Эй, пидор!

Вспомни, что Ты, как глину, обделал меня, и в прах обращаешь меня? Иов, 10:9 Мне не составляло труда соблюдать правила дорожного движения и допустимый скоростной режим, ведь я не был зол, не метался в сомнениях, не был опустошен или расстроен. Не боль во мне, холод рассудка, который, к сожалению, не мог прийти к единому (верному или нет) мнению. А потому я и ехал сейчас к Сэм, — мне нужен взгляд со стороны и сверху, мне нужно второе мнение, мне нужен ее опыт, рассудительность и хоть толика здравого смысла. Я опрометчиво не позвонил заранее, не предупредил о визите, ведь и не было это у нас в чести. Моя дверь для нее всегда открыта, а ее — для меня. Ну, я так думал, пока вот не застрял на пороге, не выпуская из под пальца зажатую кнопку дверного звонка. Она не могла быть на смене, я знаю ее расписание на эту неделю, она должна быть дома. Кроме того, черт, я слышу ее шаркающие шаги за дверью. — Сэм, это я, открывай, — кричу, спуская палец с дверного звонка. Но в ответ мне лишь тишина. — Сэм, Сэм, ты в порядке? — Йен... — голос так близко, будто она прижалась лбом к двери и шепчет в замочную скважину. — Не сегодня. — Сэм, Господи, Сэм, ты в норме? — Не сегодня, Йен, просто, блять, не сегодня, — и голос звучал столь разбито, столь опустошено и блекло, что мне не оставалось ничего другого, как открыть дверь собственным ключом. Да, у нас были ключи от квартир друг друга, мы обменялись ими много лет назад, но никогда не пользовались, ведь у Сэм случался секс, а у меня случался Микки. И ни одно из этих занятий не должно было быть прервано незапланированным гостем, а потому мы и продолжали стучать в дери, что были не так уж и заперты, если правильно посмотреть на ситуацию. Всего два оборота в замочной скважине отделяли меня от того, чтоб общая картина мира рухнула. Оплот пал. Голос разума повредил связки. Фундамент, что держал меня на земле бренной и не давал рухнуть в гиену огненную, раскрошился в пыль. Не знаю как еще описать то, что было сейчас Сэм. Она сидела на полу, утыкаясь лицом в согнутые колени, и немного покачивалась. Грязные волосы убраны от лица за уши, но сальные пряди свободно ниспадали и закрывали лицо, когда она подняла глаза и посмотрела на меня. Ее взгляд казался бы пустым, если б не тонны боли, что скрывалась за поблекшей радужкой. — Я не могу больше, детка, не могу больше... — тихий вой за сомкнутыми губами, и слезы, слезы, слезы по щекам. Я упал на колени перед ее содрогающимся телом, тут же обвивая его руками. Я видел, что ей нужно позволить быть сейчас слабой и не взывать к ее внутренней силе, но я не знал причин и гадать не собирался. Любая ошибка, наверное слово, сказанное даже во благо, может уничтожить ее. А я не могу ее потерять, я больше не собираюсь никого терять. Тишина была долгой, но не утомляющей, не громкой. Она готовилась заговорить, а я всегда был готов слушать. Я раскачивал ее в колыбели своих рук и поглаживал волосы около получаса, когда она набралась сил для откровения. — Это папа. — М? — я слушал, слышал, но мне нужно было чуть больше. — Папин голос в голове. Помыла посуду? Хорошая девочка. Получила пятерку? Умница дочка. И, черт, я знаю все это психологическое дерьмо. Я, блять, парамедик. Знаю, что это неправильно. Но все еще не могу заставить его заткнуться. Не могу побороть это в себе. — Побороть что? — Что любовь нужно заслужить. — Сэм... — я заглядывал в ее лицо, стирая большими