Dominus

Вот уже который день Сеул утопает в серой промозглой мгле, пленённый бесконечным дождём, обрушивающимся на город безостановочным потоком и превращающим улицы в мутные грязные реки, в которых отражаются лишь призрачные силуэты небоскрёбов, напоминающих могильные надгробия. Ветер, словно обезумевший зверь, швыряет обрывки листвы с голых деревьев, вызывая желание не просто закутаться в одеяло и никуда не выходить из дома, а забаррикадироваться, выпить что-то гораздо крепче горячего чая и надеяться, что солнце, если оно всё ещё существует, выглянет хотя бы на мгновение. Пейзаж — под стать состоянию Тэхёна, пробирающегося в эти секунды сквозь непроницаемую тёмную завесу из воды и ветра, будто оживший герой со страниц мрачного антиутопического романа. Каждый метр пути даётся ему с неимоверным трудом, но он должен успеть. Просто обязан, иначе… Иначе никак! Каким же безрассудством с его стороны было надеяться на то, что против Чонгука сработает хоть какая-то стратегия. Этот человек знал его слишком хорошо, чтобы он мог так самонадеянно рассчитывать на безоговорочный успех своего плана. Чонгук не заглотил наживку. И сейчас Тэхён мог лишь догадываться о причинах своего провала. Возможно, Джину удалось перехватить разговоры по зашифрованным каналам и получить информацию о реальном графике конвоя, который двигался без задержек, несмотря на «таможенную волокиту». А быть может, и сам Чонгук, воспользовавшись имеющимися контактами в портовой диспетчерской, узнал, что никаких задержек на самом деле нет и не было, а «внеплановая проверка» и неожиданно «сломавшаяся» фура — всего лишь отвлекающий манёвр. И пока Тэхён спокойно руководил своей частью операции, находясь недалеко от главного въезда в порт, члены «Лиги», бросив свой транспорт прямо на дороге, беспрепятственно пересекли канал на подготовленных заранее катерах, зайдя в нужный сектор с воды одновременно с прибывшим туда грузом. Тэхён вбегает на территорию терминала 13 в тот самый момент, когда ливень становится ещё сильнее, превращая асфальт в скользкое зеркало. Через распахнутые настежь ворота ему без особого труда удаётся разглядеть, как парни из «Лиги», скрывая свои лица под чёрными капюшонами и такого же цвета масками, уложив всю охрану замертво и взломав один из контейнеров, перетаскивают находящийся в нём товар на причаленные к берегу судна. Чуть поодаль от них, облачённый в неизменную кожанку, тёмные джинсы-карго и высокие армейские берцы на грубой подошве, стоит Чонгук. Вся его поза выдаёт очевидное напряжение, а глаза с осторожностью хищника сканируют пространство вокруг, пока в поле его зрения не попадает промокшая насквозь и медленно надвигающаяся на него фигура. — Назад! — голос Тэхёна тонет в рёве ветра и шуме работающих моторов. — Отойдите от груза, Чонгук! — он целится заряженным пистолетом, смотря ему прямо в глаза. Мгновенно среагировав на появление чужака, бойцы «Лиги» разом хватаются за свои автоматы, направляя их в сторону приближающегося к ним мужчины. Однако Чонгук, подняв руку, велит им опустить оружие. — Явился, — кривая ухмылка трогает его губы. — Решил лично посмотреть, как я забираю добро твоего хозяина? — Ты не понимаешь, во что вляпался, — Тэхён останавливается в метре от него, чувствуя, как влажная ткань одежды противно липнет к телу. — Да ну? — Чонгук заинтересованно склоняет голову набок. — Очередные скучные угрозы или на этот раз ты всё-таки выстрелишь в меня? — он делает шаг вперёд, намеренно подставляясь грудью под дуло чужого пистолета. — Просто оставь товар и уходи. У тебя есть не больше пяти минут прежде, чем сюда ворвутся те, кто, в отличие от меня, не станет церемониться, — Тэхён изо всех сил старается не выдавать собственной дрожи от того, как сильно из-за страха за Чонгука сводит его внутренности. — Пяти минут вполне достаточно, чтобы мы забрали ровно столько, сколько нам нужно, «господин советник», — пренебрежительно отрезает Чонгук, бросая короткий взгляд на своих людей, заставляя их работать быстрее. Тэхён раздражённо стискивает челюсти и прикрывает глаза. Пробиваться через упрямство Чонгука всегда было задачей невыполнимой. И сейчас это давно забытое, но знакомое чувство