Dominus

В старом тренировочном зале воздух по обыкновению пропитан запахами густого по́та, застоявшейся пыли и прелой кожи боксёрских «груш», перед одной из которых стоит Чонгук, вкладывая всё накопившееся за последние недели напряжение в каждый удар. Кулаки, обмотанные красными эластичными бинтами, со свистом врезаются в плотную кожу, тело двигается с отточенной грацией, отдаваясь приятной ноющей болью в мышцах. С недавних пор изматывающие тренировки стали для него единственным способом вытравить из себя удушающие мысли, не покидающие его голову ни на секунду, и ему всё чаще начинало казаться, что избавиться от них возможно только, если вышибить себе мозги. — Так и знал, что найду тебя здесь, — внезапно раздавшийся знакомый голос того, кто являлся причиной его нынешнего состояния, заставляет замереть с занесённым в воздухе кулаком. — Ну привет, — усмехается Тэхён, проходя вглубь помещения, попутно скидывая с себя тёмно-коричневое длинное пальто. — Мне сказали, ты готовишься к соревнованиям? — Кто-то должен заменить Сухо́, иначе в общем командном зачёте мы потеряем в баллах, ещё и штрафной получим из-за не выставленного участника, — отвечает Чонгук, возобновляя монотонное нанесение ударов, стараясь делать это с непроницаемым выражением лица, за которым на самом деле скрывается невысказанная тоска. Как же сильно он, оказывается, скучал… — Почему этим "кто-то" должен быть именно ты? — с любопытством интересуется Тэхён, становясь напротив. — Потому что у меня подходящая весовая категория, — не отрываясь от своего занятия, отвечает Чонгук. — Я знаю параметры всех твоих действующих бойцов — подходящей весовой категорией обладаешь не только ты, Гу, — хмыкает Тэхён, скрещивая руки на груди. — Дело ведь не в этом? Конечно же, нет, и Тэхён знает это лучше, чем кто-либо другой. Ему даже не нужно отвечать, потому что причина и без того очевидна им обоим — всякий раз, когда Чонгук не может с чем-то справиться, он непременно сбегает на арену. — Зачем ты пришёл, хён? — прекращая истязать бедную «грушу», а заодно и собственную голову, наконец-то удостаивает его своим усталым взглядом Чонгук. А лучше бы «не», потому что сто́ит ему встретиться с этими глазами, как вся выстроенная внутри него броня начинает медленно рушиться. Он и не думал, что подвластен чужому присутствию рядом с собой настолько сильно... — Нам нужно поговорить, — озвучивает Тэхён причину своего прихода. — Я сдаюсь, Чонгук, и готов принять всю ответственность за случившееся на себя, только перестань бегать от меня и вернись домой. И в этом весь Тэхён — всегда прямой, всегда честный, всегда готовый взять на себя больше, чем должен. Это заставляет Чонгука чувствовать себя последней скотиной, будучи тем, кто всё время позволяет своей гордости и упрямству затмевать то, что действительно важно. Он ощущает, как внутри всё сжимается — от вины, от боли, от желания просто шагнуть навстречу и сказать: «Я тоже сдаюсь». Однако после недолгого красноречивого молчания он говорит совсем другое. — Поспаррингуемся? — предлагает, избавляясь от пропитанной по́том майки и шагая в сторону небольшого ринга в центре помещения. Он знает, что пожалеет о сделанном предложении, но всё лучше, чем дать втянуть себя в разговор, участвовать в котором у него пока нет никакого желания, а возможно, и смелости. Тэхён смотрит ему вслед, поджав губы, и совсем некстати задерживает взгляд на блестящей от бисеринок пота спине и прилипших к задней части шеи коротким тёмным волоскам. Блядство! Когда-нибудь эта слепая одержимость лучшим другом доведёт его до ручки! — Ты же понимаешь, что рано или поздно нам придётся поговорить? — встряхнув головой, он предпринимает ещё одну попытку завязать разговор, ради которого шёл сюда. — Переоденься во что-нибудь из моего, вещи в шкафчике, — как ни в чём не бывало продолжает игнорировать его слова Чонгук. Тэхён обречённо вздыхает, потирая пальцами переносицу. Очевидно, разговаривать