⚜ Песнь о героях и чудовищах ⚜

В городе этом, кроме родных, люди иных берегов не видали.

Не было шлемов у них; упражнений военных не знали.

Не снаряжали они отвесные рвы укреплениями;

Слушали пение птиц, праздно живя поколениями.

      Пронзительный вопль из далекой пещеры вновь взбудоражил горожан. Уж как месяц минул с похода войска Вукола и, вместе с тем, первого вопля. На площади толпились неравнодушные, требовали от старейшин ответов за пропавших отцов, сыновей, дочерей. Соломону было, за кого спросить, но должное воспитание не позволяло ему возлагать ответственность на других. Мужчина должен сам отвечать за свои поступки, даже если их последствием станет смерть от жала сбежавшей из Тартара мантикоры.       — Дядя! Дядя Соломон! — доносились надрывные крики из-за толпы.       Крепкий мужчина быстро прорвался через собравшихся зевак к племяннице и подхватил ту под плечо: страдалица едва держалась на ногах.       — Я велел оставаться дома, Анни! — Его строгость к ней всегда отличалась от строгости к племяннику, пусть и до болезни девица не уступала своему брату в проделках. Ох уж это северное воспитание изнеженных.       — Я должна!.. Должна рассказать, дядя!.. Пожалуйста!.. — все повторяла она.       — В дом. Прежде идем в дом, Анни.       По возвращении домой Анни поведала и про помыслы брата о поиске лекарства для спасения себя, и про помыслы Оминиса о спасении Севастьяна.       Впервые за много лет Соломону пришлось доставать из сундука свою старую кирасу и брать в руки повидавшее не одну битву копье.       Путь к пещерам был скрашен маками, но от бывалого воина не скрылась царившая в округе, несмотря на вечер, зловещая тишина: ни птиц, ни даже жаб в пруду. Проходил под сводом пещеры он осторожно, пряча торс за щитом, но крепко держа копье, чтобы в случае чего быть готовым к атаке. И каково же было его удивление, когда вместо мантикоры или другого какого чудища Соломон услыхал вполне не страдающий возглас своего племянника. Поспешил на голоса и подивился еще больше: десятки окаменевших в ужасе воинов, точно из сказаний о Медузе. Под впечатлением от увиденного он и не сразу заметил среди них живого Севастьяна, в благодарности обнимающего своего друга. Одно поражение затмилось следующим: вопль в этот вечер нес для смертных благую весть, а не траурную.       — Сын! — счастливо окликнул Соломон. Севастьян наконец заметил его. — Твоя сестра места себе не находит! Думала, вы оба на другом берегу реки Стикс.       — Дядя Соломон! Мы нашли лекарство для Анни! — В руках у него был на вид обыкновенный глиняный сосуд.       Соломон грозно свел свои кустистые, местами поседевшие брови.       — Что же, этот юнец смог одолеть горгону Аполлонова лирой? — без скепсиса, с искренним удивлением глянул он на юношу, которого на его родине сбросили бы со скалы еще в младенчестве.       — Нет, он договорился! — все восторгался Севастьян. — Горгона сама дала своей крови на спасение!       — Да, и нам стоит с этим поспешить, — подтвердил это безумие Оминис.       Одним взмахом тяжелой руки Соломон выбил из рук племянника глиняный сосуд. Севастьян в ступоре смотрел на то, как лекарство для сестры, полученное таким трудом, с легкостью разбивается, а когда бросился на колени собирать хотя бы ничтожные капли, те принялись улетать из-под рук красноглавыми птичками.       — Наивные глупцы! Кровь чудовища не может нести жизни, она несет лишь смерть!       — Эта кровь обратила меня из камня обратно в человека! — на грани срыва парировал ему Севастьян. Поднимаясь с колен, он уже свирепел.       Но упрямый спартанец продолжал стоять на своем:       — Чудовища на то и чудовища, чтобы водить за нос — уж явно не помогать! Ладно он, а что же ты, Оминис? — предъявил он второму. — Думаешь, боги поручили бы тебе убивать, если можно было договориться?!       Севастьян не дал ответить:       — Ты уничтожил единственное, что могло спасти Анни! Ты убил ее, дядя! ТЫ!       — Я спас ее от твоего безрассудства! Того же, что погубило ваших родителей!       Слово за слово, меж родственниками завязалась драка. Два поколения схлестнулись в смертельном поединке. Один с мечом, другой с копьем. Призывы остановиться терялись в глухих ударах меча по древку, звонком лязге наконечника копья по щиту.       