пальцами потеки слез на щеках. Она больше не рыдала, но слезы продолжали течь. — Я просто устала. Устала выглядеть всегда хорошо, быть хорошей, быть полезной. Быть папиной умницей. — Сэм... — Черт, я в маке не была лет с 15. А это дохуя сколько прошло, знаешь ли, но я ведь должна быть в форме, всегда умница и красавица, — она невесело хмыкнула, вытирая нос о футболку на моем плече. — И я устала быть хорошим другом, извини, но не сегодня, Йен. Все эти годы я находил в ней поддержку и ни разу не задумывался о том, что ей тоже это нужно. Блять, вот мудак! Но сегодня я — не тот, кто ей нужен. И хотя я был готов послать свою жизнь к черту и остаться, пока ей не станет легче, я знал, что со мной легче не станет. Я знаком всего с несколькими ее бывшими, но ни один из них не казался мне сейчас достойным доверия. Все они заменяли ей фигуру отца. Она искала одобрения взрослого мужчины, так и не сумев побороть в себе страх маленькой девочки оказаться "недостаточной". Недостаточно умной, недостаточной красивой, недостаточно сексуальной и прочее, прочее. Именно поэтому варианты с бывшими я отметал, она не простит мне, если я ее, такую хрупкую и ранимую, брошу в руки очередного "оценщика ее способностей". И все же какой-то план у меня был. Я усадил безвольное и доверчивое тело Саманты на пассажирское сиденье, а сам сел за руль и мы тут же тронулись с места. Я не знаю, правильно ли поступаю, но знаю, что завтра Сэм действительно была бы в порядке. Относительном. Она сильная, черт, она сильнее всех, кого я знаю. Но хватит уже мне прятаться за ее силой, пора вернуть ей долг и побыть сильным для нее, позволив ей оставаться сломленной и хрупкой столько, сколько ей нужно.

*****

Я оставил ее в машине, когда взобрался по ступенькам крыльца наверх и начал стучать. Дверь открыл Микки. — Йен, что ты..? — Мне нужен Игги, — сказал я, оттесняя брюнета от входа и сразу заходя внутрь. Старший Милкович нашелся тут же, сидящий на диване перед телеком с бутылкой пива в руках. — Игги, на минутку, — сказал я, когда он повернул голову на источник шума и заметил меня в проходе. Стоит отдать ему должное, он не задал ни одного вопроса, тут же поставил пиво на стол и вышел за мной на крыльцо. — Йен, Игги? — ошарашенно спросил Микки, когда я уже было закрывал перед ним входную дверь. — Не сейчас, маленький, нам нужно поговорить, — сказал я машинально, тут же отгораживая его от такого личного между мной и Игги разговора. — Чего тебе, рыжий? — спросил он. Я кивнул на пикап, следя за тем, чтоб он разглядел в кабине маленькое тело Саманты, что подогнула под себя ноги и согнулась так, чтоб мирно спать на не самом удобном кресле. Ее грязные волосы закрывали часть лица, но засохшие черные потеки туши на щеках, которые мне так и не удалось оттереть, объясняли все громче любых слов. Я следил за лицом Игги, когда поймал момент узнавания и осознания. Былой похоти во взгляде нет, как и отвращения. Только искренне беспокойство. Я вижу, что он стал дышать чаще, а руки сжались в кулаки. Я знаю это желание обнять кого-то маленького, защитить. — Отвези ее на пирс, третий гостевой домик свободен, ключ под фикусом. И без глупостей, Игги, — сказал я, вкладывая в его руку ключи от машины. — Просто, блять, просто позаботься о ней. — Я бы никогда... — говорит он, теперь глядя прямо мне в глаза. — И купи ей гамбургер, — сказал я, похлопывая его по плечу. Черт, надеюсь, я не ошибся.

