переливался в солнечных лучах, такой плотный и гладкий, что, казалось, будто он окутан сияющей пеленой. — Выбирай, дорогая! — прощебетала Ангелика. — Мне кажется, такой благородной ткани и отделка не особо нужна. Платье будет легким и элегантным. Какой цвет тебе по душе? Эмили бросила на рулоны рассеянный взгляд — они казались кощунственно праздничными, словно разноцветные флажки на похоронах. Ее пальцы невольно потянулись к лавандовому отрезу, но тут же отдернулись, будто ткань их обожгла. — Разве... — голос дрогнул. — Разве это уместно? Прошло ведь так мало времени... — слова застряли в горле осколками невысказанного горя. — Полно, дорогая, — перебила Ангелика. — Прикроешь лицо вуалью, и все будет как подобает. Никто и слова не скажет. Ее голос продолжал литься медом, расписывая детали будущего наряда. Эта болтовня немного отвлекала от тяжелых мыслей, но Эмили не могла отделаться от ощущения, что она— актриса в чужой пьесе, играющая роль, написанную не для нее. Господин Ли с профессиональной сноровкой принялся снимать мерки, а Эмили впилась невидящим взором в точку на стене, стараясь не думать о том, что предает память отца. Ведь даже земля еще не успела осесть на его могиле, а она уже примеряет подвенечное платье. — На тебе лица нет, — вздохнула Ангелика, опускаясь в кресло напротив. — Будто не замуж выходишь, а в гроб собралась. Эмили вздрогнула от этих слов, но не ответила сразу. Она помедлила, как человек, стоящий на краю пропасти и не знающий — сделать шаг вперед или отступить. После мучительной паузы слова все же сорвались с губ: — Я не уверена… что Эдвард — тот, кто мне нужен. Ангелика удивленно вскинула бровь, но через секунду в ее глазах промелькнуло понимание: — Ах вот оно что... Все еще думаешь о том японце? Эмили испуганно покосилась на портного, но тот невозмутимо продолжал свой танец с измерительной лентой, записывая цифры в потрепанный блокнот. — Не знаю, — выдохнула она. — Сейчас я не в состоянии думать ни о ком. Ангелика встала и погладила Эмили по плечу. — Успокойся, дорогая. Все невесты сомневаются перед свадьбой. Вот увидишь, это пройдет. Эмили покоробило от небрежности, с которой Ангелика отмахнулась от ее душевных терзаний. Все ее метания и страхи оказались низведены до уровня обычного предсвадебного волнения, будто речь шла о выборе цветов для букета, а не о том, что перечеркнет всю ее прежнюю жизнь. — Но ведь ты сама несчастлива в браке... — слова вырвались прежде, чем она успела их удержать. — Нашла с чем сравнивать! — горько усмехнулась Ангелика. — Мой муж старше меня на четверть века, а Эдвард молод, хорош собой и, главное, любит тебя. Дай ему шанс. Все образуется. — Надеюсь, — вздохнула Эмили. — А если нет, — Ангелика склонилась ближе, — заведешь любовника. — Что ты такое говоришь! — выпалила Эмили, смутившись до глубины души. Ангелика лишь рассмеялась. — Поверь, милочка, я давно распрощалась с романтическими иллюзиями о браке. Без маленьких радостей в этой клетке можно просто сойти с ума. Главное — действовать с умом. Эмили отвернулась, растерянная и смятенная. Слова Ангелики одновременно отталкивали своим цинизмом и притягивали обезоруживающей честностью. В них была та суровая правда жизни, о которой не принято говорить вслух. *** Осенний день окутал кладбище призрачной вуалью тумана. В воздухе витали горьковатые ароматы сырой земли, прелой листвы и увядающих хризантем. Эмили и Ангелика медленно брели между могильных камней. Багряные клены роняли листья на тропинку, устилая ее шуршащим ковром. Вокруг было тихо, лишь редкое карканье вороны нарушало эту печальную тишину. Чем ближе становилась могила отца, тем тяжелее давался Эмили каждый шаг. Внезапно сквозь туманную пелену проступили два силуэта, и сердце забилось быстрей. Над отцовским надгробием, сложив руки в молитве, стояла Юрико. Увядшие цветы рассыпались по плите, смешиваясь с опавшей листвой. Тонкий дымок благовоний поднимался от курильницы, которую мать, видимо, принесла с собой. Позади безмолвным стражем замер Сайто — его фигура четко вырисовывалась на фоне пламенеющих кленов. Эмили смотрела на мать, чувствуя, как в груди нарастает тяжелый, удушливый ком. Слова застряли в горле, и она могла лишь безмолвно наблюдать за погруженной