Катана и тюльпан

В столовой царила привычная атмосфера, напоенная ароматами изысканных блюд и дорогого вина. Эдвард, Ангелика и консул де Вит, обсуждали последние светские новости, а Эмили рассеянно наблюдала, как пламя свечей дробится в гранях хрусталя, превращая бокал в созвездие мерцающих искр. — Эдвард, — голос консула вырвал ее из задумчивости, — я давно хотел спросить: ваш отец почтит нас своим присутствием на вашей свадьбе? Улыбка Эдварда словно примерзла к губам. — Э-э... Полагаю, что нет. — Вот как? — де Вит приподнял кустистые брови. — Позвольте поинтересоваться, почему? Он ведь сейчас в Батавии? Вполне бы мог успеть добраться до нас. — Вряд ли это возможно, — торопливо ответил Эдвард. — Боюсь, у него слишком много неотложных дел. В груди шевельнулось беспокойство, и Эмили попыталась поймать взгляд жениха. Но тот почему-то вдруг нашел необъяснимый интерес в созерцании собственного бокала. — Любопытно, — протянул консул. — В своем недавнем письме ваш отец даже не упомянул о предстоящей свадьбе. Вы ведь известили его о столь... важном событии? — Я... — пальцы Эдварда рассеянно теребили цепочку часов. — Возможно, письмо еще в пути. Почта порой ходит непредсказуемо. Я, разумеется, напишу повторно. — О, не утруждайтесь, — усмехнулся де Вит. — Я взял на себя смелость написать ему о вашей помолвке. Эдвард застыл. Краска схлынула с его лица так стремительно, словно кто-то выпустил из него всю кровь. Он шумно сглотнул. — Когда... вы отправили письмо? — С сегодняшним пакетботом, — безмятежно сообщил консул, откидываясь на спинку стула. — Хотя, боюсь, к церемонии ваш отец уже не поспеет. Две недели почта будет идти до Батавии, еще две на то, чтобы добраться сюда... Эдвард попытался улыбнуться, но улыбка скорее напоминала гримасу боли. — Понятно, — процедил он. Поднес бокал к губам, но вино так и осталось нетронутым. Воздух в столовой, казалось, сгустился до плотности смолы. Все старательно делали вид, что ничего не произошло, но напряжение можно было резать ножом. Эмили чувствовала неприятный холодок внутри. Даже когда разговор вернулся в русло светской болтовни, тревога не отступала. Эмили никогда не виделась с семьей Эдварда, он лишь как-то вскользь упомянул, что у него есть две младшие сестры. И сейчас его поведение серьезно взволновало ее. Почему он утаил от отца их помолвку? Его реакция— эта внезапная бледность, дрожащие пальцы на цепочке часов — говорила о большем, чем простая забывчивость. Может, он боится, что его семья воспротивится неравному браку? Или за этим скрывается что-то еще? Когда настало время прощаться, Эмили вышла проводить жениха. На крыльце дома де Витов она помедлила, собираясь с духом. — Эдвард, — окликнула она, когда он повернулся, чтобы уйти. — Почему ты до сих пор не известил свою семью о нашей свадьбе? Он обернулся, и по его лицу пробежала тень раздражения, мгновенно сменившаяся маской нежной заботы. — Не тревожься об этом, дорогая, — проворковал он. — Я непременно напишу им в ближайшие дни. Однако Эмили уже не могла успокоиться. Что-то в глубине души кричало об опасности, о необходимости докопаться до правды. — Но почему ты не сделал этого до сих пор? Эдвард дернул плечом, словно стряхивая надоедливую муху. — Какая, в сущности, разница? Они на другом краю земли, в конце концов. — Но твой отец мог бы приехать на свадьбу. Это ведь особенный день... — К черту отца! — взорвался Эдвард. Эмили отшатнулась, потрясенная яростью в его голосе, но жених тут же осекся, словно испугавшись собственной вспышки. — Прости, милая. Я не хотел... — Вы в ссоре? — осторожно спросила она. Эдвард отвернулся, его лицо исказила гримаса досады. В желтоватом свете фонаря тени легли на его черты резче обычного, и в них проступило что-то пугающее, чужое... — Я бы предпочел не обсуждать это сейчас,— проворчал он. — А что, если твоя семья не примет меня? — Эмили нервно переплела похолодевшие пальцы. — Куда они денутся, — усмехнулся жених. — Когда ты станешь моей женой, им придется смириться. Хотят они этого или нет. Эмили внутренне содрогнулась от его слов. — Я не желаю быть той, с кем приходится мириться, — с неожиданной для себя