*****

От всех этих переживаний и метаний очень хотелось пить, но мне даже в голову не пришла мысль зайти в дом и попросить стакан воды. В дом Игги. Дом Микки. Я проводил пикап взглядом до поворота и готов был уже двинуться в сторону своей берлоги, как дверь осторожно отворилась и в проеме показался любопытный и напуганный взгляд. Заметив, что я остался один, Микки все же отворил дверь настежь. — Где Игги? — спросил он, с опаской оглядывая пустующее крыльцо. — Мне нужна была помощь с Сэм, отправил их на пирс. Думаю, завтра вернутся. Повисла тяжелая тишина. Казалось бы, все вопросы заданы, ответы получены. Больше нам не о чем разговаривать. Я не собирался гоняться за человеком, которому эта погоня ни в хуй не уперлась. Мы уже обо всем поговорили, не единожды, пора и честь знать. Я сотню раз сказал ему, что люблю, он сотню один раз сбегал от меня. Очевидно, тяжесть моих поступков громче любых слов. Или просто Микки меня не любит. Не знаю. Да и какая разница теперь? Вот только ноги прочь не несут, да и он к месту прирос, не рвется наружу и внутрь не заходит. Так и стоим оба на местах, а между нами приоткрытая дверь, да только он с одной стороны, я с другой. — У тебя... эм, — я замялся, решая, а стоит ли вообще, да к черту, — не найдется стакана воды? А то мне еще домой пешком идти, даже четвертака на метро нет, бумажник в машине оставил. Он молча вернулся в дом, оставив для меня дверь настежь открытой, что я принял за приглашение войти внутрь. Я смотрел в спину Микки, идущего в сторону кухню, скользя взглядом по его все еще родной фигуре. В Ньюарке он произвел на меня неизгладимое впечатление, завораживающее, заставляющее затаить дыхание от той сексуальной ауры, что его окружала, но именно сейчас он был каким-то родным что ли. В мешковатых штанах и растянутой футболке, которые, видимо, нашел на задворках своего дома детства. Такой уставший, сонный, сутулящийся, шаркающий своими белыми носками по скрипучим половицам. Все еще маленький, все еще такой... мой. Протягивая мне стакан воды, он голодными глазами следит за движением моего кадыка, скользит жадным взглядом по запрокинутой шее и облизывает губы. Молчит, не двигается, едва дышит, забывает моргать. И, черт, губы свои блядский облизывает. Но сколько еще я должен бегать за ним, сколько раз я должен признаться ему в своих чувствах, чтоб он перестал их отвергать? Сколько раз, сколько раз, сколько раз... Точно! — Ты такой лицемер, Микки! — сказал я, протягивая ему пустой стакан, за которым, кстати, никто не потянулся в ответ, и мне пришлось оставить его на комоде. — Ты помнишь только то, что тебе удобно помнить, правда? — Что ты, блять, несешь? Он хватает стакан и разворачивается, чтобы уйти. Но хуй я снова буду кричать в пустоту, пусть слушает меня внимательно, потому что этот раз точно станет последним. Я хватаю его за руку и силой тяну на себя, тут же впечатывая лопатками в стену и прижимая предплечьем поперек груди. От неожиданности он роняет стакан на пол и тот тут же разбивается у наших ног. Микки мог бы вырваться, я знаю, он уже не тот маленький воробушек, на мое счастье он даже не пытается. — Говоришь, я всего раз приезжал, да? Рассказать тебе, как я бросил все, продал то, что мог, и уехал в чужой город с одной целью — найти тебя. И нашел. А что сделал ты? Правильно, сделал вид, что мы не знакомы. Ты после этого начал искать мое лицо в толпе? Или после того, как на следующий день я тебе признался в чувствах и был послан по всем возможным адресам? Я заслужил, не спорю, так я ж и второй раз приехал, чтоб найти тебя помолвленным с другим. Так зачем ты искажаешь факты, Микки? Он