Эй, пидор!

Я любил его. Так было всегда. И так всегда будет. Но этого мало. Этого всегда будет недостаточно. Одной лишь любви недостаточно. Я проснулся довольно рано, если учесть тот факт, что сегодня выходной и на работу мне не нужно. И я мог бы взглянуть на часы, счастливо улыбнуться и провалиться в свою дрему, если бы не осознание того факта, что Микки лежит сейчас там, за стеной, в одном со мной пространстве, в моем пространстве. Интересно, как он спит? Раскидывается звездой на всю предоставленную площадь или сворачивается в клубок, словно он маленький котенок? Блять, он точно маленький котенок. Я действительно могу зажмуриться и увидеть, как он поджимает свои пальцы на ногах, которые вечно мерзнут, как утыкается носом в мягкое одеяло и сопит так сладко, словно мурчит. Я не хочу пропустить ни секунды этого зрелища, поэтому натягиваю штаны на боксеры, в которых спал, футболку и крадусь к двери. Честно говоря, в повседневной жизни я не обращал внимания, скрипят ли на ней петли, но сейчас я с силой закусываю губу в надежде, что произведу минимум шума, чтоб не спугнуть моего гостя. Подглядывая в образовавшуюся щель, я прикрываю веки от слепящего солнца напротив, которое только-только добралось до окна гостиной. Я промаргиваю влажную пелену с глаз, чтоб только обнаружить аккуратно сложенное постельное белье в углу собранного дивана. И тишину вокруг. Он снова это сделал. Он ушёл! Блять, он ушёл... Все нутро, все мои бабочки ухнули куда-то вниз, а потом по телу начала подниматься удушливая волна жара, концентрирующаяся с каждой пройденной клеткой кожи. Она разгорится в адское пламя, когда достигнет грудной клетки, и начнет выжигать больное сердце. Я прижимаю руку к груди, чтоб проверить, что ребра на месте, что они не крошатся, что не они царапают внутренности. И я ёбанный слабак, потому что внутри все содрогается от желания расплакаться, разрыдаться, выть по одной лишь причине — мужчина, который любит не меня, который принадлежит не мне, ушел не прощаясь. Опять. Снова. Я жмурюсь и прикладываюсь лбом к дверному косяку, немного мотая головой в отрицании и сжимая губы. Едва слышный вой прерывается громким судорожным вдохом, цель которого — сдержать всхлип, который наверняка прорвет плотину той боли, что я за все эти годы в нутре скопил. Глотая тугой комок не вырвавшегося крика обратно в глотку, я бреду в сторону кухни, надеясь, что стакан холодной воды охладит мой жар. Феникс больше не восстанет из пепла. Сдохла птичка. Пересекая гостиную едва подвижными ногами, я чувствую сквозняк в той дыре, которая в грудине зияет. Вчера Микки вот здесь сидел, а там посуду мыл. И больше я не увижу его. Никогда. Я уверен в этом. Что я сделал не так..? Слишком сильно давил, слишком много пялился, слишком много болтал? Я всегда слишком. И я понимаю, правда понимаю, что достаточно одного сна или осознанного воспоминания обо мне прежнем, чтоб уйти отсюда, плюнув на прощание на дверь или в лицо ее хозяина. Но нельзя же так... Нельзя так — дать надежду, а потом, потом... Вот так! Я потерял его. Снова. Не знаю почему, но причина во мне. Это всегда я. Больной ублюдок, жестокая мразь! Мысли мои, больные и болезненные, прерываются звуком осторожно открывающейся входной двери. Интересно, кто-нибудь умирал от того, что забывал вдохнуть? — О, ты проснулся? — спрашивает Микки, скидывая свои ботинки в углу прихожей. Он выглядит смешно — в моих боксерах, носках, в своей косухе на голое тело и в ботинках— только вот я не смеюсь. — Микки? — Что, выгляжу как детка на миллион? — он хрипло смеется, когда снимает куртку и вешает ее на крючок. — Не был уверен, что у тебя можно курить, пришлось идти на улицу, — и вот его улыбка исчезает, когда он отворачивается от вешалки и смотрит на меня. — Йен? Я не знаю как оказываюсь возле него, на нем, прижимающий его к двери. — Микки... — судорожный выдох наконец выливается в рыдание. Тихое, скупое, честное. Я обнимаю его голое тело двумя руками, прижимая к себе крепко-крепко, и утыкаюсь носом в его шею. Я чувствую, что его первые инстинкты защиты отступили и он расслабился, позволяя мне продолжать делать то, что я делал. А что я делал? Плакал в его шею и ничего больше. Болеть не перестало, дыра не затянулась, но давление в груди с каждой минутой ослабевало, когда я выпускал его в шею Микки, собирая взамен запах его кожи. Запах Микки. Мой не мой запах. Неосторожно, неосознанно, несмело и повинуясь больше инстинктам, чем голосу разума, я приоткрываю рот и веду губами