Эй, пидор!

Это было самое прекрасное время, это было самое злосчастное время, — век мудрости, век безумия, дни веры, дни безверия, пора света, пора тьмы, весна надежд, стужа отчаяния, у нас было все впереди, у нас впереди ничего не было, мы то витали в небесах, то вдруг обрушивались в преисподнюю... Чарльз Диккенс Дверь открылась без стука и Микки вальяжно вошел в мою спальню. Он прислонился плечом к косяку и сложил руки на груди, устремив взгляд на кровать. Время остановилось в этой точке и я был готов к любым его словам или действиям, о после будем думать после. Он моргнул и перевел взгляд на меня. — Ты говорил, что в этом доме кормят. Какие-то суки решили, что пакетик орешков в перелете — нормальная жрачка для мужика. Он звучал грубо, тембр его голоса вибрировал от раздражения и я надеялся, что эти эмоции вызваны теми самыми "суками", а не воспоминаниями, которые ему навеяла моя кровать. — Конечно, Мик, идем на кухню, — я поспешил на выход. Я ощущал потребность бегства, острую необходимость убраться подальше от кровати. Будто бы я отказался трахнуть Микки на кухне, на диване, у стены, на полу, да хоть подвешенным вниз головой... Но я все еще не понимаю, что он здесь делает. Ради чего вот это вот все? Он женат, очевидно. Так почему он здесь? Разделив порцию печенного картофеля и четыре венские сосиски на две тарелки, я приглашающим жестом указал Микки на стул. Тот уселся и скептически посмотрел на содержимое тарелки. — Ты говорил, что много заказал. Считаешь, этим можно прокормить моих парней? — он поднял обе руки и согнул их в локте, напрягая внушительные бицепсы. Я ахуел. Это точно Микки? Он, видимо, заметил мое замешательство и опустил руки. Он провел ладонью по лицу и тяжело вздохнул. — Прости, — сказал он и схватил пальцами картошку, тут же отправляя ее в рот. Игривость тона сменилась усталость и будто бы печалью, а уголки губ опустились вниз. Да, я действительно был готов интерпретировать все: от частоты моргания до глубины вдохов. Еще раз, блять, что здесь происходит?! — За что ты извиняешься? — Веду себя как долбоёб, — сказал он, продолжая набивать рот картошкой. Очевидно, что он подсознательно заставлял себя заткнуться. Он нервничал? Он нервничал. Эта мысль немного меня успокоила, я поспешил успокоить и Микки. — Почему же, мышцы действительно впечатляют, ты отлично выглядишь, Микки, — сказал я, тут же опуская взгляд в тарелку, чтоб не смущать его. Впрочем, он все таки смутился, его щеки очаровательно заалели, я заметил это, кинув осторожный взгляд исподлобья. Дальше мы ели в тишине. Каждый смотрел в свою тарелку, утолял голод и думал о своем. Я думал о том, что же там думает Микки. Я боялся с ужасом того момента, когда тарелки опустеют. Нужно ведь о чем-то говорить, спросить что-нибудь или предложить, а Микки даже намека не давал на направление, в котором мне позволено двигаться. В котором он не уйдет отсюда, хлопнув дверью за собой наотмашь. Или не растворится по утру... — Я могу остаться на ночь? — спросил он через минуту, когда я уже было порывался встать и убрать наши тарелки в раковину. Его вопрос застиг меня врасплох, мне все еще не ясны его мотивы, но я так чертовски устал сегодня, и вот эта неизвестность, этот страх лишали меня последних сил. — Что мы делаем, Микки? Зачем ты здесь? — спросил я, поднимая наконец глаза в попытке поймать его взгляд. Он уже смотрел на меня. — Ты разве не говорил, что я могу прийти? — Говорил и я действительно рад, что ты здесь. Правда, Микки, мне нравится... эм... что ты здесь. Я просто не понимаю, что... Микки резко поднимается со своего места и я вдруг фибрами души ощущаю страх совсем другого рода — он сейчас уйдет. Я ненавижу себя и свой длинный язык, я запру маленького здесь и проглочу ключ, я не дам ему уйти снова. Только не так. Потому что если мы не переборем себя, если я не сломаю себя и эту чертову стену между нами, я просто лишусь даже ничтожной надежды увидеть его когда-либо снова. Но Микки не уходит, он берет обе наши тарелки и идет к раковине, тут же открывая кран и смачивая под ним губку. — Я просто