⚜ Песнь о героях и чудовищах ⚜

Алые маки цветут, подножье пещер обрамляя;

Травы растут без числа, только родник пропуская.

С рокотом воды текут, дарят цветам поцелуи,

И приглашают ко сну журчащие в камешках струи.

Ночь главу подняла; звезд изобилие в выси.

Прыгнула с древа змея на спину грозной добычи.

Хрюкает хрипло кабан, шея изодранная.

Льется по мощным бокам кровь его багряная.

      Сложна, не завидна была участь служителя требовательной хозяйки пещер: часами передвигать тяжеловесные статуи сначала в один угол, потом в другой; стаскивать не менее тяжелые трупы к яме, туда сбрасывать; мыть кристаллы, которые велено, — все эти задачи, помимо прочего, усложнялись слепотой, которая в учет не бралась. Ночь стала для пленника лучшим временем суток. После полуночи начиналась горгония охота, во время кой можно было наконец передохнуть: отмыться в пруду неподалеку от крови, поесть собранных фруктов и винограда, поспать, потому что когда змеехвостая владычица вернется, то обязательно разбудит и велит чего-нибудь спеть. Сама она, казалось, сна не видела: успевала выспаться за то время, что он ходил за фруктами, виноградом и молоком. Недосыпание невольника продолжалось несколько дней. Однако с каждым следующим продолжительность ее сна росла. Дошло до того, что теперь горгона пробуждалась с заходом солнца; выходила на охоту поздним вечером, а не как раньше, глубокой ночью; даже разрешила человеку разводить ненавистный очаг, чтобы он мог пожарить себе кабанье мясо; а после увеселения поэмами отпускала спать, не нагружая более трудом Сизифа.       В один из таких вечеров рапсод, сидя на камне у пещерного озера, играл на лире:

Гор­го­на сви­репая этот щит повер­ша­ла,

Ужас, и Бег­ство — ее окрест взгляда!

      Упоминание о себе той польстило.       — Что же, смертные и о нас говорят?       — Еще как говорят.       — А что они обо мне говорят? — с разыгравшимся любопытством спросила она.       Прежде спрашивать ее имени он не смел, хотя сам и догадывался.       — Ты назвала себя старшей, так, значит, Эвриала?       — Верно, аэд.       — В целом упоминаний о горгонах не столь много. Помню одну… — Вновь пальцы заласкали струны.

Из вопля скрежещущего Афина создала

Разноголосу флейту, что испускает песнь

О горе Эвриалы через тростник и медь,

И в память о борьбе зовущей людям отдала.