по его яремной вене. Не целую, только собираю тепло его кожи, забираю, вбираю, впитываю. Его руки, что покойно лежали на моих боках, встречаются на крестце, а потом поднимаются вверх по спине. Он не побуждает, не поощряет, разрешает. — Я люблю... — говорю ему в шею так, чтоб движение губ проходилось по его коже, гоняло мурашек, которые я готов собрать языком, как только встречу. — Не надо, — так же шепчет он, предупредительно сминая в кулак футболку на моей спине. — ... твой запах, — продолжаю, не в силах более себя сдерживаться, в подтверждение ведя носом вверх по его шее. — Вкус твоей кожи, — едва ощутимое касание губ за ухом. — Тепло твоего дыхания на моих губах, — уже потираясь носом о его нос. Микки оттолкнул меня, упираясь обеими ладонями мне в груди. Он покраснел, грудная клетка тяжело вздымается от частого дыхания, а очевидное возбуждение топорщит боксеры. Я ждал следующего шага от него. Я не ждал ни-че-го. Несколько долгих секунд он смотрит на меня, видит, рассматривает. Я не жалею о своей несдержанности, я не мог иначе, не в это утро, когда я не нашел его, а потом... мне нужно было не просто увидеть его на своем пороге, — почувствовать, осознать. И он отмирает, оживает вдруг, ресницами хлопает и хватает меня за руку, таща мое безвольное тело обратно в гостиную. Разворачивает и толкает спиной на диван, тут же седлая мои бедра. Взгляд горячий, хищный, голодный. — Нравится то, что ты видишь? — говорит он, хватая меня за руки и кладет обе ладони себе на грудь. Литые, тугие мышцы ощущаются под руками так хорошо, так правильно. Пластырь, скрывающий мое имя на его сердце, все еще там, он все еще там. Я не хотел, но дернулся, задевая подушечками пальцев темные, маленькие, аккуратные соски. Микки запрокидывает голову на это и делает первый толчок, проезжается по моему паху, тут же поднимая руки и опуская их на мои плечи для опоры. Трение становится все интенсивнее, потому что он тоже возбужден, черт, он явно на грани. Облизывает свои губы, прерывисто дыша так маняще приоткрытым ртом, бисеринки пота стекают с шеи и скапливаются во впадине меж ключиц. Он запрокидывает голову и его острый кадык грозит разорвать кожу горла, когда Микки напрягает связки и протяжно стонет. Пока он сексуально и, несвойственно себе из прошлого, седлал меня, вдавливал в диван, пользуясь отсутствием сопротивления, развязно чертил на моих бедрах своими восьмерки, плотно прижимаясь ягодицами к члену, я могу думать только о том, как это все, блять, неправильно. Именно поэтому мои руки не двигаются, именно поэтому я не тяну его в поцелуй, именно поэтому я зажмуриваю глаза и не смотрю на него. Не смотрю, не смотрю, не смотрю! Долгое воздержание от какой-либо сексуальной составляющей моей жизни дает о себе знать и я кончаю позорно быстро, рефлекторно сжимаясь всеми мышцами и сухожилиями, даже теми, что в пальцах рук, лежащих на его груди, задевая тот самый пластырь. Он тянется к моим губам, но я отворачиваю голову, продолжая тяжело дышать. Он собирался меня поцеловать, это был следующий шаг, он был готов. А я не был. — Йен? — в его голосе чистое удивление и только оно. Ни упрека, ни раздражения. Я произношу вслух все, что крутится, но не оседает в мозгу, а сразу спускается в мой рот и вылетает со свистом. — Ты женат. Я не имею права прикасаться к тебе, целовать тебя... — Ты ничего не знаешь о... Нет! Я не хочу слышать его имя! — Мне достаточно видеть кольцо на твоем пальце. Ты произносил клятву, Микки, клятву принадлежать кому-то, быть верным. Я не похерю твою жизнь больше, чем уже... — Йен... — Нет! — отрезаю любые его попытки сопротивляться и снимаю его с себя, пересаживая со своих бедер на диван. Он тут же встает и направляется в ванную. — Не могу я так, Микки, ты не мой, ты принадлежишь кому-то другому, — мои слова летят ему в спину. Он резко тормозит и оборачивается. — Я принадлежу только себе, тупой ты придурок, я не какая-то гребанная вещь, которую можно передавать из рук в руки. Блять, он не понял меня, понял не так. Я должен переубедить его, должен попытаться все объяснить, дать понять ему, что... Что? Я не успеваю прийти к какому-либо решению в своей голове, но уже подрываюсь с дивана, чтоб остановить все это, прекратить весь этот пиздец. Я умоляю свой рот наконец заткнуться. Я сказал уже достаточно, достаточно для того, чтоб больше никогда не увидеть Микки. Он ведь действительно женат и какие бы там ни были отношения, есть вероятность того, что это на всю жизнь, а, значит, я закрываю