зло пыхтит, его ноздри раздуваются, а лицо краснеет, но все его трепыхания не походят на настоящие попытки вырваться. Поэтому я осмеливаюсь максимально приблизиться к его лицу, сокращая расстояние между нашими глазами до того, что потоки горячего воздуха из его носа щекочут мои губы. — Отпусти меня, — не кричит, шепчет, медленно расслабляясь под моим напором, обмякая от нашей близости. — И это ты каждый раз бросал меня, сбегал, выставлял за дверь, а я каждый раз находил тебя, возвращался к тебе, впускал тебя. Ты просто решил закрыть глаза на некоторые факты, правда? Потому что в этом случае тебе придется признать, что я действительно тебя люблю. Микки, смотри на меня! Он даже притворно не вырывается из моего захвата, но теперь лопатками сильно вжимается в дверь, пытаясь отодвинуться, пытаясь держаться от меня как можно дальше. Но он продолжает стоять на месте, крепко зажмурив глаза и сжав губы в полоску. — Смотри на меня! Вспышка голубого под пушистыми ресницами и взгляд влажный-влажный. — Я люблю тебя, Микки, — выходит хрипло, но это самое честное, что я могу ему дать. — Отъебись от меня с этим! — и кулачком своим мне в плечо. — Я люблю тебя, Микки, — я примыкаю губами к его уху и шепчу так близко, что касаюсь ушной раковины. — Я знаю, пусти, — он отворачивается в попытке проморгаться. — Я люблю тебя, — веду носом по щеке. — Заткнись! — надрывно. — Я люблю тебя, — у самых губ. Я его больше не удерживаю, в этом нет необходимости, он не убегает, только дрожит и плачет, пока мои признания окутывают его мягким шелком шепота. Я поднимаю ладони к его лицу, поворачиваю к себе и поглаживаю влажные щеки. — Я люблю тебя, маленький, очень сильно люблю, — мягкий поцелуй в переносицу лишь для того, чтоб разгладить там морщинку. Его тело обмякает и соскальзывает вниз по двери на пол, а я, так и не отпустив его от себя ни на миллиметр, стремлюсь вслед за ним. Через мгновение я уже сижу на полу, а он взобрался на меня, обвив руками и ногами, и горько плачет, позволяя мне обнимать его в ответ и мерно покачивать. Я глажу его спину одной рукой и затылок другой, целуя в висок и шепча признания без остановки. Я готов повторять эти слова снова и снова, пока он не запомнит, пока не поверит в них. Я не смею просить его быть со мной. Имею ли я право? После всего, что я с ним сделал, сколько боли ему принес. Это эгоистично — кричать о любви тому, кого должен был бы уберечь от этой самой любви, если действительно люблю. Бляяять!!! Это тупо — вынуждать его признать мои чувства, но знать заранее, что он выберет другого, который, наверняка, заслужил доверие и окружил заботой. В общем, сделал то, что я не смог. А я, кстати, даже не пытался. Через какое-то время, когда его всхлипы стали не такими частыми, а спину мою под весом Микки начало сводить, я искал возможность сдвинуть нас так, чтоб облокотиться о стену, при этом не задев осколки стакана, которыми был усеян пол, но меня остановил его голос. — Скажи еще раз, — и смотрит на меня глазами своими невозможными и губы опрометчиво приоткрыты, что вряд ли призывно, но так маняще. — Что именно? — я и так знаю, я хочу услышать его потребность в этом. Путь признает! — Сам знаешь что, — и взгляд опускает, губу закусывает и ресницами своими хлоп-хлоп, а щеки алые-алые. Блять, маленький, что ты со мной делаешь? — Я люблю тебя, Микки, — и рукой веду вдоль позвоночника, это "успокойся, маленький, я здесь". — Все еще не могу поверить в это, — слетает шепотом с его губ, а мне так больно, будто я заслуживал его доверия. А я ведь не. — Клянусь, Микки... — Не тебе, а в ЭТО, — он пальцем мне в грудь тычет, аккурат