      Услышанное не удовлетворило амбиции Форкиды.       — Из вопля скрежещущего? — предъявила она.       Музыкант ответил просто:       — Такова легенда. Но разве флейта не красива?       — А еще? Что еще говорят?       — Обычно говорят о горгонах в целом или о…       — Так спой же! — никак не терпела.       — «…Следом Горгоны — суровы они, несказанно ужасны…»       Но и это, судя по удару о воду хвоста, не ублажило.       — «Суровы», «ужасны» — все об одном!       — Есть еще о Медузе…       — И слышать не хочу, что они говорят о Медузе! — Шипением отмели это предложение и змеи. — Что про меня поют?       — Боюсь, мне больше ничего не известно об Эвриале.       В негодованиях она вылезла из озера и теперь ползала средь статуй.       — Я — старшая из горгон, а мне едва ли пяти строк посвятили? И то о скорби над сестрой.       — Если тебя это успокоит, то о Сфено сказывают еще меньше.       — Они восхваляют Зевса, Аполлона, безродных нимф, даже подлеца Персея, — с укоризной глядела она в испуганные глаза окаменевших людей, будто в том была лично их вина, — а обо мне ничего. Неужели я недостаточно сделала? Недостаточно великих деяний, будь то благих или дурных, чтобы за них воспевать?       Поэт ответил за всех:       — Нам, людям, всегда хочется быть выше, ближе к богам. Герои же — единственные наши проводники. Через них мы ощущаем свою связь с недосягаемым Олимпом.       — Так дело в том, что я не на Олимпе с элитами? Я рождена древними богами. Мое происхождение берет начало от Хаоса, как и Зевса, но, ответь, аэд, разве люди почитают горгон за богинь? Судя по тому, что я слышала, только лишь за чудовищ.       Не мог он с этим спорить: вздохнул и на какое-то время задумался.       — Все знают историю со стороны Персея, а не со стороны горгон. Но если ты поведаешь мне свою, то я смогу сочинить новую поэму и рассказать ее людям.       Она вновь нырнула в чистые озерные воды.       — В твоих словах есть истина, смышленый аэд. Не ускользнуло от моей проницательности и то, что твои порывы не лишены жажды славы. — Он хотел было возразить, но воздержался. — Боги Олимпа не скромны: наплодили героев, а обо мне и рассказать некому. А ведь, меж тем, было много всего… — в тоскующей ностальгии проговорила Эвриала, забираясь в свою аметистовую люльку. — Но прежде всего стоит начать с того, как горгоны такими стали…       Испокон веков мы, дочери Бурного Моря и Пучины, жили у подножья скал. У тех, о которые высокие волны бьются с невиданной силой. Там мы обращали воду в камень, в лунные ночи на берегу пели песни с тритонами, с нереидами водили хороводы. Тогда у нас еще не было змеиных хвостов, очи завораживали лишь воды, а волосы развевались на ветру. Медуза была самой младшей из нас, но самой красивой с шелковыми волосами цвета злата и розовыми щеками — с ее красотой могли посостязаться лишь нереиды. По коим был падок Посейдон. В одну из таких лунных ночей он положил глаз на Медузу. Ухаживания морского бога ей претили — сердцу Медузы были любы исключительно морские девы. Однако Посейдон отказ не принял и в следующую ночь пришел к ней с недобрыми намерениями. Она на сушу — он птицей; она искать спасения в храме Афины — и там он ее настиг. Сакральность места его вожделение не остановило. Он осквернил ее тело, осквернил храм, опорочил само действо, что создано сакральным! В тот день я не защитила свою сестру в первый раз.       Афина была в ярости, но против Посейдона пойти не могла, поэтому всем нам дала защиту, чтоб больше никто: ни бог, ни человек, ни птица, не мог нас осквернить. Превратила наши ноги и волосы в тех змей, что и сама на шее носит для отведения врагов, пальцы наградила острыми когтями, взгляду позволила не только воду в камень обращать и даровала безграничную свободу, дав крылья.       С благословеньем Афины ни один бог более нам был не страшен. Более того, мы сами стали почитаться некоторыми народами за высших божеств за превращения великанов в горы. Но великаны вымерли, и людям мы стали не нужны. Дабы не нести людям смерть, мы обосновались в самой высокой пещере одного из немноголюдных островов, куда бы никто из смертных не смог добраться. Наше отшельничество продолжались до тех пор, пока боги не посодействовали очередному отпрыску Зевса.       Горгоны спят крепко, спят днем. Персей воспользовался нашей уязвимостью и убил Медузу, отрезав ее прекрасную голову. Смерть сестры мы со Сфено почувствовали сразу и в одно мгновение пробудились. «Герой» сбежал как трус в шлеме-невидимке и крылатых сандалиях не иначе, как врученных Гермесом, еще одним отпрыском Зевса, если интересно. Я полетела вслед за Персеем, пыталась отыскать его, чтобы запить свое горе его кровью, но не смогла. В тот день я не защитила свою сестру во второй раз.       Сфено страдала по-своему. Она отправилась в странствия, обращала целые армии далеких земель глиной. Ее сила была слабее наших: я превращала в мрамор, Медуза в кремень, Сфено в прочную глину. Однако жестокость не подарила ей покоя. В конце концов она вернулась к родным утесам. Как прежде выходить к нимфам и тритонам она не могла — те ее взгляда чудовищно боялись и, только услышав шипение змей, бросались в воду.       В один день, когда я пришла примириться, ее уже не застала. Она была там же, куда мы положили тело Медузы, а позже и голову. Сфено отдала себя волнам, став еще одной могучей подводной скалой. В тот день я не защитила свою сестру в третий раз.       «Я ненавижу вас! Почему?! Почему вы так ничтожно слабы?! Я НЕНАВИЖУ ВАС!!!»       Мой вопль истошный перебивал шум волн, пока я обнимала недвижимые скользкие скалы. В тот момент я ненавидела себя за то, что не смогла их уберечь. Та ненависть не позволила мне примкнуть к сестрам, но позволила отсечь свои крылья и возложить коралловыми рифами к их ногам.       За это я здесь, обреченная на вечные муки одиночества в заточении.       