В Тартаре не растут цветы

– Что это? Из руки в руку перекатилось соцветие красных семян. Невзрачные на первый взгляд, но в сумеречном свете — мутном из-за поднявшейся пыли, и все же свете — они переливались, налитые полупрозрачным соком. Семена напоминали миниатюрные драгоценные камушки. Разве что зарубцевавшейся коркой после своего многовекового томления в самых недрах земли они не были покрыты, а наоборот — пузырились на ладони гладкой выхоленной оболочкой. Какие-то из них проваливались сквозь пальцы и сыпались на пожухлую землю, а какие-то так тяжело вздувались, что лопались от малейшего давления и пачкали кожу багровыми кляксами; стекали на последнем издыхании после того, как оказывались из любопытства раздавленными, тонкими струйками по ребру длани к запястью, а с запястья каплями падали на колени, облаченные в ткань белой робы. Бутхилл дотянулся до его бледной лодыжки и примкнул к ней губами. Тихо, почти неотделимо от далекого разноголосого гула, он ответил, отстранившись нехотя и совсем-совсем слегка: – Гранат. Холодные и сухие поцелуи застудили кожу, а следом ее обожгла щетина. Аргенти равнодушно принял чужую ласку, не отнимая пытливого взгляда от незнакомых и оттого диковинных ему семян-самоцветов. «Гранат» — это путь к преображению. Это первоисточник метаморфоз. «Гранат» в одночасье стал непреложной истиной. Он стал постулатом и опорным камнем: на нем воздвиглось новое и совершенно иное воззрение Аргенти на подземное царство, по нему расползлась новая почва, а из нее взошли новые ростки, слабые ростки, беспомощные, немощные в мутном из-за поднявшейся пыли свете. До жатвы было еще очень далеко, но это уже послужило сносным началом. – Съешь, – сказал он, но не приказал, а лишь предложил, почти робко, почти своих собственных слов смущаясь и не переставая ластиться к чужим рукам. В мире мертвых ничего не хотелось. Ничто не увлекало его, ничто не могло завладеть его вниманием — только скукой страдал его разум день ото дня. Даже смены между ними были скоротечны и неуловимы за неимением божественных колесниц над головой, что отождествляли бы наступление темного и светлого времени суток, ведь подземье никогда не изменяло своей безжизненной неопределенности, которой повелевал единственный бог, не сознающий прелести всех этих простых вещей. Только лишь ради своего нового гостя местный царь перестал омрачать каждый закуток и позволил появиться свету — ненастоящему, и все же свету. Аргенти был благодарен, но в мире мертвых ничего не хотелось — даже есть, и даже «гранат». Взамен на щедрое предложение властителя, которому отныне подчинялся, он только огладил его колючую щеку, и тот содрогнулся, словно это прикосновение достало до самого его нутра. – Если съем, что будет потом? – прорезался тоскливый голос из его уст, уже несколько месяцев как нетронутых даже самой неправдоподобной и скудной имитацией улыбки. Ненадолго Бутхилл замолчал — так, что все вокруг стихло, прежде чем дать ответ: – Ничего. Сок на ладони застыл, а тот, что оросил его одежду — впитался и обратился грязными разводами на однотонном полотне. – Тогда ешь и ты, – мягко велел он, наблюдая за тем, как трепещет кадык его царя, скользя то вверх, то вновь вниз. Не дожидаясь ответа, Аргенти протянул вперед кисть, бережно сжимавши в кулаке горсть семян. Он раскрыл его, растопырив пальцы, и Бутхилл охотно припал ртом к тому, что осталось от фрукта, собирая губами все, до чего мог дотянуться. Тычась в центр ладони носом, как пес, готовый и жаждущий испить из нее то, чего нет. Как будто «гранат» — это путь к преображению. Как будто это первоисточник метаморфоз. Рот властителя подземного царства оказался неожиданно пылок и горяч — его язык, подобно всклокам жертвенного огня, оказался неожиданно тороплив и жаден. Властитель подземного царства оказался неожиданно голоден даже до несчастных крошек, до миниатюрных драгоценных камушков, источающих сок, похожий на кровь. До нежных рук, позволяющих ему с них есть — настолько, что уже не разбирал, где лижет опять и снова, и ласкал прорези линий на ладони, давно вычищенных им же до влажного блеска. Тогда Аргенти, жалея своего некормленного царя, обхватил его челюсть, и мокрыми пальцами, оттянув губу, протолкнул оставшиеся семена ему в рот. Бутхилл разомлел совсем. Без остатка. Зубы, чтобы не прищемить, сжимал едва, а только потом, раскусив, все глотал. Он разомкнул губы и отпустил чужие пальцы нескоро, но даже так, казалось, все еще был недоволен — и жался своим телом. Жался к его телу. Искушенный своим растущим интересом, Аргенти осторожно откинул полы его одеяния и обхватил рукой мягкий член. – Не играй со мной, – сказал он сурово. – И не думал, – одними очертаниями искривленных игриво губ прошептали ему в ответ. Раздался задушенный, жалобный стон. Аргенти поспешил пригладить того по растрепанной макушке и по сильным плечам, что из-за него сотрясались почти что в плаче, пока он пытался распробовать новые ласки. Под пологом вязкого воздуха даже на их большом бархатистом ложе становилось тесно и душно. Загустевала слюна во рту, костенели ноги вдоль от случайно оголившегося бедра и до той одной мимолетом целованной царем лодыжки. Сами его блуждающие по плоти Бутхилла руки погрязали в нем, и движения замедлялись — только душистое благоухание шеи Аргенти, ничуть не потерявшее своего стойкого цветочного аромата, словно впитав в себя свежесть полученного в дар «граната», унимало терзания царя. Он лениво выцеловал след по взмокшему виску, держа чужую голову близко-близко к своей груди. Околдованный и избалованный, царь ничуть не противился — только льнул, и льнул, и льнул. Льнул послушный, взбудораженный, пьяный — пока не испустил последний слезливый стон. Пока не позволил себе отчаянно всхлипнуть, а затем, наконец, кончил, всем телом трясясь, всем своим существом — покоряясь. Впервые Аргенти почувствовал себя в подземье спокойно — лишь сумев усмирить единственного здешнего бога. «Гранат» был путем к преображению. Это был первоисточник метаморфоз.