над сердцем, и я накрываю его ладонь своей и прижимаю к себе ближе, чтоб он в полной мере ощутил гулкое биение. — Не надеялся, не мечтал даже, — голову опускает и лбом в мое плечо упирается, а я дышать начинаю загнанно, потому что чувствую запах его волос. Такой родной, мой весь. — Я поэтому и рад был, что ты рвал меня, унижал. Типа, знаешь, не полюбишь же все равно, но хоть так со мной будешь, моим будешь, не уйдешь, пока позволяю. Я не ответил, желая оставаться честным до конца. Так и было, так, блять, и было. Я оставался, пока он кормил моего зверя. Микки замолчал, обезоруженный откровением, которым вряд ли планировал делиться. Он ждал моей реакции, которую я ему не дам. Пусть продолжает, пусть отдаст это мне, я разделю с ним эту боль. — Я знаю, что тебе жаль. Знаю, ладно? Но ничего бы и не было с моего молчаливого согласия. Я хотел тебя, я кончал с тобой. — А любил? Когда понял, какой я на самом деле, а не придуманный и взлелеянный тобой образ. Молчит. Я заслужил. Я тоже молчу. Тяжелым набатом каждая секунда отзывается биением пульса в ушах, каждая из которых может стать последней рядом с ним. — Иногда мне казалось, будто в твоем взгляде что-то мелькало. Что-то, что не позволяло мне уйти раньше. Иногда ты так меня касался, так смотрел... Будто я чего-то стою, будто я стою твоих чувств. Я боялся в это поверить. Разве можно меня любить, Йен? Ты посмотри на меня. Я — мусор. Ущербный дерьма кусок, так ты говорил. И Терри так говорил. Разве можно меня любить? — Поэтому и становилось чертовски страшно, когда ты начал говорить, что любишь, когда смотрел тем своим взглядом. Потому что поверить не мог, что все это возможно. Что у тебя это все ко мне. Думал, это чувство вины тебя в Ньюарк гонит. Прогонял тебя из страха... А сам как долбоёб потом обратно к тебе бежал, потому что не могу без тебя, а там снова твой этот взгляд и я снова убегаю. Я так запутался, Йен. Я забираюсь рукой под кромку его футболки и кладу дрожащую ладонь ему на спину, мне нужно чувствовать его сейчас. Каждая секунда может стать для нас последней. — Все просто, Микки, все очень просто. Я люблю тебя. Ты женат на другом. — Ага, а скажи мне, кто такой Сэм? — Сэм? Это Саманта. Она мой друг. Работает парамедиком, спасла меня как-то, когда я сознание на дороге потерял. — Ты терял сознание на дороге? — Да, давно, где-то через месяц или два после того, как твое письмо нашел. Потом вот и в больничку загремел, я рассказывал. Но Сэм, да, подруга, близкая и единственная. — Твой вопрос... — М? — я не мог понять о чем он, утопая в ощущении его бархатистой кожи под своими пальцами и водя носом по его шее, не смея примыкать губами. Он откидывается назад, лишая меня тепла объятий и, хватаясь за подол футболки, стягивает ее с себя. Вау! но сейчас не об этом. Следом он тянется к кромке пластыря на груди и пытается ногтем отодрать от кожи его край. — Что ты делаешь? — спрашиваю я, накрываю его руку своей. Он никогда мне не показывал татуировку, он не хотел, чтоб я видел, поэтому мне кажется, что именно это станет точкой невозврата. Будто это подтвердит тот факт, что я вижу Микки в последний раз. Он прощает меня. И прощается. — Отвечаю на твой вопрос. О чем я, блять, спрашивал?! А он к этому времени уже схватился за край пластыря и резким движением содрал его с кожи. Йен Галлохер Оно там. Мое имя. Прямо перед глазами. Я хочу прикоснуться, я уже тяну руку, как он хватает меня за запястье и поднимает мою руку вверх, затем вторую и стягивает с меня футболку. И вот мы два обычных парня. Будто с футболками сорваны все маски. Будто не было между нами общих постыдных тайн, не было