в молитву Юрико. Только когда Ангелика мягко взяла ее под локоть, Эмили нашла в себе силы двинуться вперед. Юрико их заметила — тень удивления пробежала по ее бледному лицу. Сайто поднял глаза, сохраняя невозмутимость. Они обменялись поклонами, после чего Ангелика деликатно отступила на несколько шагов и сделала вид, что изучает надпись на соседнем надгробии. — Сайто-доно проводил меня сюда, показал, где его могила, —  тихо произнесла мать. Эмили не смогла сдержать слез —они хлынули из глаз, обжигающе горячие на холодном осеннем ветру. — Прости, что не позвала тебя на похороны, — сквозь рыдания выдавила она. Юрико шагнула вперед и осторожно коснулась щеки Эмили кончиками пальцев. — Не нужно извинений, Эми-тян. Я благодарна богам за встречу с Виньсенто через столько лет, — голос матери дрогнул. — Буду молиться, чтобы в следующей жизни наши пути снова переплелись. Эмили никогда не разделяла восточной веры в перерождение душ, но сейчас ей до боли захотелось, чтобы это оказалось правдой. — Я приходила на Дэдзиму... после землетрясения, — продолжила Юрико. — Мне сказали, что Виньсенто... — ее голос дрогнул, — что его больше нет. И что ты жива, но тебя увели друзья. Я не посмела расспрашивать дальше. — Почему? Юрико бросила настороженный взгляд на Ангелику, которая все так же стояла поодаль, старательно делая вид, что увлечена созерцанием осенней листвы. — Чтобы не выдать наше родство, — прошептала мать и, помолчав, добавила: — Сайто-доно отыскал меня в Доме Лунной Тени. Рассказал о могиле... и о том, где ты теперь живешь. Эмили метнула короткий взгляд на Сайто. Их глаза встретились, но ни один мускул не дрогнул на его лице. Она вновь повернулась к матери. — Мама, приходи ко мне. В дом де Витов. Я хочу... — голос сорвался, — хочу, чтобы ты была рядом. Юрико заметно напряглась, ее пальцы затеребили рукав кимоно. — Это может быть опасно. Если кто-то догадается... — Пожалуйста! Хотя бы ненадолго. Мне так не хватает... — Эмили осеклась, не в силах произнести «семьи». — Не бойся, я доверяю де Витам. Ангелика... она хороший человек. Они сохранят нашу тайну. Юрико с сомнением взглянула на ее спутницу. — Ты уверена? — тихо спросила она. — Да, мама. Поверь мне. Мать безмолвно смотрела на могильный камень, словно искала там ответ. Наконец она едва заметно кивнула: — Я приду. Обещаю. Они замолчали, и в этой тишине слышался только шелест падающих листьев и далекий вороний крик. Эмили долго собиралась с духом, прежде, чем произнести следующие слова: — Мама, я выхожу замуж. Через две недели. И хочу, чтобы ты пришла на мою свадьбу. Юрико улыбнулась сквозь слезы. — Поздравляю тебя, Эми-тян. Пусть твой союз будет счастливым, — мягко сказала она. Эмили невольно взглянула на Сайто. Его лицо оставалось спокойным, но глаза внимательно наблюдали за ней. В воздухе повисла странная, почти осязаемая тяжесть. Ангелика, видимо, что-то уловив своим женским чутьем, приблизилась к Юрико и деликатно взяла ее под руку. — Не окажете ли честь немного прогуляться со мной? — предложила она. Юрико удивленно подняла брови, но затем по ее лицу скользнула понимающая улыбка. Она кивнула, и обе женщины неспешно удалились. Эмили и Сайто остались наедине. Тишина между ними звенела невысказанными словами. Он поднял взгляд к ветке клена, где одинокий багряный лист трепетал на ветру, готовый в любой момент отправиться в свой последний полет. Потянувшись и сорвав его, Сайто бережно разгладил пальцем тонкие прожилки. — Как ты? — спросил он так тихо, что слова растворились в шелесте опадающей листвы. Эмили опустила глаза, разглядывая пестрый ковер у своих ног. Близость Сайто причиняла почти физическую боль. — Все хорошо, — солгала она, чувствуя, как к горлу подкатил предательский ком. — Прости, что не могу пригласить тебя на свадьбу. Сайто едва заметно улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз. — Это было бы неуместно, — мягко произнес он. — Будь счастлива, Эмири. Если тебе понадобится помощь, ты знаешь, где меня найти. Эмили кивнула, ощущая, как что-то хрупкое и драгоценное разбивается внутри. — Спасибо, — прошептала она. Сайто снова посмотрел на листик в своей руке, погладил в последний раз и отпустил. Тот огненной искоркой закружился на ветру и улетел прочь.