Вдруг лезвие полоснуло по старой смуглой руке; ржавое копье задело ухо младого. Пролилась первая кровь обоих. Выносливость у пожилого воина была уже не та, поэтому он решил закончить все враз за один ловкий выпад. И у него бы то вышло, если бы из тени не последовало зачаровывающего шепота. Соломон отвлекся всего на мгновение, повернул голову, но тем подставился под удар. Как некстати, голову не защищал любимый шлем, — и потекла по темным прядям кровь. Пал на колени, после и вовсе прильнул щекой к камню, да так больше и не поднялся.       Рука, впервые принесшая смерть, не смогла более держать меча. Не о таком исходе грезил Севастьян, но прошлого не воротить. Он стоял в сторонке, торопливо оправдываясь не то перед другом, не то перед самим собой.       — Одного, — прервал вдруг холодный голос из темноты — горгона. — Крови с твоих губ хватит, чтобы спасти только одного. Решай да поскорее: дядю или сестру.       Не терпелось ему, хотелось тут же сорваться к Анни, коли оставался хоть малейший шанс, но он не мог не спросить:       — Оминис?..       — Все в порядке, иди!       Тогда побежал через поля цветочные, через реку бурную, через леса, виноградники, дома, огороды, площадь вымощенную к родному дому.       — Севастьян! — вскочила с табурета сестра. Все это время ждала, надеялась на его возвращение.       — Анни!       Подскочив к ней, он порывисто поцеловал в губы. Поцеловал по-братски, что после долгой разлуки не казалось неправильным. Переменилось что-то внутри нее, дышать вмиг легче стало. Она отстранилась, растерянно смотря в глаза, — Севастьян объяснился:       — Испил крови горгоны…       Сначала ее веки распахнулись еще шире, а потом, переполненная эмоциями, она кинулась ему на шею и поцеловала еще раз уже в щеку.       — Ты безумец, Севастьян! Истинно, безумец!       За общим смехом последовало напряжение.       — А что с Оминисом?       — С ним все в порядке, — повторил его же слова. Вина кусала — близняшка всегда это считывала.       — Точно?       — Да… С Оминисом да…       — А с дядей? — Севастьян молчал. Тогда повторила в тревоге: — Что с дядей, Севастьян?       — Дядя Соломон больше не вернется. — Все на острове, казалось, вмиг затихло.       Анни посмотрела на дверь, в окно с надеждой, что эти слова окажутся неудачной шуткой. Ее глаза заблестели в вечернем полумраке.       — Севастьян…       Ему пришлось поведать о том, что произошло в пещере. Севастьяну казалось, что правда на его стороне, но Анни принять его правду так и не смогла: собрала в котомку все, что имела: пару свитков, доставшихся от родителей, свежий хитон, фибулы, несколько монет и еды.       — Но Анни, я не хотел… Я виноват, прошу, прости меня! — молил он. — Куда тебе идти?       — Не знаю, посмотрю Афины… Как ты не понимаешь? После всего, что случилось, я не могу остаться. Я не могу больше смотреть тебе в глаза!       Она в считанные мгновения покинула дом, побежала по площади, но тело еще не оправилось от болезни, поэтому Севастьян быстро догнал и, преградив грудью путь, заставил посмотреть в бездны сожалений своих глаз.       — Пожалуйста, прошу, не уходи! Это все было ради тебя! Лишь ради тебя, Анни…       Но эти слова отразились на ней не благодарностью, а сокрушением, даже страданием. Не привычным физическим, а глубоко душевным. Однако она нашла в себе силы, чтобы оторвать глаза от пола и сказать сквозь стиснутые от боли зубы:       — Поэтому я и должна уйти. Ради меня ты стал чудовищем, Севастьян. Прощай.       Что-то в нем самом тогда надломилось. Больше он не предпринимал попыток ее остановить — смиренно смотрел, как Анни уходит к пристани, как часть его жизни уходит вместе с ней. Уже и глубокая ночь была, люди с улиц разошлись по домам, факелы потухли, а он все стоял на том же месте. Единственный, кто был обращен из человека в камень и из камня обратно. Только вот, в человека ли?

«Мне и поныне облака жгут ужасом душу.

Что, если бы без меня сложилась судьба твоя лучше?

Но как бы иначе могла ты с одиночеством стерпеться?

Кто бы от мук тогда, бедняжка моя, утешил тебя?»