твердостью заявила она. Эдвард шагнул к ней, его руки легли на ее плечи — властно, тяжело. Склонившись так близко, что она ощутила горьковатый запах его дыхания, он снисходительно произнес: — Прости, милая, я неудачно выразился. Моя семья непременно полюбит тебя — как можно тебя не полюбить? Тебе совершенно не о чем беспокоиться. Он небрежно коснулся губами ее лба, словно припечатывая конец разговора, и ушел. Эмили смотрела ему вслед, ощущая, как от дурного предчувствия все сжимается внутри. *** На следующий день Эмили сидела в своей комнате, рассеянно глядя в сад, где осень расплескала свои яркие краски. Клены полыхали багрянцем, словно объятые огнем, а золотистые листья груш кружились в воздухе как желтые мотыльки. Но вся эта красота проходила мимо ее сознания — мысли вертелись вокруг вчерашнего вечера, вновь и вновь возвращаясь к странной реакции Эдварда. Стук в дверь заставил ее вздрогнуть, вырывая из тревожного забытья. — Госпожа ван Ройен, — слуга почтительно склонил голову, — к вам посетительница. — Посетительница? — Эмили нахмурилась, пытаясь вспомнить, назначала ли кому-нибудь встречу. — Японская дама. Мама! Эмили вскочила так резко, что пошатнулось кресло. Сердце трепетало в груди, когда она почти бегом устремилась вниз. И действительно — в гостиной, залитая осенним светом из стеклянных дверей, стояла Юрико. Эмили замерла на пороге, а потом бросилась к ней и обняла с такой силой, словно боялась отпустить. — Спасибо, что пришла, мама, — прошептала она, чувствуя, как слезы затуманивают глаза. — Как ты, доченька? — с нежностью спросила Юрико. — Хорошо, — солгала Эмили, хотя каждая частичка ее существа кричала об обратном. Но она не могла, не имела права перекладывать тяжесть своих сомнений на материнские плечи. Они устроились на диване и, пока Муна расставляла чайный сервиз, погрузились в разговор об отце. Прошлое оживало в драгоценных осколках воспоминаний. Как он любил напевать старые голландские песни, прогуливаясь по саду в утренние часы. Как забавно морщил нос, перед тем, как чихнуть. Как мог одним метким словцом превратить слезы в смех… Каждая история отзывалась в сердце щемящей болью, но эта боль была целительной, как бальзам на незажившую рану. Когда они вдоволь наплакались, и горечь утихла, Юрико, отставив пустую чашку, поинтересовалась: — Волнуешься перед свадьбой? — Немного, — призналась Эмили, невольно отводя глаза. Мать понимающе кивнула. Неторопливым жестом она достала из-за пазухи тетрадь и положила ее на столик. — Я кое-что тебе принесла. — Что это? — Пособие для невесты. Эмили открыла первую страницу и тут же захлопнула ее, чувствуя, как жар приливает к лицу. На гравюре мужчина и женщина сплетались в страстных объятиях. Анатомические подробности были изображены с той откровенностью, что не оставляет простора воображению. Подобные картинки она уже видела в альбоме на постоялом дворе, но одно дело наткнуться на них случайно, и совсем другое — получить от собственной матери. — Это может оказаться полезным, — безмятежно произнесла Юрико. Эмили спрятала пылающее лицо в ладонях, чувствуя, как горят даже кончики ушей. — Мама... — простонала она. — Достойная жена должна знать, как дарить радость супругу, — голос Юрико звучал спокойно и рассудительно, словно она объясняла рецепт приготовления риса. — Изучи это руководство внимательно. В нем — один из секретов семейного счастья. Что это? Какая-то глупая шутка? Мать потешается над ней? Но нет — в темных глазах Юрико светилась только искренняя забота и желание помочь. Она действительно считала этот урок необходимым. Эмили, задыхаясь от смущения, едва смогла выдавить: — Спасибо. К ее ужасу, Юрико открыла альбом и начала методично переворачивать страницы, сопровождая иллюстрации подробными пояснениями. «Угорь, скользящий в пещеру лотоса», «раскрывшийся бутон сливы», «лопнувший персик» — с каждым новым поэтическим описанием Эмили казалось, что она вот-вот провалится сквозь землю от стыда. Сердце колотилось, а щеки пылали так, что могли бы посоперничать с кленами за окном. Все это казалось слишком шокирующим, слишком откровенным. Неужели брачные отношения действительно включают в