всей той боли. Я ласкаю взглядом каждый округлый шрамик на его груди, каждую букву своего имени. Он поддевает пальцами мой подбородок и поднимает голову вверх, где я встречаюсь с его серьезным, но мягким взглядом. — Как я могу не любить тебя? Ты у меня под кожей. Я отнимаю руку от его спины и с силой давлю на затылок, чтоб тут же впиться ртом в его губы. Грязно, мокро, жадно. Сжимаю его волосы в кулак, от чего слышу стон наслаждения и боли, но я не могу остудить свой пыл. Я целую его так, будто это мой последний день на земле. Будто завтра для нас не наступит. Потому что это так — у него самолет в восемь. Я прижимаю его тело крепче к себе, не предполагая под этим жестом ничего больше, чем страх. Я знаю, что должен отпустить его. Сегодня же. Я хочу, чтоб каждый его шрам отпечатался на моей груди, я хочу запечатлеть его на своем теле. Я хочу выебать из него все болезненные воспоминания, а потом любить так нежно, чтоб вся боль отступила, оставив нам только нас, такими, какие мы есть. До тех пор, пока он не уйдет. Навсегда в этот раз. Он отвечает мне с тем же жаром, ведя обеими ладонями от моих щек к вискам и сжимая мои волосы. Я чувствовал, как мои трусы намокают от выделяющейся смазки, когда Микки, сидя на мне верхом, смело начал вести в поцелуе, сминая шершавые, обветренные губы и смачивая их свои горячим языком. Я хотел поддаваться ему, снова и снова проигрывать, лишь бы это никогда не заканчивалось. С Микки возбуждение всегда имело странный привкус. Каждый раз. И в этот тоже. Ему хочется сдаться, его хочется подчинить. Выдрать его до кривой походки, наполнить его задницу и рот. Невесомо целовать его соски и подушечками пальцев ласкать подрагивающий живот. От него всегда вело сильно, невыносимо, всепоглощающе. И сейчас так. Я просовываю обе ладони под резинку его штанов и со стоном сминаю упругие ягодицы. Он больше не тот тощий воробушек. — Блядский боже, Микки... — я не могу сдержать стон, продолжая наминать мягкие мышцы, когда его рот спустился к моей шее. Проводя на пробу пальцами по расщелине, я осознаю, что Микки сухой и нам срочно нужна смазка. Когда он сквозь зубы засасывает кожу, мой стон становится отчаянным и я импульсивно откидываю голову назад, тут же ударяясь затылком о стену. Все не так, неправильно. Я обеими руками сжимаю его плечи и отрываю от своей шеи. Его глаза плотно зажмурены, а губы до болезненного покраснели. Дышит часто-часто. Красивый такой. — Давай же, Микки, мы не сделаем это здесь. Ведя его за руку в его же спальню, я мягко укладываю Микки на кровать. Первоначальный голод прошел. Мой маленький здесь, со мной. Такой открытый для меня и жаждущий, готовый и нуждающийся. Просто лежит и смотрит на меня. Манит, не осознавая. Я спускаю свои штаны вместе с боксерами, снимаю и швыряю прочь. Член возбужден так, что вот-вот кончит. Господи, у меня секса не было где-то столетие, а с Микки хочется долго-долго. Брать и брать, пока дают. Я стою в шаге от кровати, где лежит тот, кто предназначен мне, кто весь для меня. Который не мой. Ждет, когда я накинусь, возьму, наполню, помечу. Сделаю своим. Лишь на время. Я этого не сделаю, права не имею. Я плюю себе на ладонь и обхватываю член, размазывая вязкую слюну по стволу. Даже секундной стимуляции хватило, чтоб по телу мурашки погнали волну дрожи. Мне просто нужно снять напряжение. Микки в это время тянется к своим штанам. — Не прикасайся к себе! — рычу я негромко, бесстыдно дроча на его тело. Белоснежная кожа блестит от пота, а легкий сквозняк из прохудившейся оконной рамы делает его маленькие соски твердыми и острыми. Всклокоченные моими же руками волосы