с ним никто не собирается, но и он отступать от своей цели не намерен. Одарив Чонгука недовольным взглядом, он скрывается за дверью раздевалок, где без особого труда находит подходящие спортивные шорты и, наскоро переодевшись, возвращается обратно. — Я не в лучшей форме и не разогрет, так что постарайся не убить меня, — иронизирует он, пробираясь между канатами на ринг и принимаясь наматывать на руки такие же красные эластичные бинты. Чонгук, до этого увлечённый шнуровкой своих самбовок, поднимает голову, чтобы ответить, но застывает взглядом на оказавшемся перед ним полуобнаженном Тэхёне. Его подтянутая фигура, которую он видел бесчисленное множество раз, которую знал буквально наизусть, сейчас отчего-то вызывает в нём не привычное спокойствие, а тревожное, почти болезненное волнение. В эту самую секунду она кажется ему непозволительно притягательной и манящей, вызывающей фантомное покалывание на кончиках пальцев от необъяснимого желания прикоснуться, провести ими по рельефным изгибам, по совершенным пропорциям… — Чонгук? Ты меня слышал? — уточняет у него Тэхён, продолжая своё занятие. — Кхм, да, — судорожно вздохнув и прокашлявшись, Чонгук спешит отвести взгляд в сторону. — Сегодня только работа в «клинче». Но отвлечься не получается. Его взгляд, будто магнит, снова тянется к Тэхёну. Он украдкой, словно какой-то робеющий мальчишка, наблюдает, как тот ловко и уверенно орудует бинтами, отточенными движениями обвивая ими длинные красивые пальцы. Чонгук знает эти руки до мельчайших деталей — они касались его сотни раз в самых обыденных моментах. Но почему сейчас он хотел, чтобы они касались его совершенно по-иному?.. — Начнём? — закончив, спрашивает Тэхён, заставляя его вынырнуть из глубин непрошенных фантазий. — Ага, — кое-как выдавливает из себя Чонгук, стараясь не смотреть в сторону друга. — Всё в порядке? — наклоняется к нему Тэхён, пытаясь заглянуть в глаза. — Да, всё отлично, — инстинктивно отшатывается Чонгук и, отзеркалив его позу, становится в такую же стойку. Он уже сотню раз успел пожалеть о своём необдуманном предложении, но пути назад, увы, нет, потому чем скорее они начнут, тем быстрее Чонгук сможет избавиться от навязчивых мыслей, заполонивших его голову. Глубоко вдохнув в попытке сконцентрироваться, он делает шаг вперёд, начиная манёвр. Тэхён не отступает, позволяя чужим рукам захватить себя сначала за затылок, а затем и за шею. Чонгук, прижав локти к груди, наклоняет корпус чуть вперёд, вдыхая до боли знакомый и притягательный аромат цветочно-цитрусового лосьона, который Тэхён использует вместо парфюма. Дьявол! Его не должны отвлекать подобные вещи! Стараясь удержать равновесие, Тэхён просовывает свои руки между их телами, чтобы освободиться и перенять контроль, на что Чонгук смещает вес на переднюю ногу, пытаясь потянуть его вниз, однако Тэхён, почувствовав это намерение, разворачивает корпус и ставит стопу между его широко расставленных ног. И от столь близкого, почти интимного расстояния и обжигающего жара чужого тела у Чонгука буквально перехватывает дыхание, пульс резко скачет вверх, а внизу живота возникает тяжёлое, тянущее ощущение — слишком явное, чтобы остаться незамеченным Тэхёном. Боже, блядь! Какого хуя?! Почему происходящее так его возбуждает? Он сошёл с ума? Или это всего лишь последствия банального недотраха? — Если хочешь утянуть соперника вниз, не позволяй ему найти угол для уклона, — хрипло произносит Тэхён, намеренно опаляя своим горячим дыханием чужую покрасневшую щёку и, не теряя времени, проводит захват, занимая позицию сбоку. — Соберись, — многозначительная ухмылка и блестящий с поволокой взгляд, которыми он одаривает Чонгука, выглядят как вызов, как обещание неминуемой провокации, от которой не скрыться. Чонгук стискивает зубы, пытаясь взять себя в руки. Не сопротивляясь, он принимает смену позиции, начиная работать над выходом из «клинча» — лёгкий толчок бедром, шаг