⚜ Песнь о героях и чудовищах ⚜

Расхитителей души, воинов, юношей, старцев

Безутешные бродят под мокрыми сводами грота.

Никого, кто слезу бы за призраков пролил.

Никого, кто помог бы им в царствие мертвых добраться.

      «“Чудовище”. Сказал с таким отвращением, будто сам им не являешься. Разве вы, люди, не чудовища? Готовы пролить кровь за богатства. Я могла бы покрыть весь ваш город мрамором. Он красивее и дороже многих из вас. Но моим выбором стало милосердие. Так кто из нас еще жесток?» — вела беседу горгона, осматривая пополнение в своих владениях.       С последнего украшения она крепким когтем скинула громоздкий шлем. Звонкий удар о камень с унылым эхом прокатился по петляющим тоннелям.       «Молодой… Что велит вам, столь юным, из века в век идти на верную смерть? Глупость? Безрассудство? Жажда славы? Денег? Справедливости? Впрочем, все это от глупости».       Некое неприятное чувство в застывшем лице побуждало яд сочиться с клыков. Только спустя время она разобрала, какое. Отвращение. Ни страх, ни трепет, ни восхищение — отвращение. Как к червю или крысе. «Жалкий смертный… Как ты смеешь?» Гнев велел скинуть его в пропасть, и лишь одна сладостная мысль от этого останавливала. «Не надейся, я не отпущу твою душу в царство Аида. Твоим проклятьем будет вечность в заточении мрамора».       Подобрев после своего приговора, она обвела свой дворец взором. Одно не радовало избалованный глаз — все скульптуры были до скуки однообразны. Одни замирали с натянутой тетивой, дрожь других не позволила удержать меча; одни скалились в лицо смерти, другие трепетали — всех их объединяли распахнутые в ужасе веки. И все они воры или воины и по большей части мужчины — это навевало скуку. Как и засохшая кровь на горном хрустале. Дворец горгоны был именно таков: кристаллы, скупо целованные светом с расщелины высоко над головой, и спертый запах неторопливого гниения человеческой плоти. В качестве пищи человечина ей претила, а мертвых в камень уже не обратить. Поэтому и гнили людские трупы в холодной пропасти пещеры, падая костями на своих предшественников. Последним часам тех несчастных, которым каким-то чудом удалось пережить и схватку, и падение в смрадную ловушку, где их окружали лишь кости, мясо и черви, не позавидовать, — те слезно молили горгону о смертоносном взгляде. Могла бы она избежать кровопролития? Конечно, могла бы, но так для утомленной вечностью было куда интереснее.       Спала змеехвостая богиня, свернувшись клубочком, в расколотой аметистовой жеоде, наполовину погруженной в воды пещерного озера. Плотную чешую не тревожили острые кристаллы, однако был уже полдень, а сон на излюбленном месте вот уже несчетный день никак не шел. Ее охота проходила по ночам, а все, что было из развлечений в пещере, — это разговоры со своими молчаливыми пленниками. Больше всего сегодня горгоне хотелось встретиться с одним из них…       Суженные веки, приподнятые губы, складки у носа — выражение лица этого грубияна, кажется, приобрело еще больше пренебрежительности.       «Кираса из льна и кожи, износившиеся крепиды, самое дорогое — бронзовый шлем, и тот не по размеру. Ты беден, трусливый воин. Жаждал вкусить славы и денег за мою голову, а в итоге прятался, пока товарищи умирали? Какая самонадеянность… Тебе повезло, что я не заметила тебя сразу».       Их разговор прервали несмелые шаги. Раздавались они совсем близко, далеко от входа в пещеру. «Неужели еще одно войско? Что со смертными за проклятье стряслось?» — подумала владычица сначала, но как прислушалась, поняла, что шаги эти были слишком тихие и редкие для войска. Ведомая любопытством, она притаилась в темном углу.       Смертный удивил: входил в обитель горгоны в одном хитоне и накинутом на голову гиматии. Можно было положить, что путник заблудился, но случайно в эти места никогда не приходят. Причина раскрылась быстро: его руки ощупывали лица статуй и их броню, точно силясь во мраке опознать кого-то.       — Ни доспехов, ни меча, ни щита… — На коварно-спокойный голос из темноты тот резко обернулся. Убивать свое единственное развлечение до захода солнца так быстро горгона была не намерена, поэтому уползла в другой угол. — Ты либо глупец, каких не сыщешь, либо мудрен достаточно, чтобы понимать, что ничего из этого тебе здесь не подарит спасения. Однако в этом случае ты, верно, ищешь смерти…       — Я ищу своего друга! — громко, но без стойкости в голосе крикнул тот в ее сторону.       Оставаясь в тени, она поползла по каменному сколу выше, будто выбирала лучшее место для нападения.       — Друга? Неужто ты лелеял в себе надежду, смертный, на его благополучие? Треть здесь перебила друг друга, второй трети я вспорола глотки и брюха, последние обратились мрамором.       Горгона ликовала. Страх незваного гостя наконец-то начал доходить до нее кучерявыми волнами. К ее удивлению, их неспешное смакование радовало даже больше массового побоища.       — Он моего возраста, и… и на его шлеме гравировка:… «С ним или на нем»…       Задор горгоны все возрастал.       — Ах, спартанец, значит…       — Не он сам. Его дядя родом из Спарты. Севастьян родился на острове.       Молодой возраст, шлем, налезающий на пренебрежительную физиономию — полотно плелось все интереснее. И дабы окончательно в том убедиться, горгона прыгнула с выступа к своему самому нелюбимому украшению. Достаточно близко от смертного, чтобы тот вздрогнул.       Шлем лежал на том же месте. Когда она подняла его, то даже отчасти омрачилась, что по узнаваемому закрытому виду не признала спартанского следа. Умелые воины, чью волю критически трудно, но тем ценнее подчинять. И даже если смертный говорил правду и этот воин никогда не был спартанцем, в его крови плескался тот же стоический дух.       — И тав и эпи тас… — прочитала она, расплываясь в торжествующей улыбке. — Ныне твой друг — кусок мрамора, смертный. Я сжалюсь над твоим горем и отпущу тебя, глупец, — громко заявила милостивая богиня, — но взамен ты вернешь мужу спартанскому его вещь и поведаешь об участи племянника!       Кинутый шлем с множащимися ударами пал у ног гостя. Он его поднял лично убедиться в правдивости сказанного, однако благодарить не спешил. Сей наглости ему, по-видимому, показалось недостаточно, поэтому следом он заявил:       — Пока ты не снимешь с него свои чары, горгона, я никуда не уйду!       — Да как ты смеешь!..       В одно мгновение, отталкиваясь сильным хвостом, она прыгнула и возвысилась пред ним колоссом, чтобы не оставить смертному ни малейшего шанса спрятать от себя взор. Рефлексы людей всегда работают одинаково, пусть у кого-то быстрее, у кого-то медленнее. Этот не стал исключением. Его глаза бирюзовым кварцем поблескивали, устремленные ввысь, волны его ужаса плескались, однако его плоть не холодела.       Лишь когда пелена гнева спала и горгона опустилась с хвоста, поняла, что тому виной.       — Слепой… — протянула в иронии.       Когти схватились за мягкую челюсть. Хотя «схватились» слишком громко сказано, скорее «легонько прикоснулись», потому что и капли крови с его щеки не скатилось.       — Не заблуждайся, что я не могу тебе навредить, человек. Мои когти рассекают плоть не хуже кинжалов, а одной капли с моих клыков будет достаточно, чтобы ты пал замертво в ту же секунду. — Змеи вторили угрозам хозяйки, шипя жертве в лицо. Это, конечно, возымело эффект — смертный был чудовищно напуган. Кажется, даже молился богам, беззвучно шевеля губами.       — Я понял!.. Я все понял, горгона! — расщедрился вдруг, с теплом изо рта испуская. Но недостаточно. Не так, как бывало иной раз, когда и опытные воины трусили: падали ниц, отрекались от иных богов, вымаливали прощение.       Хотя и не была удовлетворена, она его отпустила.       — Так с чего ты взял, смертный, что я могу снять свои чары? Я не колдунья, я могу лишь нести взглядом смерть.       — Но и… и исцеление тоже, ведь так?       Он еще и не отдышался, как она снова обернулась на него, готовая к новому прыжку.       — С чего ты это взял?       — Севастьян… Он хотел найти лекарство для своей сестры. Она проклята, — затараторил нервно. — Он… он где-то нашел поэму… нет, свиток! Там говорилось, что кровь Медузы целебна, поэтому он решил…       Всегда грозный голос вдруг поник:       — Он пришел сюда ради сестры? — Но быстро вернулся к прежней строгости: — Что ж, это делает ему честь, но не меняет того факта, что он собирался меня убить. Ты верно решил, смышленый человек: моя кровь способна излечить от любого недуга, однако даже она ничто против моего яда. Видишь ли, мною принято одно хорошее правило, чтобы исключить возможность снятия проклятия мною самой в порыве благодеяния или же другими богами. На губах каждой из своих статуй я оставляю яд.       — Севастьян… То есть можно сказать… он уже мертв?.. Но как же… Как только чары развеяться, он умрет и даже боги будут бессильны?       То было враньем лишь для того, чтобы побаловаться сильными, но не долговечными людскими эмоциями.       — Кто? Твой друг? Нет, ему повезло. Даже будучи мрамором, этот самец человека умудряется действовать мне на нервы.       Он в облегчении выдохнул, даже улыбнулся.       — Это похоже на Севастьяна… — И снова обеспокоился: — Так что? Это значит, что ты еще можешь его исцелить? Или ты просто мучаешь меня надеждой, коварная горгона?       — Могу. Только вот, что ты можешь дать взамен моей крови, простой смертный?       — Все, что угодно, — сходу ответил он, но вовремя опомнился и добавил: — Кроме того, что может навредить кому-либо…       — Кому-либо? Даже тебе?       — Что ты хочешь? — спросил он тогда напрямую.       — Я дам крови, чтобы ты мог снять с друга проклятье, но только с него одного; я отпущу вас; я даже дам крови столько, сколько хватит, чтобы исцелить его сестру, но прежде ты честно отслужишь мне… — Когти один за другим простучали по плечу одной из скульптур. — Двадцать лет.       Выглядел смертный так, будто его подвели к виселице, а не оказали честь прислуживать божеству.       — Но я же… Двадцать лет?.. Я состарюсь к тому моменту, а Анни едва ли проживет полгода…       — Ты молод. Сколько же живут людские особи?       — В лучшем случае сорок, сорок пять лет…       Бессмертная озадачилась.       — Хм-м-м, действительно… Тогда пусть будет полгода! — Он согласился. — Чем ты можешь быть полезен?       — Я могу…       — Будешь охотиться на кабанов.       — Это вряд ли. Я слеп, но…       — Действительно, с охотой лучше я сама, но кормить еще один рот не собираюсь. Хоть фрукты и виноград умеешь собирать?       — Умею…       — Хорошо. Что еще? Возможно… двигать мои скульптуры? — Ее трепетный взгляд осмотрел убранство.       — Не уверен, они же из мрамора и в броне…       — А у этого спартанского отпрыска нет друга толковее? Ладно, ты хотя бы достаточно умен, чтобы отличить мрамор от булыжника, хм. Трупы-то сможешь стаскивать в яму? Очищать камни от крови?       — М-м-м… я не…       «Снова испугался. Сомнительный помощник». — Горгона утомленно вздохнула.       — Это никому не навредит, они ведь уже мертвы.       — Хорошо, но я хотел сказать, что…       — Каким же образом ты зарабатываешь себе на пропитание, слепой смертный?       — Я — рапсод.       — Рапсод?       — Аэд, умею играть на кифаре.       Горгона расплылась в заинтересованной улыбке.       — Аэд, как интересно… Чего же ты сразу не сказал? Так ты из знати? И общаешься с простаком в льняной кирасе и шлеме дяди?       — Севастьян хороший человек… — На издевательскую усмешку поджал губы. — Если ты хочешь золота, то я не могу его дать. Наша семья переживает не лучшие времена.       Подобное предположение было оскорбительным. Не будь он слеп, уже бы окаменел под пристальным прищуром.       — Золото? Мне, старшей дочери Форкия и Кето, порождению Хаоса и Тьмы, обращающей бренную плоть в нетленный мрамор, нужно золото? Зачем вечности золото, смертный? — И так же легко она потеплела: — Другое дело: музыка и песни. Они бессмертны, как и я сама. Твоя кифара с тобой?       — Она всегда со мной.       Змеехвостая заползла в озеро и с удобством расположилась в аметиста жеоде.       — Так давай, аэд, порадуй слух поэмой!

Лира в убранстве камней драгоценных играла

В перебирание перстом струн серебряных плавно.

Вся же осанка была его точь музыканта.

Уши Форкиды не слышали песен прекрасней.