разметались по желтоватой от бесконечных стирок наволочке. Полные, мощные бедра обтянуты тканью прохудившихся штанов. Пальцы с силой сжимают покрывало, будто ему больно на меня смотреть. А ему больно, я вижу, как член топорщит штаны на промежности. Но он не ослушался. Не прикоснулся к себе. Мой маленький... Мой взгляд останавливается на его глазах, смотрящих прямо на меня, и я кончаю с утробным стоном, заливая спермой кулак. Хватая с пола свои боксеры, вытираю испачканную ладонь и спешу оказаться на кровати, где меня ждет Микки. Все клеммы сорвало окончательно, сознания хватало только на то, чтоб не вцепиться зубами в его тело. Микки вызывал возбуждение, граничащее с яростью. "Мой", — набатом било в ушах. Едва ли утихшее возбуждение уже выплескивалось через край, заставляя урывками хватать холодный воздух и сминать пальцами желаемое каждой частичкой души тело. Стянув с его ног штаны и скинув их за борт, я укладываюсь на живот меж ног, оставляя лицо в районе его живота. Припадая губами к пупку, втягиваю носом его запах и чувствую, что мой, даже не успевший окончательно обмякнуть член, наливается новой силой. — Блять... — шепчу я. — Я так скучал по тебе, Микки, каждую ебанную секунду своей жизни, в которой тебя не было. Оставляя мягкие поцелуи на его животе, я избегаю касаться его твердого члена и спускаюсь ниже, облизывая мокрым языком уже поджавшиеся яички, пальцами одной руки сминая его бедро так сильно, что там точно проступят синяки. Во рту копится слюна, которую я тут же бесстыдно размазываю по его мошонке. — Йен... — он хнычет, продолжая сминать в кулаки покрывало. Я не отзываюсь, мой рот занят нежной кожей его бедер, которые я закидываю на свои плечи, лаская пальцами борозды давно заживших шрамов. — Подай подушку. — Что ты... — Подушку, Микки! — говорю я громко и четко, оторвав свое лицо от его кожи. Он выхватывает ту, что была у него под головой, игнорирую соседнюю, и тянет ее мне. Подложив подушку под его поясницу, я снова кладу его бедра себе на плечи, и ныряю головой вниз. Туда, где искомый жар тела, туда, где я нужен ему едва ли не больше, чем ртом на члене. Разводя обе половинки пальцами в стороны, я широким мазком языка смачиваю его упругую, поджавшуюся дырочку. Я понимаю остатками рассудка, что вкус солоноват, но на языке скапливается такая сладость, что я припадаю губами к ней снова, с силой втягивая кожу в свой рот. Микки выгибается на кровати в идеальную дугу и удивительно даже, что я не слышу хруст позвонков. Мой язык ласкает края его входа, немного играя с центром сжавшихся мышц, пока под пальцами до побелевших пятен сминается кожа ягодиц. Я хочу загнать свой язык внутрь, я хочу испить этот жар. Но Микки слишком тугой и никак не может расслабиться, поэтому я отстраняюсь, оставляя напоследок несколько невесомых поцелуев на внутренней стороне бедра, и, смотря вверх, пытаюсь встретиться с его взглядом. — Ты не хочешь? — спрашиваю я, когда Микки наконец смотрит на меня, удивленный неожиданной остановкой. — Хочу кончить. Просто это как-то... слишком. — Ты доверяешь мне? — Да, — даже без секундной задержки. — Тогда расслабься, впусти меня. Он набирает полные легкие воздуха и шумно выпускает его. Я чувствую, что его тело расслабилось и ныряю вниз, потому что и свой голод я тоже уже не могу игнорировать. Сразу же припадая губами к его входу, я пробиваюсь языком внутрь, оглаживая и смачивая края. Руки сами тянутся и я отстраняюсь, чтоб облизать палец и пропустить его внутрь. Я точно знаю где простата Микки и стоит мне одним единственным пальцем проникнуть внутрь и надавить на нее несколько раз, все его тело начинает