назад и снова вход. На этот раз он меняет угол, заходя чуть сбоку, и вместо прямого захвата шеи, проводит руку под плечо Тэхёна, фиксируя его корпус в плотном полузахвате. Тот реагирует мгновенно — правая нога назад, разворот корпусом и он снова уходит из зоны давления, однако Чонгук тут же оказывается рядом, не давая ему пространства для дальнейшего уклона. — Уже лучше, — признаётся Тэхён, глядя на самодовольно искрящиеся азартом и адреналином глаза Чонгука. — Но ты оставил левую сторону открытой, — он резко смещает корпус и проводит локоть вверх, вынуждая своего оппонента разорвать захват. Чонгук чувствует лёгкий укол разочарования от внезапной потери контакта. Он делает шаг назад, восстанавливая стойку, а затем уходит в «клинч» заново — теперь уже с захватом за корпус. Капли пота стекают по вискам, дыхание сбивается, а манёвры становятся более резкими и быстрыми. Тэхён чувствует, как Чонгук усиливает давление, из-за чего ему приходится опустить свой корпус ниже, уводя вес на заднюю ногу, сделать лёгкий поворот бёдрами — и вот он уже вновь оказывается сбоку, скользит локтем вдоль рёбер Чонгука, заставляя того ослабить хват. — Не забывай про нижнюю линию, — наставляя, Тэхён касается коленом чужого бедра, намекая на возможность подножки. Однако Чонгук вместо того, чтобы считать его намёк и сместиться чуть в сторону для дальнейшего перехвата за корпус, замирает каменным изваянием, ощущая, как горит кожа в том месте, где его бедро соприкасается с коленом Тэхёна. Он чувствует, как всё тело напрягается ещё сильнее, будто в ожидании чего-то, что не должно случиться, но уже происходит. Тэхён же, не меняя позиции, задерживает движение чуть дольше, чем нужно и надавливает коленом ещё сильнее, увеличивая площадь соприкосновения их тел. — Ты должен сместиться вправо, Гу, — догадавшись о причине его заминки, Тэхён с дразнящей ухмылкой решает сам направить Чонгука по нужной траектории, умещая одну руку на внутреннюю сторону его бедра. И это становится той самой последней каплей, заполнившей чашу выдержки и без того взвинченного Чонгука, который, пытаясь отстраниться, делает неосторожное движение назад, и в следующую секунду теряет опору. — Чонгук! — единственное, что успевает выдохнуть Тэхён, прежде чем они, сплетённые в плотном узле рук и ног, валятся на маты. Несколько мгновений они просто лежат, сбивчиво дыша и сверля друг друга глазами, в которых с самого начала горел далеко не соревновательный азарт, а неподвластное контролю, оставляющее терпкий привкус близости, желание. — Нет, ты, блядь, реально неисправим, — с хрипотцой срывается с губ Тэхёна и он, перекатившись, одним резким движением оказывается сверху на не успевшем среагировать на его выпад Чонгуке. Воздух вокруг вмиг становится слишком плотным, слишком наэлектризованным, пропитанным невысказанными чувствами, готовыми вырваться наружу в любой момент. Тэхён чувствует жар не сопротивляющегося под собой тела, заворожённо следит за вздымающейся грудью, ощущая, как учащенно бьётся чужое сердце, вторя его собственному. Его взгляд зачарованно скользит по лицу напротив, непозволительно долго задерживаясь на влажных, приоткрытых от частого дыхания губах. — Интересно, в какой именно момент тебе надоест эта нахуй никому не нужная и показная бравада? И как долго ты ещё сможешь так безуспешно притворяться? — вдруг со всей серьёзностью спрашивает у него Тэхён. Чонгук и сам хотел бы знать ответы на эти вопросы, как и на множество других, которыми задавался такое же множество раз, например: «Что такого сложного признаться хотя бы самому себе, что он больше не видел в Тэхёне просто друга?» и «Что толку отрицать очевидное, если он больше не мог, а главное не хотел реагировать на него так, как прежде?». Это безжалостное, яростное неприятие своих же чувств, подобно яду, отравляло его изнутри. Но он терпел — с присущим ему упрямством и непоколебимой верой в то, что так лучше, так