бессилия вытесняло из головы весь холодный расчёт, оставляя место лишь для выжженной паники. — Ты, блядь, реально не догоняешь или притворяешься?! — его голос срывается на отчаянный шёпот. Чонгук ничего не отвечает. Вместо этого он совершенно неожиданно и резко сокращает дистанцию между ними, перехватывает его запястье и с силой прижимает дуло пистолета к своему сердцу, вынуждая всех вокруг замереть и не понимающе уставиться на происходящее. Тэхён же остаётся неподвижен. Ни один мускул на его лице не выдаёт того, какой оглушительный хаос прямо сейчас творится у него в душе. Он лишь на секунду теряется от внезапной близости и родного запаха, от которого всё ещё предательски кружится голова и подкашиваются колени. — Стреляй, — просит Чонгук со всей серьёзностью, без вызова и показной бравады. — Давай же. Ты ведь так предан своим «хозяевам», так докажи это. Нажми на этот чёртов курок и получи очередную заслуженную медаль. Дождь хлещет по их лицам, смывая грязь, но не ту горечь, что скопилась между ними за эти годы. Тэхён смотрит в любимые до боли глаза и видит в них отражение собственной боли — той самой, которую они оба так старательно прячут за масками врагов. На несколько коротких секунд ему кажется, что он видит в них не ненависть и жажду расправы, а глубокую, кровоточащую обиду брошенного ребёнка и тихую мольбу: «Скажи мне, что всё это просто сон». — Чонгук, пожалуйста, уходи, — сглатывает Тэхён образовавшийся ком в горле. — Если ты вывезешь отсюда хоть один ящик, то собственными руками убьёшь тех, ради кого пришёл сюда. Ты просто дашь Паку повод устроить показательную бойню, и он под видом пресечения распространения несанкционированных препаратов, уничтожит каждого, к кому в дом попадёт хотя бы одна ампула. Рука Чонгука, всё ещё сжимающая чужое запястье, на мгновение слабеет, чтобы уже в следующее мгновение переместиться на шею и впиться в неё пальцами до синяков. Его взгляд мечется по лицу Тэхёна, пытаясь отыскать там привычную фальшь и отрепетированную заранее ложь. — Хорошая попытка, Dom, — презрительно выплёвывает он, обдавая его лицо горячим дыханием, пропитанным разочарованием и недоверием. — Ты просто хочешь, чтобы я ушёл ни с чем. Чтобы люди там продолжали умирать от последствий обычного гриппа из-за невозможности купить сраные антибиотики, пока твой хозяин гноит запасы на складах! — Да не будь ты таким упрямым ослом! — Тэхён свободной рукой хватает его за ворот кожанки, притягивая ещё ближе, так, что их губы почти соприкасаются. — Пак только и ждёт момента, чтобы ударить по тебе и твоим людям. Он выставит вас мародёрами и убийцами, посмевшими украсть последнюю партию жизненно важных вакцин для нуждающихся. Или того хуже: заявит, что «Лига» посягнула на «особо охраняемый объект государственной важности», поставив под удар национальную безопасность. И знаешь, что за этим последует? Объявление режима полномасштабной карательной операции. Он введёт танки в твои районы раньше, чем вы успеете причалить к берегу. Хватка на горле не даёт нормально дышать, но Тэхёну кажется, что кислород в этом порту закончился гораздо раньше. Он не сопротивляется. Напротив, инстинктивно подаётся вперёд, сминая пальцами мокрый рукав куртки Чонгука. Ледяная вода стекает за шиворот, но он чувствует лишь обжигающее тепло, исходящее от чужого тела — тепло, которое когда-то было его единственным домом, а теперь стало зоной отчуждения. — Назови мне хотя бы одну причину, почему я должен верить тебе?! — цедит Чонгук сквозь зубы, вжимая Тэхёна спиной в холодный гофрированный металл контейнера. — Да потому что… — выкрикивает он, но его голос тут же обрывается, теряясь в нарастающем гуле вертолётных лопастей. — Твою мать! — Чонгук резко разжимает пальцы, выпуская Тэхёна из своей хватки, когда сквозь стену ливня начинают пробиваться первые лучи поисковых прожекторов. — Парни, отставить! Уходим! — Мэд, мы же всё загрузили! Катера полные! — доносится чей-то отчаянный крик с причала. — Бросайте их! Они слишком тяжёлые, мы не уйдём от погони на гружёных! — рявкает Чонгук, перекрывая шум моторов. — Все на оставшийся пустой катер! Живо! Его люди замирают в недоумении, глядя то на него, то