дрожать. Это еще не оргазм, это реакция на гиперстимуляцию и я позволяю Микки переждать эту волну, вынимая из него палец и оглаживая его тело взглядом, каждый миллиметр. Под пупком у него собралась лужица предсемени и его ниточка тянется к головке. Мне так остро захотелось слизать ее языком, что я тут же метнулся вверх и припал к его подрагивающему животу губами. Черт, я должен был оставаться там, внизу, довести его до оргазма пальцами и попрощаться с ним и со своей жизнью. Но я не смог. Вылизав его живот, я взбираюсь верх по его телу, ведя языком меж ребер до самой шеи, пока не прижимаюсь своим обнаженным членом к его. Я отдираю одну его руку от покрывала и целую раскрытую ладонь, тут же направляя ее вниз между нашими телами. — Возьми их в руку, — шепчу я, целуя его подбородок и щеки легкими касаниями губ. Микки пыхтит и выворачивается, пытается потереться об меня в процессе, но делает то, что ему велено. Блять, его ладошка слишком маленькая. Мой член длиннее, но его достаточно толстый и этой крошечной ладошки недостаточно, а я сам уже на грани, поэтому я хватаю его за запястье занятой руки и отбрасываю в сторону, тут же беря все в свои руки. Буквально. — Трогай меня, касайся, делай то, что хочешь. Ты свободен, Микки, — я освобождаю его от своего последнего приказа. Я освобождаю его от своей власти над ним. От себя. Это действительно прощание. Его ноги тут же скрещиваются под моей задницей, подталкивая двигать не только рукой, но и двигаться бедрами, а руки взмывают вверх и зарываются в мои волосы. Наши члены трутся друг о друга, пока мы на грани сознания пожираем губы друг друга, сплетая языки и вылизывая десна и нёбо друг друга. Когда он отпускает мои губы из захвата, я открываю глаза и вижу слезы на его щеках. — Я люблю тебя, Йен. Это первый раз, когда он произносит эти слова вслух и ебанные сумасшедшие бабочки бьют меня в живот с такой силой, что я кончаю, а следом кончает и он. Пролежав на нем минуты, что тянулись с век, которого было ничтожно мало, я скатываюсь на кровать, припадая спиной к стене, и тут же притягиваю тело Микки к себе. Никаких больших-маленьких ложек, мне нужно чувствовать его дыхание на своей коже. Я знаю, что когда проснусь, его здесь уже не будет. Я хочу уснуть побыстрее, я не хочу засыпать никогда.

*****

Когда я просыпаюсь, еще даже не открыв веки, чувствую жуткий холод. Одеяло заканчивается под животом, а грудь, что несколько часов согревало чужое тело, лишена всякого тепла. Микки ушел. Мне не должно быть больно. Я знал, что так будет. Блять, сердце сжимает в тиски. Открыв глаза, я вижу на соседней подушке вдвое сложенный листок. Я не хочу знать что там. Это убьет меня. Но умереть действительно хочется. Такая простая и незамысловатая вещь причинит мне боль силой в сотни ньютон и остатки самосохранения поднимают мою руку и двигают листок прочь от лица. Туда, на край кровати, за край. Вместе с моей любовью, вместе с отданным другому сердцем. Ему без надобности, мне тоже. Я закрываю глаза и пытаюсь прислушаться к себе, поговорить с собой. Мне нужен план, мне нужно как-то дожить эту жизнь. Но я с собой не разговариваю. Мертвая тишина внутри, потому что всё тянется туда, за край. Я ебанный мазохист, который уже свесился с кровати и подцепил край листа, тут же разворачивая его и поднося к глазам.

Я не стану ни о чем просить.

Ты свободен от меня, ты сам это знаешь.

Мне нужно время, чтоб все уладить. Не только у тебя есть подруга, которой ты обязан жизнью.

Не приезжай больше. Я сам приеду.

И если ты будешь свободен, я буду любить тебя до конца своих дней.

Как всегда любил.

Микки Пидор Милкович.