подумал, знаешь, — говорит он, его голос немного дрожит и я понимаю зачем он пошел к раковине, он просто прятался от зрительного контакта, готовясь произнести безусловно заученную речь. — Наши признания были ни к месту и не в самое подходящее для обоих время. Мы были не готовы их услышать, не были готовы отвечать взаимностью, — он говорил медленно и с большими паузами. Я никогда не видел, чтоб всего две тарелки мылись так долго и так тщательно. Он боялся будущего точно так же, как и я. Не будущего-будущего, а следующих минут, которые определят наше будущее-будущее. Я тоже боялся, но я хотел разделить этот миг вместе с ним, даже если он последний у нас. Поэтому я встал из-за стола и подошел к нему, кладя руку на плечо, не решаясь касаться его где-либо еще. — Мик... — я немного сжал его предплечье, а потом погладил плечо круговыми движениями по часовой, давая понять, что я готов ко всему, что он скажет, и что я здесь, я рядом с ним. — Я подумал, что мы бы могли наконец познакомиться. — В смысле? — я действительно ничего не понимал. — Я люб... ну, тебя просто за то, что это ты. Я ничего толком не знаю о тебе. Оказывается. Как и ты обо мне, — он разворачивается и поднимает свой взгляд, останавливая его на моем лице. Рассматривает. — Я о каких-то скрытых чертах характера, о бытовых мелочах, о дурацких привычках. Понимаешь? Я кивнул. Он был прав. Он всегда и во всем оказывался прав. Какая хорошая черта характера. Как же она мне нравится. — Я взял обратный билет на завтра, вылет в 8 вечера. И я могу снять номер в отеле, если ты не хочешь, чтоб я оставался. — Нет, нет, Микки, ты что, оставайся, мне нравится все то, о чем ты говоришь. — Хм... — Что? — Когда ты волнуешься, ты очень быстро говоришь, — сказал Микки, внимательно вглядываясь в мою мимику, он искал реакцию на свое замечание. Я не заставил его долго ждать и улыбнулся своей самой широкой улыбкой, убирая ладонь с его руки и делая шаг назад с облегченным выдохом. Он не потрахаться сюда приехал. Ну, слава Богу! — Думаю, начало положено, ты верно подметил. Я был вознагражден самой ослепительной, самой очаровательной улыбкой, которую когда-либо видел в своей жизни. Но нет, это не важно, это никак на меня не повлияло, ведь я не мог полюбить его больше, чем уже любил. Пока Микки протирал раковину, а потом и стол, я продолжил. — Как ты хочешь это сделать? Что-то типа двадцати вопросов? Или "верю не верю"? — Не знаю, чувак, как это делают обычные люди, наверное. Типа просто разговаривать, делиться всяким, или как там делают люди, которые... — Любят друг друга? — Нет, блять, которые не рвали и не избивали друг друга, — он зло выпрямляется над столешницей и швыряет тряпку в раковину. — Мик, прости, я ляпнул, не подумав, — мудак, мудак, мудак, я такое ничтожество. — Я вспылил. Извиняться не буду, — голос ровный, холодный. Не злой. — Я борюсь с приступами агрессии, мой терапевт мне помогает, — добавил он тихо. — Я понял, — и это было действительно так. — Может ты хочешь посмотреть какой-нибудь фильм? А потом я постелю тебе на диване. Или ложись в спальне, а на диван лягу я, — это был самый спокойный, самый ровный тон моего голоса, я пытался дать понять Микки, что мы должны двигаться дальше в нашем решении, даже если сразу все не заладилось. — Мне бы в душ. Я со смены сразу в самолет прыгнул, так что могу попахивать. — Не волнуйся, ты всегда хорошо пахнешь, — я снова поспешил со своими словами, поэтому сам же себя и перебил. — Тебе нужные чистые вещи, наверное. Футболка и штаны подойдут? — Думаю, в твоих штанах я буду выглядеть так, будто обокрал гнездо фламинго. — Эй, у меня даже нет ничего розового! — Значит, с длинной ног ты не споришь, — он наконец улыбнулся. — Если можно, мне хватит футболки, боксеров и носков. — Носков? — У меня всегда мерзнут ноги. Особенно ночью, если я сплю один. Я уже было открыл рот, чтоб задать свой такой очевидный вопрос, но вовремя опустил глаза и блеск его обручального кольца заставил меня заткнуться. Я промолчал и пошел в спальню за вещами, возвращаясь к Микки уже через минуту. — Закинь потом свои вещи в стиралку, до