правильнее. Но оказалось, что даже у его упрямства и терпения есть предел, который заканчивается ровно там, где начинается Тэхён. — Не надо, — предупреждающе шикает Чонгук, когда тот, склонившись, оставляет между их лицами жалкие миллиметры. — Почему? — шепчут ему прямо в губы. — Ты же хочешь, я вижу. — Хён, я … — Блядь, не начинай! — раздражённо прерывает его Тэхён. — Сука, я ведь тоже не железный, Чонгук! — выпрямившись он смотрит на него так, будто хочет испепелить взглядом всю эту нерешительность и страх, всё это наигранное отчуждение. — Тэ… — Завали! — рявкает на него Тэхён, с силой вдавливая колени в его рёбра. — Видит Бог, не за этим я шёл сюда, но с тобой ведь по-другому нельзя! — выпаливает он, стараясь унять дрожь в голосе от разрастающейся внутри злобы. — Ты хоть представляешь, каково это — столько лет безответно любить, не навязываясь, не прося и не ожидая ничего взамен? Знаешь каково, когда твою любовь отвергают, не желая принимать? Знаешь, что значит изо дня в день сходить с ума от ревности и безысходности? Умирать от осознания собственной никчёмности и невозможности изменить хоть что-то? Не знаешь?! А я, блядь, знаю! — он сжимает кулаки, чтобы удержать рвущийся наружу крик отчаяния. — Но знаешь в чём самое дерьмо, Чонгук? Что всего этого, оказывается, могло и не быть! Что всё могло быть совсем иначе, не будь ты сраным трусом! — он резко замолкает, буравя распластанного под собой парня колючим взглядом. — Если бы ты хоть раз намекнул, что мои чувства взаимны. Один сраный намёк, Чонгук! — его голос сквозит яростным разочарованием, заставляя сердце Чонгука пропустить гулкий, болезненный удар. — Я не знаю, почему ты молчал, и в душе не ебу, почему продолжаешь делать это даже сейчас? Но не думай, что я слепой. То, что между нами произошло, твоё поведение после, и даже твоё молчание сейчас говорят мне гораздо больше, чем любые слова, — он тяжело вздыхает, на секунду прикрывая глаза. — И всё же я готов и на этот раз наступить на горло своим чувствам и своей гордости, лишь бы ты перестал мучить себя. Ты ведь этого хотел, правда? — с горечью хмыкнув, он сканирует чужое лицо, уже даже сам не понимая, какие именно эмоции надеется там увидеть — сожаление, облегчение, смирение, признание. — С меня хватит, Чонгук. Я правда заебался, — отрешённо бросает он напоследок, поднимаясь. — Хуй ты угадал, хён, — и прежде, чем Тэхён успевает что-либо сообразить, Чонгук хватает его за запястье, валит обратно на жёсткий настил и впивается в него жадным, полным боли и невысказанного признания поцелуем. В одно мгновение пространство вокруг будто взрывается оглушительной тишиной, оставляя лишь глухой стук двух тел, снова рухнувших на маты, и звуки отчаянного поцелуя, которым Чонгук надеется сказать всё то, в чём ещё секунду назад не решался признаться даже самому себе. Он с силой кусает губы Тэхёна, размашисто лижет их языком, бесцеремонно проникает им всё глубже, получая в ответ такую же яростную бескомпромиссность, словно этим поцелуем они создают для себя новую реальность, в которой их чувствам наконец-то суждено быть услышанными, принятыми и прожитыми до конца. Дыхание сбивается, грудная клетка ходит ходуном, они цепляются друг за друга руками и ногами, будто боятся, что если отпустят — всё исчезнет. Губы саднит от покалывающей боли, железный привкус крови во рту переплетается со вкусом чужой слюны, но этот дикий, первобытный голод ничуть не утоляется — лишь разгорается сильнее и ярче. — Ты… — с трудом отстранившись, Тэхён тяжело дышит, глядя в глаза напротив, но не успевает закончить фразу, как Чонгук снова целует его, на этот раз чуть мягче, почти умоляюще, словно извиняясь, сдаваясь. Тэхён ухмыляется ему в губы, ликуя и взрываясь внутри разноцветным фейерверком от осознания происходящего. Он обвивает руками крепкую шею Чонгука, притягивая его ближе, позволяя доминировать, вести, сокрушить разом все выстроенные им