Катана и тюльпан

После неожиданного визита Чио дом погрузился в удушающую тишину. Между Эмили и Эдвардом установился вооруженный нейтралитет: они не ссорились, но и не разговаривали друг с другом. Презрение к мужу разъедало душу как кислота, но Эмили глотала рвущиеся наружу язвительные слова. Страх, что он разорвет сделку с Ямаширо, сковывал ее надежнее любых кандалов. Эдвард возвращался за полночь и молча падал в постель, обдавая Эмили перегаром, табаком и сладковато-пряным ароматом порока. Она замирала на своей половине кровати, слушая его тяжелое дыхание и затаив собственное. Быть рядом с ним стало пыткой, но она не находила способа вырваться из этой западни. Горькая ирония заключалась в том, что Чио действительно оказалась искусной в своем ремесле — Эдвард требовал исполнения супружеского долга гораздо реже, чем раньше. И это стало для Эмили единственным утешением в этом театре абсурда. Она плыла по течению как беспомощная щепка, отданная на волю реки. Брак с Эдвардом превратился в тяжкое бремя, с каждым днем все глубже утягивающее ее на дно. Воспоминания о Сайто стали ее тайным прибежищем и одновременно источником нестерпимой тоски. Он остался единственным лучом света в ее потемневшем мире, но о встрече с ним она не смела даже мечтать. Порой в полудреме она представляла себе, как идет на Дэдзиму, как заходит в библиотеку, встречается с ним... Но эти хрупкие грезы разбивались о суровую реальность — она ни за что не найдет в себе смелости претворить их в жизнь. Оставалось лишь жить, надеясь на чудо, которое, казалось, никогда не произойдет... В один из хмурых декабрьских дней Эмили читала в гостиной, наслаждаясь отсутствием мужа. Вдруг зазвонил колокольчик. Она вздрогнула, выпуская книгу из рук. Кто бы это мог быть? Очередная «подруга» Эдварда пожаловала обсудить «деловые вопросы»? Однако в передней обнаружился высокий сухопарый старик, нетерпеливо постукивающий по паркету тростью с позолоченной ручкой. Эмили на миг застыла, разглядывая незнакомца и пытаясь угадать, зачем он явился. — Добрый день. Чем могу помочь? — вежливо спросила она. Старик смерил ее уничижительным взглядом сквозь пенсне и презрительно искривил губы. — Ты, должно быть, и есть та вертихвостка, что окрутила моего остолопа, —язвительно бросил он. Эмили опешила. — Простите? — Норберт Миддлвейк, — отчеканил старик. — Отец того безмозглого барана, за которого ты выскочила, даже не удосужившись испросить благословения у семьи! Желудок сжался в тугой узел. «Свекор... Так вот он какой…» — пронеслось в ее голове. — Прошу вас, господин Миддлвейк, проходите. Позвольте предложить вам чаю, — Эмили попыталась скрыть потрясение под маской радушия. — Чай? — он издал звук, похожий на карканье вороны. — Я не пью такую дрянь! Старик швырнул пальто и цилиндр слуге с такой небрежностью, словно тот был вешалкой, и прошествовал в гостиную. Его трость выбивала по паркету властную дробь. Он немедленно направился к серванту, по-хозяйски порылся среди бутылок и плеснул в стакан джина с таким размахом, будто это была вода. — Итак, этот олух женился, — развалившись в кресле как император на троне, начал он. — И даже не соизволил уведомить семью. Не потрудился попросить моего благословения. И на ком? На полукровке без рода и племени! Я всегда знал, что мой сын не блещет умом, но чтобы настолько... Эмили стояла перед ним как провинившаяся школьница, пытаясь подавить гнев и унижение, что клокотали внутри. — Уверена, у вас будет возможность обсудить это с Эдвардом, — сдержанно ответила она. — С этим ходячим недоразумением? — Норберт хмыкнул, опрокидывая в себя добрую порцию джина. — Бесполезно обсуждать что-либо с тем, у кого солома вместо мозгов. Но ты, девочка... Как у тебя хватило наглости влезть в нашу семью? Ты хоть осознаешь, во что ввязалась, или твои амбиции затмили остатки здравого смысла? Каждое его слово хлестало как кнут. Старик оценивающе оглядывал ее с головы до ног, и Эмили ощущала себя мухой, которую опутывает