завтра высохнут, — я помнил, как важно для Микки быть опрятным, чистым и свежим. Пока его не было, я разложил диван и застелил его чистым постельным бельем. Это все было так странно, в этой квартире никогда никто не спал, кроме меня, даже Сэм не оставалась с ночевкой. Место было холодным, здесь в воздухе витало что-то подавляющее, темное. Пока не пришел Микки, на этот раз решив остаться на ночь. И вдруг мне захотелось назвать эту квартиру своим домом, чтоб радоваться осознанию, что Микки приходил ко мне домой и остался ночевать у меня дома. Я сел на пол, облокачиваясь спиной на диван, и включил Netflix. Оказывается, я даже не знал какой жанр искать. Что любит Микки? Крик? Техасскую резню бензопилой? Дневники памяти? А может Горбатую гору? Он появился довольно скоро, просушивая на ходу волосы полотенцем. Я тяжело сглотнул. Эта картина делала со мной... что-то. Мои боксеры ему ниже середины бедра и футболка прикрывает белье почти полностью. Носки по длине претендуют на гольфы, а участки голой кожи заставляют меня затаить дыхание, когда я мажу взглядом по его шее, открытой широкой горловиной футболки. — Дыши глубже, Галлагер, ты слишком очевиден, — говорит он с усмешкой и плетется на кухню. Я вижу, что там он расправляет влажное полотенце на спинке стула. Микки ни за что бы не позволил себе бросить его на пол там же, в ванной, как это делаю я. Когда я вижу, что он возвращается, неся себя вальяжно и уверенно, мне приходится отвести взгляд и уставиться на экран, чтоб не предложить ему... что-нибудь неуместное. — Какие фильмы тебе нравятся? — спрашиваю наконец я, бездумно листая постеры в рекомендациях и ожидая, пока он заберется на диван за моей спиной и найдет удобную для себя позу. — Может "Мыслить как преступник" посмотрим? — Детективный сериал? Серьезно? — переспросил я с усмешкой, пока набирал название в поисковой строке. — А что не так? Я повернулся, чтоб проверить, не прикалывается ли он надо мной. Но как только я это сделал, тут же встретился с его взглядом. Он был так близко, очень-очень близко. Прям настолько близко, будто пытался нюхать мои волосы. Я тут же отвернулся. — Так почему детективы, Микки? — я заставил говорить себя спокойно и без отдышки, хотя сердце мое стучало где-то в горле и пульс зашкаливал. — Думаю, мне нравится знать, что зло в конце будет наказано. — В ужастиках тоже часто добро побеждает. — Только в ужастиках зло — это всякие нечести и демоны. А на самом деле все зло в людях. — Но есть же не мистические ужастики. Пила, например, — сказал я, включая наобум шестую серию второго сезона. — Да, и я не припомню, чтоб Крамера таки наказали. — А рак? Разве его Бог не наказал? — сказал я, слушая начавшийся диалог актеров в пол уха. — Чувак? Ты его вообще смотрел? Рака не было. — Пизди́шь... Мы немного спорили о фильмах и о наших вкусах, едва ли разглядывая картинку на экране. Я, например, смотрел, но не видел, ловя каждый выдох Микки, который шевелил на затылке мои волосы и гонял табун мурашек туда-сюда. Когда в кадре появился рыжий пацан, я отсчитывал секунды до насмешек надо мной. Я был готов, я жаждал этого. Искреннего смеха Микки, который щекотал бы мою шею сзади, как тогда, когда я признался, что иногда фоном включаю Шрека. Вместо этого он запустил руку в мои волосы, немного сжал у корней, а потом пропустил пряди сквозь пальцы. От шеи до поясницы пробежала легкая дрожь, что вряд ли осталось незамеченным. Я молчал, боялся спугнуть его, боялся выдать себя. — Так ты кудрявый, — его голос был тихим, едва слышным и таким сладко-сонным. — Угу, как раз собирался сушить волосы, когда нашел тебя на своем пороге, — сказал я, но, не услышав ответа решил, что мог прозвучать слишком грубо. Я повернулся, чтоб извиниться и увидел, что Микки уже спит. Маленький... Оказывается, рыжий пацан и был злом в этой серии, хорошо, что Микки уснул и не видел этого. Да, здесь все как в жизни, зло — это люди. Я поднялся с пола и поплелся в спальню, утомленный событиями одного дня. Замечательного дня, самого лучшего за последние годы. Я был уверен, что утром Микки будет здесь.