на ящики, которые теперь придётся оставить, но никто не смеет оспорить приказ своего лидера. Бросив уже заведённые, полные товара катера, они прыгают в единственный пустой скоростной бот, который ещё не успели забить товаром. Чонгук делает шаг в их сторону, намереваясь пойти следом, но в следующую секунду останавливается и переводит взгляд на продолжавшего стоять, прислонившись к контейнеру, Тэхёна. Он внезапно разворачивается и, дойдя до него, хватает его за затылок, заставляя смотреть на себя. — Я не знаю нахуя ты это делаешь, но не думай, что можешь вот так играть с моей жизнью и жизнями моих людей. Если это твоя очередная игра, клянусь, я сотру тебя в порошок. Тэхён не отводит взгляд, стойко выдерживая этот укор, который не мог опровергнуть здесь и сейчас. Он позволяет Чонгуку ранить его словами снова и снова, потому что где-то глубоко внутри знает, что заслуживает каждое из них. Чужие пальцы сдавливают его затылок до боли, их лица, застилаемые дождём, разделяют всего каких-то пару миллиметров. Тэхёна ломает от ощущения горячего дыхания Чонгука на своих губах и исходящего жара от его неровно вздымающейся груди, вызывающего неконтролируемое желание сократить это ничтожное расстояние и забыться в чужом тепле. Взгляды сцепляются, замирая друг на друге, и в этой секунде, застывшей между ударами сердец, читается не только старая незажившая рана, но и та неиссякаемая, отчаянная тяга, что всегда связывала их. — Уходи, — наконец произносит Тэхён хриплым, сдавленным от усталости голосом. — Ненавижу, — цедит Чонгук, скользнув взглядом по влажным приоткрытым губам. Его рука, непроизвольно поднявшись, желает коснуться чужого лица, но замирает в воздухе, сжимаясь в кулак, а затем с силой впечатывается в холодный мокрый металл контейнера. — Слышишь?! Ненавижу, блядь! — он с шумом выдыхает и, отстранившись, начинает пятиться назад. Тэхён до последнего смотрит за его отдаляющейся фигурой, постепенно исчезающей в завесе дождя. Он провожает его взглядом до тех пор, пока тень катера не растворяется в тумане над рекой. Когда первый луч прожектора освещает пространство вокруг, выхватывая его одинокий силуэт на причале, Тэхён уже не дрожит. Он медленно опускается коленями в грязную лужу и смотрит, как перед ним на воде мерно покачиваются катера, доверху набитые ящиками с медикаментами. Через несколько секунд к терминалу с визгом шин подлетают чёрные внедорожники. Тэхён отрешённо переводит взгляд на приближающихся солдат. В его голове уже готов сценарий, который они услышат от него: он прибыл раньше, сорвал погрузку и вынудил преступников бежать, бросив добычу. В конечном счёте Пак Сонджун получит свой товар целым и невредимым, а значит Тэхёну удалось выкроить для себя ещё немного времени в этом аду, чтобы завершить то, что когда-то начал.

***

— Сука! — голос, больше похожий на рык обезумевшего зверя, разрезает густой, пропитанный напряжением воздух. Чонгук резко вскакивает, поворачиваясь к бортам катера, и его кулак с глухим стуком врезается в железный поручень. Раз. Два. Три. Металл жалобно звенит от ударов, костяшки пальцев тут же разбиваются в кровь, но он не чувствует боли. Чонгук продолжает бить, вымещая всю ярость и бессилие, которые буквально разрывают его изнутри. Он злится. На Пака, на Тэхёна, на самого себя за то, что позволил Ему снова пробраться под кожу. За то, что каждый чёртов раз, оказываясь рядом с Ним, он теряет всякий контроль над собственным телом и разумом. За то, что Тэхён, даже будучи на стороне врага, заставляет его чувствовать так много всего — от острой, как бритва, ненависти до невыносимого, всепоглощающего притяжения, которое Чонгук никак не может побороть, как бы сильно не старался. — Сука, сука, сука! — кулаки беспорядочно таранят бездушное железо. Его парни, привыкшие к подобным приступам, лишь глубже вжимаются в сиденья, стараясь не смотреть, и по возможности даже не дышать. Никто не смеет останавливать его, потому что все знают, чем это может обернуться для каждого из них. Через несколько минут Чонгук останавливается сам. Его изуродованная, дрожащая рука замирает, повисая в воздухе над покорёженным поручнем. Он тяжело дышит, заглатывая холодный, влажный