ему вход в свой дом, в сердце свое, до тех пор, пока он не будет свободен. Возможно, навсегда. Он скрывается за дверью ванной так быстро, что я не успеваю его остановить. Липкая ткань пристает к чувствительному члену и я со вздохом бреду в спальню, чтоб сменить белье. Я осознаю свою вину в случившемся, я зря прижимал его к той двери, я зря поглощал его губами, я зря... появился в его жизни. Но сейчас я правильно поступил. Правильно же? Да?! Господи, что я только что сделал..? Мы справились со своими задачами практически синхронно, поэтому столкнулись в гостиной, одновременно покидая свои убежища. Он был одет в свою рубашку и на вид все еще сырые после стирки джинсы. Он даже не взглянул на меня, тут же разворачиваясь и сбегая в прихожую, сразу же сдергивая с вешалки свою куртку. — Куда ты пойдешь? Твой вылет в 8 вечера, — говорю я абсолютно ни на что не надеясь. Я понимаю его желание убраться отсюда, только надеюсь, что он понимает мотивы моих поступков. — Это Саутсайд, я всегда найду куда здесь пойти, — он не понимает. Я вижу с какой обидой, с какой злостью он туго зашнуровывает свои ботинки. Когда он выпрямляется и хватается за ручку двери, я отказываюсь оставлять отношения между нами (да, отношения!) в таком состоянии, поэтому хватаю его за запястье, мягко потирая большим пальцем точку его пульса. — Микки... — Чего, блять?! Что, блять, "Микки"? — я наконец вижу его глаза, когда он разворачивается ко мне. В них стоят слезы. В моих тоже. — Ты сказал, что люб... — он прерывается, он заставляет себя замолчать, чтоб не сказать лишнего. — Нет, нахуй иди, — он оборонительно выставляет свободную руку вперед и делает шаг назад, лишая меня тепла его кожи, когда яростно вырывает вторую руку из моего захвата. — Если на то пошло, что ты сделал для того, чтоб я был с тобой? Что?! — Я... — Что?! Приехал ко мне поныть о своих чувствах? Жалости попросить? А потом просто съебался, когда понял, что все будет не так просто, — его голос дрожит, но он уверен в своих словах, в своей правде, которую, видимо, носит уже долгое время в себе. — Ты даже не просил меня быть с тобой, я не стою ни малейшего усилия с твоей стороны, — побежденно, на грани шепота. — Не говори так, Микки, это неправда. — Разве нет? Это всегда я — тот, кто дает нам шанс. Это я всегда ищу тебя, я всегда строю мосты, я всегда даю тебе шанс сделать что-нибудь, хоть что-то. Но ты всегда выбираешь себя, свой комфорт и безопасность. Он неправ, потому что... Потому что это не может быть правдой. Просто потому что это не так. — Я устал, Йен, я не могу так больше. Я не могу больше каждый день выискивать твое лицо в толпе в надежде, что ты придешь. Потому что ты никогда, блять, не приходишь! Всего один раз, один раз ты прилетал в Ньюарк и сбежал в тот же вечер, когда понял, что я стою каких-то усилий, что за меня нужно побороться, — он устало проводит ладонью по лицу. — Я думал, что ты счастлив наконец, раз женишься, — нашелся я, когда Микки опустил голову и спрятал лицо в ладонях. — Разве я имел право лишать тебя этого? Это единственное, чего я для тебя хочу, чтоб ты был счастлив. Даже если не со мной. — Одно твое слово остановило бы меня. Потому что я, блять, не был счастлив, долбоёба ты кусок. Но ты даже не пытался, ты даже не попытался... — Не уходи вот так, — мой голос не громче шепота, но он, видимо, пробирает Микки, потому что его взгляд тут же меняется с агрессивного на смирившийся, смиренный. — Я все проебал? — говорю, пока он заглядывает в мое лицо, очерчивая взглядом волосы, переносицу, где веснушки темнее, губы и глаза. Он молчит, он сказал уже достаточно. Он бросил мне вызов, дал шанс, подсказал, что в борьбе за него я имею очевидное преимущество, нужно только ввязаться в эту борьбу. Но нужно ли? — Ну, бывай, пидор, — невесело хмыкает он, понимая все по моему выражению лица, порывисто открывает дверь и стремительно скрывается за ней. Наша любовь больная, созависимая, ограничивающая, сковывающая — мы оба не живем. Мы не можем быть счастливы порознь, мы оба несчастны. Но и вместе мы не счастливы, мы не умеем быть вместе. Слишком много воспоминаний и взаимной боли, что ледяными наростами разводят нас дальше друг от друга. И любви недостаточно, чтоб раздробить эти сталактиты. Чтоб позволить нам приблизиться друг к другу так, чтоб ни один не страдал. Так что же мне делать? Должен ли я бороться или существует такая любовь, которая не имеет достаточных причин на право существования и стоит душить ее, пока не сдохнет?