паутиной большой черный паук. Его водянистые глаза задержались на ее талии, и тонкие губы искривились в презрительной усмешке. — Какой срок? — бросил он. — Срок? — моргнула Эмили. — Ну же, не прикидывайся дурочкой. Когда рожать собираешься? — уточнил он тоном, подразумевающим, что иной причины для женитьбы его сына просто не существует. — Что? — Эмили залилась краской. — Нет, я... я не в положении. — Хм… Тогда не пойму, какого черта этот дурень женился на такой пигалице, как ты. Эмили задохнулась от возмущения. Как может приличный с виду человек источать столько яда? Собрав остатки самообладания, она произнесла: — Эдвард сам сделал мне предложение. Это он настоял на нашем браке. Норберт оборвал ее властным взмахом руки, словно отгоняя назойливую муху. — Не смей перечить старшим! — проскрежетал он. — Ты, видимо, не понимаешь, девочка, но мой сын женился на тебе не по любви и уж точно не по здравому рассудку. Он сделал это мне назло. Ты просто пешка в его мелочном бунте, чтобы избежать брака с достойной партией, которую я для него подобрал. Девушка из старинного рода, с внушительным приданым… а не какая-то никчемная авантюристка вроде тебя. Каждое слово вонзалось в сердце раскаленной иглой. К глазам подступили слезы. — Ты ему не пара, — с холодной жестокостью продолжал Норберт. — И если ты воображаешь, что сможешь его удержать... то ты еще большая дура, чем я предполагал. Осушив стакан, он поднялся и, точно владетельный князь, отправился инспектировать дом. Его трость выбивала по полу зловещий марш, а Эмили следовала за ним безмолвной тенью, чувствуя себя воровкой в собственном доме. Свекор бесцеремонно распахивал шкафы и выдвигал ящики, будто искал улики. Его презрительный взгляд скользил по мебели, картинам и безделушкам, словно он был оценщиком на аукционе подержанных вещей. В спальне он первым делом устремился к шкатулке с драгоценностями. Открыв ее, придирчиво осмотрел содержимое через пенсне, повертел в узловатых пальцах аметистовую брошь и издал презрительное «хмпф». — М-да, не особо-то ты разорила моего дурачка, — с издевкой заметил он. — Хотя, может, просто не успела развернуться в полную силу? Эмили почувствовала, как внутри закипает злость. Слезы жгли глаза, но она отказывалась дать им волю. — Я... я выходила замуж не ради денег! — дрожащим от гнева голосом выдавила она. Норберт медленно повернулся к ней. Опустив пенсне на кончик носа, он окинул ее взглядом, полным такого презрения, что им можно было травить крыс. — Разумеется, милочка, — желчно протянул он. — Все вы так говорите — все эти... охотницы за состояниями. А ради чего тогда, позволь спросить? Ради его блистательного ума? Или, может, — его губы искривились в жестокой усмешке, — ради большой и чистой любви? Эмили прикусила губу. Она хотела ответить что-то едкое, хотела защитить свою честь, но слова застряли в горле. Впервые она поймала себя на мысли, что действительно не знает, ради чего вышла замуж. Эдвард представлялся и ей, и отцу завидным женихом, но их брак оказался миражом. Так почему же она связала с ним свою жизнь? Ради чего? И тут она осознала, что ответа у нее нет. *** За окнами сгущались декабрьские сумерки, окутывая дом вязкой темнотой. В гостиной царила тяжелая тишина, лишь поленья уныло потрескивали в камине. Норберт восседал в кресле, словно король, лениво потягивая джин. Эмили сидела напротив, пытаясь сосредоточиться на вышивке, но пальцы предательски дрожали, и нить упрямо путалась, отказываясь ложиться в узор. Холодное презрение свекра давило на плечи, заставляя чувствовать себя чужой в собственном доме. Хлопнула входная дверь, и вскоре на пороге показался Эдвард. Увидев гостя, он остолбенел. Краска схлынула с его лица. — Отец... — выдавил он. — А, блудный сын явился! — Норберт поднял стакан в издевательском салюте. — Что же ты, недоумок, даже не соизволил уведомить родного отца о своей... — он окинул Эмили пренебрежительным взглядом, — счастливой женитьбе? —Я... я собирался, — промямлил