себя все эти... акробатические этюды? Ни одна из ее замужних подруг ни о чем подобном не говорила. А может, такие извращения присущи только японцам? Наконец Юрико закрыла альбом с той же церемонной неспешностью, с какой начала урок. На ее лице читалось удовлетворение учителя, выполнившего свой долг. — Это полезные знания для невесты, — сказала она. — Но есть кое-что не менее важное. — Что еще? — пробормотала Эмили, прижимая ладони к горящим щекам. — Мудрая жена должна не только заботиться о муже, но и разумно планировать появление детей, — назидательно произнесла Юрико. — Слишком частые роды истощают женщину. К тому же, нужно дать мужчине время насладиться молодой женой, прежде чем она станет матерью. Эмили недоуменно распахнула глаза. — Но как я могу это планировать? Разве это не Божья воля? Юрико достала из рукава шелковый мешочек: — Здесь особые травы. Следуй рецепту, который я записала и пей отвар каждое утро, как чай. — Она мягко коснулась руки Эмили. — Ты сама поймешь, когда придет время подарить мужу наследника. А пока пусть он привыкнет к тебе как к жене, научится ценить тебя не только как будущую мать его детей. — Но... это же грех! — выдохнула Эмили. — Это тайное знание, — тихо произнесла Юрико. — В Маруяме нас учили многому... в том числе и тому, как избежать... нежелательных последствий. Эмили в смятении смотрела на мешочек. Мысль о том, что появление детей можно планировать, никогда прежде не приходила ей в голову. Это казалось кощунственным, противоречило всему, чему ее учили. В воскресных проповедях пастор неустанно повторял, что чем больше детей посылает Господь, тем большей благодатью он осеняет семью. Отвергать эту благодать — все равно что отвергать самого Создателя. Но в словах Юрико был здравый смысл — ведь и правда, разве может измученная частыми родами женщина быть хорошей матерью и женой? — Спасибо… мама, — пробормотала Эмили, пряча мешочек в карман. — Что ж, тогда больше не буду отнимать твое время, — произнесла Юрико, грациозно поднимаясь с дивана. Эмили проводила ее до крыльца. Щеки все еще пылали, а в голове крутились непрошеные образы «угрей», «пещер» и прочих метафорических излишеств. Когда за Юрико закрылась дверь, Эмили с облегчением выдохнула и, пытаясь привести в порядок расшалившиеся нервы, направилась обратно в гостиную. Но судьба, видимо, решила, что на сегодня ей потрясений недостаточно. В дверях гостиной Эмили застыла как соляной столп: к столику, где лежал злополучный альбом, собственной персоной шествовал консул де Вит. Душа ушла в пятки, а воздух застрял где-то между легкими и горлом, превратившись в твердый комок. Эмили в немом ужасе зажала руками рот. Консул, не подозревая о ее присутствии, с любопытством воззрился на альбом. Его пухлые пальцы потянулись к обложке. Эмили хотела крикнуть, предупредить, но голос куда-то испарился, оставив лишь сдавленный мышиный писк. Мгновение, когда де Вит открыл первую страницу, растянулось в бесконечность. Его одутловатое лицо, обычно хранившее маску дипломатической невозмутимости, претерпело удивительные метаморфозы. Брови медленно поползли вверх, глаза округлились как чайные блюдца, а челюсть отвисла, придавая почтенному консулу крайне комичный вид. Несколько долгих, мучительных секунд он изучал первую страницу. Затем, водрузив на нос очки, принялся методично листать альбом. На его лице сменялась целая гамма чувств: от первоначального потрясения через глубокую озадаченность к... явному, неприкрытому интересу. Его щеки порозовели как у гимназиста, а на губах заиграла масленая улыбка. — Хм... — глубокомысленно поглаживая двойной подбородок, изрек он. — Весьма... любопытно. С этими словами де Вит захлопнул альбом, решительно сунул его под мышку и вальяжно удалился, насвистывая какой-то легкомысленный мотив. *** Воздух в зале бывшей гильдии переводчиков был густым и тяжелым. Сладковатый аромат цветов смешивался с горьким дымом свечей и терпким запахом человеческих тел. Лавандовое платье шелестело по полу, и каждый шаг давался Эмили все трудней, будто она брела по колено в воде. Тонкая вуаль, хоть и скрывала лицо, но не могла защитить от множества взглядов — любопытных, оценивающих, вонзающихся в кожу как тысячи острых игл. К алтарю ее вел консул де Вит. Его рука была твердой и надежной, но Эмили едва передвигала ноги, будто увязая в трясине. Сквозь кружевную вуаль гости казались размытыми силуэтами в мерцающем ореоле свечей. Мать, Томас Гловер, Ангелика, ван Меердерворт — все встали, чтобы посмотреть на невесту, идущую навстречу судьбе. «Зачем я здесь?»