барьеры. — Хочу… — вырывается у него с очередным хриплым стоном, когда одних поцелуев становится до обидного мало. Он слишком долго ждал этого момента. Слишком долго ждал Чонгука. — Тебя… сейчас же, — а ладонь скользит вниз по чужому животу прямо к паху. — Бляяядь… — сипит сквозь зубы Чонгук, подаваясь навстречу ласкающей руке. — В душ! — командует он, и они, не отрываясь друг от друга, целуясь и сбивая всё на своём пути, за несколько секунд добираются до заветной душево́й. Они врываются в неё, подобно двум диким зверям, обуреваемым лишь первобытным, животным инстинктом. Под струями обжигающей воды, которые обрушиваются на них с лёгкой подачи Чонгука, выкрутившего вентиль до упора, их губы сталкиваются в новом поцелуе — ещё более жадном, ещё более неистовом. Тэхён впивается пальцами в широкие плечи Чонгука, чувствуя, как тот с силой сжимает его ягодицы, наверняка оставляя на них багровые следы. Им нужно больше, теснее, жёстче. Они хотят друг друга каждой клеточкой, каждой натянутой струной своих тел. Сопротивление окончательно сломлено, оставлено где-то за порогом этой душевой, а здесь — лишь два встречных течения, столкнувшихся в слепой жажде обладания. Тэхён разрывает поцелуй первым и, чуть отстранившись, опускается на колени, прижимаясь губами к животу Чонгука. Он жадно присасывается к его прессу, оставляя мокрые дорожки на распаренной коже, заставляя Чонгука прерывисто вдохнуть от предвкушения, откидывая голову назад. От этого безумного вожделения и у самого Тэхёна перехватывает дыхание, вынуждая его спуститься ещё ниже, оттянуть край чужих спортивных шорт, освободить набухший член и с маниакальным удовольствием вдохнуть его пьянящий, терпкий запах. Не церемонясь, он сразу же обхватывает блестящую головку губами, начиная жадно посасывать, лизать, покусывать, проталкивать до горла, доводя Чонгука до срыва и потери контроля. Чонгук стонет, хрипит, выдыхает сквозь зубы все известные ему проклятия. Его тело содрогается в ритме жёстких, грубых движений. Он к такому совсем не привык. Обычно это он — тот, кто играет жёстко и грубо, тот, кто гонимый за собственными неуёмными потребностями, ломает и заставляет, чтобы получить желаемое. И осознание того, что Тэхён сам открывает ему дверь в мир его извращённых удовольствий, срывает все предохранители разом. Не выдержав, он обхватывает его голову обеими руками, направляя и усиливая напор. Чонгук буквально таранит чужой податливый рот, засаживая до самой глотки, наслаждаясь хриплым, задыхающимся кашлем. — Сука! — не вынимая члена, он смотрит на закатывающиеся от удовольствия глаза друга. — Тебе это нравится, да?! Тэхён ожидаемо не отвечает, его хватает только на бессвязные стоны и судорожное мычание, пока Чонгук продолжает безжалостно трахать его рот. — Нравится?! — рычит он зверем, оттягивая у корней зажатые в кулаках мокрые волосы. Тэхён молчит, только сильнее смыкает губы и расслабляет горло, отдаваясь во власть своих и чужих безумных, одержимых желаний. Собственный член давно изнывает, требуя внимания, из-за чего приходится покачивать бёдрами, прижимаясь пахом к мокрому кафелю на полу, в надежде получить хоть какую-то стимуляцию. Чонгук, заметив это, криво усмехается. Он с пошлым хлюпом вытаскивает член, оставляя на чужом подбородке дорожку слюны, смешанной с предэякулятом и, не дав Тэхёну отдышаться, вздёргивает его наверх, разворачивая к себе спиной. Тот, не сопротивляясь, упирается руками в стенку душевой перед собой, наклоняясь вперёд. — Фак! — не сдерживается Чонгук, когда Тэхён, подавшись назад, потирается своей задницей о его эрегированный член. Схватившись руками за ткань промокших шорт Тэхёна, он без особых усилий рвёт их на части и, проделав то же самое с такими же мокрыми трусами, оставляет их валяться ненужной кучей под ногами. Вид оголившихся ягодиц, соблазнительно блестящих под струями воды, окончательно срывает Чонгуку крышу. Он проводит по ним ладонью, оставляя на