воздух, чувствуя в разбитых костяшках жгучую, пульсирующую боль, пробивающуюся сквозь адреналиновое оцепенение. Она постепенно возвращает его из хаоса эмоций в реальность. Чонгук, шатаясь, отступает от борта, опускаясь обратно на мокрое сиденье. Его тело, ещё секунду назад напряжённое до предела, теперь кажется ватным и чужим, заставляя чувствовать себя опустошённым, выпотрошенным этой неконтролируемой вспышкой. Обессиленный, он смотрит на свои окровавленные руки и прижимает одну ладонь к холодной, промокшей коже куртки на груди, ощущая под ней неровные удары сердца. Он вынуждает себя концентрироваться на внешнем мире: холодном ветре, запахе горючего, вибрации катера под ногами. Медленно, очень медленно, Чонгук отводит взгляд от своей раны и смотрит вперёд, в темноту. Катер тем временем постепенно замедляет ход, подплывая к старой, заброшенной верфи. Высокие ворота из коррозийного металла со скрежетом распахиваются, пропуская их внутрь, где в полумраке, освещённом лишь тусклыми лампами накаливания, царит атмосфера напряжённого ожидания. В центре полуразрушенного ангара в окружении нескольких десятков человек сидит Сокджин, сосредоточенно и с явной тревогой вглядываясь в монитор ноутбука перед собой. Звук открывающихся ворот и тяжёлые шаги по мокрому бетону заставляют его вздрогнуть и обернуться на шум. — Мэд! — вскакивает он с железного стула, срывая с себя ушную гарнитуру. — Ну наконец-то! Чёртовая погода окончательно вывела из строя всю аппаратуру. Я никак не мог связаться с тобой и был в шаге от того, чтобы послать к вам подкрепление. Он эмоционально жестикулирует, быстрым шагом семеня навстречу другу, но замирает, как только видит его состояние: промокшая насквозь одежда, разбитые в кровь руки и пустой, отсутствующий взгляд. Он переводит взгляд на остальных членов группы, один за другим молча сходящих на пирс и старающихся не смотреть ему в глаза. — Где груз? — голос Джина падает до не понимающего шёпота, когда перед его взором предстаёт абсолютно пустой катер. — И где остальные судна? — Тэхён был там, — коротко бросает Чонгук, проходя мимо него. — Как мы и предполагали, — Джин догоняет его, хватая за плечо, чтобы остановить. — Нам вовремя удалось раскусить его игру с фурой на мосту и ложным окном. Хорошо, что мы заранее позаботились о другом маршруте, ведущем к терминалу. Но вы ведь успели! Почему тогда вернулись с пустыми руками? — Потому что Тэхён сделал всё, чтобы я сам бросил этот чёртов груз! — рявкает он на друга и тот непроизвольно отступает назад, видя, как в чужих глазах вспыхивает уже знакомый, опасный огонёк. — Он убедил меня, что ублюдок Пак сожрёт нас вместе с этими лекарствами, если мы их заберём. И знаешь что?! Я поверил! Поверил, блядь! Ему! И весь наш план пошёл по пизде, потому что Ким Тэхён, как всегда, оказался убедительнее всех моих стратегий, а я… — он внезапно замолкает, не в силах продолжить. — Что «ты»? — с осторожностью спрашивает Сокджин, хотя ответ был очевиден и так, и не только ему одному. — А я смотрел ему в глаза и видел там не ложь, а грёбаную готовность сдохнуть, лишь бы мы ушли! — договорив, Чонгук резко разворачивается и направляется к противоположному выходу из ангара, оставляя за собой мокрые следы от воды и стекающей с рук крови. Ему жизненно необходимо как можно скорее оказаться дома, под горячим ду́шем, чтобы смыть с себя этот ебучий день, эту грязь и это мучительное ощущение чужого тепла, которое до сих пор жгло кожу даже сквозь несколько слоёв сырой одежды. Но оказавшись под долгожданными, почти кипящими струями воды, барабанившими по напряжённым плечам и саднящим костяшкам, он не сможет вытравить тот жар, что Тэхён оставил ожогом на его коже. Опираясь дрожащей рукой о скользкий кафель и до боли зажмурившись, он будет лихорадочно дрочить, пытаясь через физическую разрядку выплеснуть наружу скопившееся внутри безумие, и с каждым резким движением выстанывать Его имя, презирая себя за то, что Он — единственный, кто до сих пор заставляет его сердце биться громче и быстрее, а тело отзываться невыносимой, больной потребностью. Он — въевшийся в каждую клетку тела наркотик, от которого нет ни спасения, ни избавления.