— вопрос впивался в сознание ядовитым шипом. Эдвард ждал у алтаря, его фигура темнела на фоне окна, будто вырезанная из черной бумаги. Происходящее виделось Эмили словно со стороны — чужая церемония, чужая жизнь, а она — лишь призрак в лавандовых одеждах, заблудившийся между явью и сном. Достигнув алтаря, Эмили замерла, чувствуя, как зал медленно вращается вокруг нее. Сердце билось в горле удушливыми толчками. Она подняла глаза на Эдварда, но его лицо, хоть и светилось нежностью и ожиданием, казалось чужим. «Что я здесь делаю?»—пульсировало в ее висках. Пастор Якоб, раскрыв Библию, начал читать: — Жены, повинуйтесь своим мужьям, как Господу, потому что муж есть глава жены, как и Христос глава Церкви... Его голос, размеренный и бесстрастный, заполнил пространство словно холодный туман. У Эмили звенело в ушах, а из груди рвался безмолвный крик. Крик о том, что этот брак — чудовищная ошибка, что все это неправильно, что она не любит Эдварда, и нужно остановить этот фарс... Но она не могла разомкнуть губ, точно они слиплись между собой. Закончив проповедь, пастор повернулся к ней, и его водянистые глаза впились в ее лицо: — Берешь ли ты, Эмили ван Ройен, этого мужчину в законные мужья? Обещаешь ли быть ему верной, любить его и заботиться о нем, пока смерть не разлучит вас? Эмили ощутила, как внутри все сжимается в тугой, удушающий ком. Ответ застрял в горле словно рыбья кость. Каждая частица ее существа молила о спасении, умоляла сбросить оцепенение и бежать. Но тут она услышала, как ее голос, холодный и безжизненный, будто принадлежащий кому-то другому, произнес: — Да. Священник удовлетворенно кивнул и повернулся к Эдварду. — Берешь ли ты, Эдвард Миддлвейк, эту женщину в законные жены и обещаешь ли быть ей верным, любить ее и заботиться о ней, пока смерть не разлучит вас? — Да, — без тени сомнений ответил Эдвард. — В знак нерушимости брачных уз прошу вас обменяться кольцами. Эдвард достал кольцо — тонкий золотой ободок, зловеще поблескивающий в мерцании свечей. Его пальцы были твердыми и уверенными, когда он надевал кольцо на ее дрожащую руку. Металл показался ей обжигающе холодным. Ее собственные руки тряслись так сильно, что она едва смогла надеть кольцо на палец жениха, стараясь как можно меньше прикасаться к его коже. Сквозь оглушительное биение сердца она едва услышала, как Якоб произнес: — Объявляю вас мужем и женой. Можете поцеловать невесту. Губы Эдварда коснулись ее губ — сухие и безжизненные, как старый пергамент. Поцелуй длился мгновение, но для Эмили он растянулся в бесконечность. Перед глазами все плыло, а множество взглядов, устремленных на нее, заставляли сжиматься от стыда. Она чувствовала себя обманщицей, самозванкой в этом подвенечном наряде. Ее переполняло единственное желание — бежать. Сбросить тесные туфли, подхватить юбки и мчаться прочь из этого склепа, прочь от кольца, что теперь опоясывало палец как кандалы. Но ноги словно приросли к полу, и все, что она могла — стоять с застывшей улыбкой, принимая поздравления, пока в голове билась мысль: «Я больше не Эмили ван Ройен. Я — Эмили Миддлвейк. Чужая жена». *** Эмили сидела на краю супружеского ложа, чувствуя, как волнения скручивает все внутри. В голове, будто насмехаясь, мелькали непристойные картинки из альбома Юрико. Извивающиеся тела, сплетенные конечности, искаженные похотью лица. Неужели и ее ждет нечто подобное? Хуже того — если верить материнским наставлениям, она сама должна проявлять инициативу в этих... непотребствах. «Господи, лучше бы я погибла во время землетрясения!» — мысль полоснула сознание лезвием ножа. И тут же, словно в издевку, память подбросила другие воспоминания. Подземные толчки, грохот падающей мебели... и Сайто. Его сильное тело, заслоняющее ее