каждой красные следы от звучных, смачных шлепков. Тэхён протяжно стонет, выгибаясь и подставляясь под грубые ласки, распаляя обоих своей неуёмной, мазохистской жаждой получить ещё больше, ещё сильнее, ещё жёстче. Не в силах устоять, Чонгук рывком притягивает его к себе, впиваясь зубами в манящий изгиб шеи. — С-сссука… — вздрагивает Тэхён от внезапно пронзившего всё тело заряда удовольствия и боли. — Ёбаный псих! — закатывая глаза в приступе нереального возбуждения, он чувствует, как чужие пальцы с силой надавливают на его анус. — Будь моя воля, я бы выебал тебя прямо так, без подготовки, — рокочет Чонгук ему на ухо, проталкивая внутрь сразу два пальца. — Не сомневаюсь, — ухмыляется Тэхён, нетерпеливо подаваясь назад, и как только чувствует, что чужие пальцы начинают свободно входить и выходить, запускает руку между их телами. Нащупав набухший член, он приставляет его к своему входу. Чонгуку не нужны слова, чтобы понять, чего именно от него хотят, потому он, одним резким толчком сразу входит в Тэхёна на всю длину, заполняя его собой до самого основания. Рычащие низкие стоны, сорвавшиеся с губ обоих, смешиваются в один общий звук неистового удовольствия. — Пиздец… — выдыхает Чонгук, начиная раскачиваться бёдрами вперёд-назад. — Ёбаный. Блядь. Пиздец! Вода продолжает литься на них непрерывным потоком, в душевой становится нестерпимо жарко и влажно, воздух вокруг сгущается, пропитываясь тягучим запахом двух возбуждённых тел, не оставляя места ничему, кроме неприкрытой похоти и отчаянной потребности обладать, подчинить, присвоить. Тэхён ничего не говорит — не может. Всё его существо прямо сейчас сосредоточено лишь на невероятном наслаждении, разрывающем его изнутри. Он издаёт сдавленный стон от очередного сильного толчка и запрокидывает голову назад, ища хоть какую-то опору, пытаясь устоять на дрожащих ногах. Чонгук, почувствовав его состояние, усиливает напор, продолжая свой яростный натиск. Толчки становятся всё более жёсткими и грубыми, заставляя Тэхёна задыхаться и извиваться на таранящем его задницу члене. Не ослабляя хватку на бёдрах, Чонгук свободной рукой сдавливает чужое горло, перекрывая доступ к кислороду, доводя Тэхёна до грани безумного эйфорического наслаждения. Он трахает его отчаянно, неистово, с громкими шлепками своих яиц о мокрые ягодицы. Его кроет, выворачивает наизнанку оттого, насколько ему сейчас хорошо — как никогда и ни с кем. В голове пульсирует одно единственное слово — «мой»! И это буквально ошеломляет его, возбуждает, пугает, манит, опьяняет сильнее любого алкоголя, заполняет собой всё сознание и вытесняет все сомнения и страхи, все мысли о прошлом и будущем, оставляя место только настоящему — жаркому, безумному, абсолютно принадлежащему только им двоим. Тэхён хрипит, будто пытаясь что-то сказать, однако выходит лишь невнятное мычание. Чонгук ослабляет хватку на его шее, позволяя наконец-то глотнуть спасительный кислород, но тут же впивается в него жадным, нетерпеливым поцелуем. Тэхён, заведя руку назад, отвечает с таким же страстным желанием, цепляясь за его крепкую шею. Они оба ощущают приближение скорой разрядки. Ещё немного и их точно разорвёт на части от переполняющих нереальных ощущений. Чонгук чувствует, как чужое тело содрогается в конвульсиях, как Тэхён судорожно сжимает его внутри себя, задыхаясь от перехватывающих дыхание стонов. Собственный член горит и пульсирует, готовый вот-вот взорваться. — Сука! Сука! Сукаааа! — он издаёт утробный рык, увеличивая скорость толчков до неконтролируемой амплитуды, доводя себя до долгожданного пика, изливаясь горячей лавой в чужое нутро, пока Тэхён, содрогнувшись, кончает следом, еле удержав себя на разъезжающихся ватных ногах. Не сговариваясь, они устало падают на колени, не расцепляя переплетённых рук, позволяя воде смыть следы этой безумной страсти, а им — отдышаться и осознать случившееся, ставшее точкой отсчёта их новой, неизведанной реальности.