Аэд внимательно выслушал и глубоко вздохнул.       — Это ужасно. Мне жаль… Жаль, что так сложилась ваша судьба. Но как ты могла уберечь Медузу от Посейдона? Как могла, будучи спящей, защитить от клинка Гермеса? И выбор Сфено сделала сама, без тебя. Хочешь ли знать, что я думаю?       — Что же?       — Возможно, Афина хотела вас защитить, но в действительности ее дар стал вашим проклятьем. Вы не могли больше смотреть ни на кого. Вы лишились не только врагов, вы лишились всех, кого любили.       Эвриалу это не на шутку задело. Она поднялась на своем хвосте над водами, грозно нависая над сидящим на камне смертным.       — Как смеешь ты, человек, называть мою силу проклятьем? — В порыве гнева оттого, что он назвал проклятьем единственное, что возвышало ее над другими, что стало неотъемлемой частью ее существа, и оттого, что сейчас она не могла за это превратить его красивое лицо в камень, велела: — Прочь с глаз моих долой!       — Я не хотел обидеть тебя…       — Прочь, я сказала! Иначе моей крови твоим друзьям не видать! — прошипела она еще раз. Стоило повторить погромче и не спускаться, чтобы он не уходил так спокойно, будто совсем не напуган.       Разгневанная унизительной жалостью от человека, она легла спать до наступления следующего вечера.       Ввечеру, как только открылся, горгоний глаз пал на плетеную корзинку на камне с фруктами и молоком. Самого аэда поблизости не было. Что-то еще там лежало, что было непривычно зоркому взору. Она нырнула в воду и осторожно подплыла поближе, чтобы разобрать.       — Цветок? — вслух удивилась горгона. Необыкновенной красоты белый цветок, подобных которому она прежде не встречала. — Аэд!       На зов тот скоро появился у озера.       — Ты хотел отравить меня? — спросила она вдруг невзыскательно, даже понимающе.       — Нет, конечно нет. Зачем бы мне?       — Ты положил к еде цветок, коего на свете не бывает. Кто его тебе дал? Гера? Чтобы отравить фрукты?       — Нет-нет, это обычная водяная лилия из пруда. Ты ее встречала, просто в немного ином виде: она раскрывается поутру, а к вечеру закрывается. Но ее действительно лучше не есть.       Только сейчас Эвриала заметила, что его светлые волосы были темнее обычного, а одежды липли к коже.       — Так ты полез за ней в пруд?       Он и сам над собой усмехнулся.       — Достать ее было непросто. Как и услышать — аромат довольно тонкий.       Правая когтистая лапа потянулась к белому цветку. Аккуратно, дабы не повредить тонкие лепестки, взяла и поднесла к носу. Водная лилия действительно источала нежнейший и неповторимый аромат с легким оттенком тины.       — Зачем же ты принес мне цветок, если его нельзя съесть?       И сам не зная, зачем, он потер ладони.       — Мне хотелось преподнести его тебе, потому что… кажется, эта лилия напоминает тебя.       Взгляд Эвриалы на хрупкий цветок был нежен, но слова остры:       — Она прекрасна и слаба. Думаешь, я такова?       — Нет-нет, вовсе нет, — поспешил заверить он, но тут же оборвался и сделал пару шагов в ее сторону. — Я хотел сказать, что не вижу в тебе того чудовища, что видят остальные. У чудовищ нет сердца, а я слышу, как бьется твое. Но это не значит, что ты слаба, нет, ты все же богиня. А водяная лилия… возможно, обычный земной цветок, но мне хотелось именно ее преподнести, чтобы выразить свои чувства, которые слишком сложны для слов.       Змеехвостая с застывшим удивлением смотрела то на водяную лилию, то на осмелевшего смертного. Ей цветы никто не преподносил — в лучшие времена забитый скот и девственных юношей. Эвриала же не прекрасная богиня Олимпа, ни Гера, ни Афродита. Ее пальцы — когти, а волосы — черные аспиды.       После долгой паузы размышлений она поблагодарила в своей манере:       — Твое подношение мне к душе, аэд, но я так и не узнала твоего имени.       — Оминис, — коротко ответил он.       — Оминис. Красивое имя. Достойное такого аэда, как ты. — С тем она вложила ему в руку цветок, подползла к одной из статуй и вытащила из ножен клинок.       — Знаешь, в чем заключается секрет горгон? — спросила она. — Исцеляющая кровь течет лишь из одной руки, из другой — ядовитая, подобная яду с наших клыков. Если бы твоему другу каким-то образом удалось пустить мою кровь, он мог бы собрать не ту и убить тем свою сестру. Так что, можно сказать, ему повезло с тем, что я обратила его в камень. — Она обернулась на Оминиса. Тот, словно почувствовав это, под ее взглядом съежился. — И с тем, что у него есть такой отважный друг, как ты. Я не хочу держать тебя в заточении. Тебе еще предстоит подарить миру поэмы обо мне. Когда прольется моя кровь, не страшись вопля; меня обуяет ярость — не страшись и ее. После я уползу глубоко в пещеры, чтобы ты мог вернуть к прежнему облику своего друга. Вам будет лучше уйти как можно скорее.       Сказать, что он был поражен, не сказать ничего: растерянный стоял с открытым ртом и, зная столько слов, не знал, что сказать.       — Я… я… — Так и не закончил, заместо закивав. — Спасибо за твое великодушие, Эвриала. Я сделаю, как тебе будет угодно: моя лира споет о тебе.       Эвриала вылила из кувшина молоко и поставила тот, опустошенный, на камень. Легким разрезом кинжала кровь из ее руки выплеснулась. Те капли, что текли мимо кувшина, ударялись о камень и, обращаясь крохотными птицами с алыми хохолками, улетали прочь. Горгона завопила от боли; вопили и змеи. Крик ее был высок, оглушителен, напоминал соколиный, но отличался многоликостью.       В ярости она, взбешенная, заметалась по пещере, разбила несколько статуй, порывалась нанести смертельный когтистый удар единственному здесь живому, но вовремя опомнилась, вырвала из его руки водяную лилию и уползла в тоннели.

Черны, крючковаты, остры были когти, чудовищно рослы;

Держали белый цветок, вкруг хрупкие лепестки.

Так как же случиться могло, что свято творение земли

Кто-то горгоне вручил, чье сердце без жалости вовсе?