Эдвард. — Собирался? — Норберт разразился лающим смехом. — Думал, старик не пронюхает? Поразительно, как ты с такими мозгами еще не пытаешься надеть вместо шляпы ночной горшок! Но ты не волнуйся, сынок, я найду способ прекратить этот балаган. — Это не балаган! — вспыхнул Эдвард. — И если ты думал, что я женюсь на той жирной корове... — Идиот! — Норберт вскочил так резко, что из стакана выплеснулся джин. — У той «коровы» денег больше, чем весь твой куцый умишко способен сосчитать! — Деньги! Деньги! Деньги! Вечно эти чертовы деньги! Мы и так по уши в деньгах! Когда ты ими уже, наконец, подавишься? — Вот как? — глаза старика сузились, как у хищника перед броском. — Посмотрим, как ты запоешь, если я вычеркну тебя из завещания! Может, нищета вправит тебе мозги! Эдвард побледнел еще сильнее, Эмили увидела, как его пальцы сжались в кулаки. — Плевать! — выпалил он, но голос предательски дал петуха. — Сопляк! — фыркнул Норберт. — Сам и цента не заработал, а смеет рассуждать о деньгах! — Я работаю не покладая рук, — процедил Эдвард сквозь зубы. — Налаживаю торговые связи в Японии... — Налаживаешь? — свекор оборвал его с желчной усмешкой. — Что ж, завтра проверю твои гроссбухи. Посмотрим, на что хватило твоих куриных мозгов. — Делай что хочешь, отец, — устало бросил Эдвард. — Но ты не сможешь контролировать меня вечно. Норберт смерил его презрительным взглядом, снова опустился в кресло и повернулся к Эмили, которая сидела, затаив дыхание, как мышь при виде кота. — Твой муж — законченный кретин, — процедил он, поднося стакан к губам. — И ты, моя дорогая, ничуть не лучше. *** В спальне висела давящая тишина, только ветер за окном завывал как неприкаянная душа. Пламя свечи металось, бросая пляшущие тени на стены и потолок. Эмили и Эдвард сидели на противоположных краях кровати. Молчание между ними разрасталось как бездонная пропасть. — Эдвард, — тихо начала Эмили. — Скажи... это правда? Ты женился на мне, только чтобы досадить отцу? Эдвард молчал. — Пожалуйста, — ее голос дрогнул, но она заставила себя продолжать. — Мне нужно знать правду. Он вздохнул — тяжело, почти раздраженно, затем неохотно заговорил: — Он хотел, чтобы я женился на... на одной омерзительной особе. Толстая, как откормленная свинья, с интеллектом устрицы. Даже думать о ней тошно. Но у нее богатый папаша и связи при дворе. Отец мне этим браком все уши прожужжал. Эмили почувствовала, как сердце сжалось от его слов, но слушала дальше. — Он собирался принести меня в жертву своим амбициям, — в голосе Эдварда звучала застарелая горечь. — Я был в отчаянии. И решил: раз уж он так жаждет моей женитьбы, то я сам выберу себе жену. — И поэтому ты выбрал меня? — слова царапали горло, но Эмили старалась говорить ровно. — Чтобы избежать брака с той женщиной? Эдвард наконец повернулся к ней. В тусклом свете свечи его глаза казались пустыми, как у фарфоровой куклы. — Да, — с безжалостной прямотой ответил он. — Я увидел тебя на корабле. Ты была такая... маленькая, славная… как статуэтка. Полная противоположность той... — он скривился. — И я решил действовать быстро. Пока отец не успел все испортить. Эмили слушала его, ощущая, как внутри нарастает боль. Правда оказалась жестокой: она была для Эдварда лишь удобным способом избежать ненавистного брака. — Вот оно что… — прошептала она, закусывая губу, чтобы сдержать подступающие слезы. Эдвард теребил в руках свой ночной колпак. Его голос снова прорезал тишину спальни: — Ты не понимаешь. Отец... он сам женился по расчету. Моя мать... Они ненавидели друг друга. Он взял ее ради приданого и связей. А потом... они просто существовали рядом, как два призрака в одном склепе. Эмили смотрела в стену невидящим взглядом, чувствуя, как по щеке скатывается слеза. — Я не хотел повторять их путь, — глухо продолжал Эдвард. — Всю жизнь я наблюдал этот спектакль: их бесконечные ссоры, взаимное презрение, гробовое молчание за обеденным столом. Я поклялся себе, что никогда не позволю отцу сделать со мной