от обломков, его мягкие растерянные губы, неумело, но нежно целующие ее... «Бесстыжая дрянь! — мысленно хлестнула она себя. — Как ты смеешь думать о другом мужчине в первую брачную ночь?» Она встала и на ватных ногах приблизилась к зеркалу. Тонкий шелк сорочки струился по телу словно вода. Кружевной лиф предательски обрисовывал каждый изгиб груди, а соски, затвердевшие от холода и страха, бесстыдно проступали сквозь ткань. Залившись жгучим румянцем, Эмили попыталась прикрыть их завесой распущенных волос. Раздались тяжелые шаги. Сердце подпрыгнуло к горлу, и Эмили, повинуясь паническому порыву, не нашла ничего умнее, чем юркнуть под одеяло и притвориться, что спит. Скрипнула дверь. Эмили лежала, не смея пошевелиться, чувствуя, как все сжимается внутри. «Пожалуйста, пусть он решит, что я сплю, и оставит меня в покое...» — молила она неведомо кого. Рядом послышался шорох одежды. Сквозь ресницы Эмили увидела, как Эдвард расстегивает кальсоны. Она тут же зажмурилась с такой силой, что под веками заплясали огненные круги. Кожи коснулся прохладный воздух: Эдвард откинул одеяло. Эмили тотчас покрылась мурашками, и не только от холода. Она физически ощущала, как по телу — оценивая, изучая — ползет его взгляд. Она замерла, словно кролик перед удавом, и продолжала делать вид, что спит, хоть и понимала всю тщетность этой детской уловки. Эдвард задул свечу. Кровать протяжно заскрипела, прогибаясь под его тяжестью. И в следующий миг он навалился сверху, вжимая Эмили в матрас. — Наконец-то! — пробормотал Эдвард, обдавая горько-кислым запахом изо рта. Дальше притворяться было бессмысленно. Эмили открыла глаза в кромешную тьму. Эдвард тут же впился в ее губы жадным поцелуем, а его рука грубо стиснула грудь. Он вдавливал ее в постель всем весом так, что было трудно дышать. Его локоть прижал ее волосы, больно оттягивая их. Эмили замычала, пытаясь освободиться, но Эдвард, не замечая ее трепыханий, продолжал терзать ее рот. — Раздвинь ноги! — на миг оторвавшись от ее губ, пропыхтел он. Эмили с трудом заставила себя немного развести ноги. Однако Эдварду показалось этого мало. Он схватил ее за бедра и широко их развел. Сорочка неприлично задралась. Эмили попыталась натянуть ее обратно, но Эдвард нетерпеливо откинул ее руки и взгромоздился сверху. Боль пронзила ее неожиданно, вырвав приглушенный всхлип. Тело одеревенело, словно пытаясь отгородиться от вторжения. Эмили до крови закусила губу, борясь с желанием оттолкнуть Эдварда, вырваться, убежать. Но бежать было некуда — это ее супружеский долг, ее новая жизнь, ее крест. Эдвард двигался в ней, неистово, резко. Эмили отрешенно смотрела в темноту потолка, пока ее тело содрогалось от грубых толчков. Оставалось лишь судорожно комкать пальцами простыню и молиться, чтобы эта пытка поскорее закончилось. Наконец, он издал удовлетворенный стон, еще несколько раз дернулся и затих, вжимая ее в кровать. Эмили лежала под ним, чувствуя, как по вискам бегут горячие слезы. Внутри все горело от боли и унижения. Через несколько секунд он вытащил из нее своего обмякшего «угря» и откатился в сторону. «Господи, неужели это и есть супружеская жизнь?» — мысленно вопрошала Эмили, глядя в темноту потолка. Внизу все было отвратительно влажным и склизким, что-то теплое вытекало между ног. Ей хотелось убежать, спрятаться, смыть с себя следы произошедшего. Но вместо этого она просто лежала, окаменев, пока рядом засыпал человек, которого она теперь должна была называть мужем. Дождавшись, когда он захрапел, Эмили осторожно выскользнула из-под одеяла. Ее колени дрожали, пока она на цыпочках пробиралась в уборную. В тусклом свете ночника собственное отражение в зеркале показалось незнакомым — бледное лицо, искусанные губы, потухшие глаза. «Теперь я жена», — подумала она, и эта мысль глухой болью отозвалась внутри. Она долго оттирала себя мочалкой, словно пытаясь содрать кожу вместе с воспоминаниями о прикосновениях мужа. Ледяная вода, которой она поливала себя между ног, вызывала озноб, но даже он не мог заглушить жгучего отвращения и стыда. — Неужели так будет всегда? — спросила она свое отражение. Но ответом ей была лишь гнетущая тишина.