то же самое. Он понурился, его голос стал тише. — Ты... Когда я увидел тебя на палубе корабля… ты была как глоток свежего воздуха. Ты отличалась от всех женщин, которых я знал. В тебе было что-то особенное — какая-то внутренняя свобода. Ты казалась такой настоящей... непохожей на всех. Эмили до боли стиснула пальцы. — И я решил действовать быстро. Я хотел жениться на тебе, чтобы отец уже не смог заставить меня вступить в тот брак. Я знал: если не сделаю этого сейчас, он снова начнет дергать за ниточки, манипулировать, давить. Он бы не остановился, пока бы не добился своего. Тяжелый вздох вырвался из его груди. — Я не хотел, чтобы все обернулось... так. Но я не мог вернуться в ту клетку, где провел всю свою жизнь. Эмили медленно повернулась к нему. В его глазах плескалась горькая смесь отчаяния и какой-то детской беспомощности. — Значит, ты женился на мне, чтобы спастись от него? — спросила она. — Да, — ответил Эдвард после паузы, длившейся целую вечность. — Но не только поэтому. Ты и правда мне очень понравилась. Он замолчал, тяжело дыша, как осужденный в ожидании приговора. — Ты говорил, что не хочешь повторять судьбу родителей, — тихо произнесла Эмили. — Но разве ты не видишь? Наш брак катится в ту же пропасть. Муж поднял голову, встречая ее взгляд. В его глазах плескалась мутная смесь вины и растерянности, но он молчал, ожидая продолжения. — Как мы можем быть счастливы, если ты…— ее голос дрогнул. — Если ты изменяешь мне с Чио? Эдвард отвернулся, словно пытаясь укрыться от правды в тенях комнаты. — Прости, — выдохнул он в темноту. — Я не хотел, чтобы так вышло. — Ты ведь не прекратишь… видеться с ней. — Это был не вопрос: она уже знала ответ, который не хотела услышать. За окном взвыл ветер, и пламя свечи затрепетало, как ее умирающие надежды. Эдвард застыл, ночной колпак выскользнул из его безвольных пальцев и упал на ковер. — Я... не могу этого обещать, — наконец выдавил он. — Она… нужна мне. Прости. Эмили почувствовала, как что-то надломилось внутри — тонко, но безвозвратно. Она ждала этого ответа, но боль оказалась острее, чем она представляла. В горле клокотали невысказанные обвинения, но она проглотила их вместе с подступившими слезами. Ее собственная вина была слишком тяжела. Разве она сама была хорошей женой? В ее сердце жил другой — запретное чувство, которое она прятала даже от самой себя. Возможно, именно ее равнодушие и толкнуло Эдварда в объятия Чио. — Может, в этом есть и моя вина, — прошептала она так тихо, что слова растворились в ночной тишине. Эдвард смотрел на нее долгим, потерянным взглядом человека, заблудившегося в собственной жизни. — Я не знаю, что еще сказать, — глухо произнес он. — Мы оба совершили ошибки. Но что теперь? В голове мелькнуло страшное слово «развод», и Эмили содрогнулась от собственных мыслей. Нет, об этом не могло быть и речи. Расторжение брачных уз, освященных перед лицом Господа... Она живо представила, как от нее отвернутся знакомые, как все будут шептаться за спиной. Клеймо позора падет не только на нее — оно прожжет насквозь репутацию всей семьи, захлопнув перед ними двери каждого приличного дома. Эмили напрягла память, но не смогла вспомнить ни единого случая развода среди своих знакомых. Только смутные сплетни о какой-то дальней родственнице, которая якобы добилась расторжения брака после того, как муж спустил все состояние за карточным столом. Но и та, если верить слухам, доживала свой век в глуши, всеми отвергнутая и забытая. От слез защипало глаза, но Эмили не позволила им пролиться. К чему слезы, когда нет ни ответов, ни решений — лишь пустота и горький привкус разочарования. Она легла на свою половину кровати, отвернувшись в темноту. Матрас прогнулся, когда Эдвард опустился на свою сторону. Между ними выросла невидимая стена — прочнее гранита, неприступнее любых бастионов. Они оба оказались в ловушке. Как два мотылька, запутавшихся в одной паутине, они бились каждый в своем углу, не зная, как вырваться на свободу.